Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |

Боги и Сволочь

Иван Светличный

Иван Светличный БОГИ И СВОЛОЧЬ
Кто из нас, поклонников и почитателей поэтического таланта Михаила Стельмаха, читая его огромную эпопею из жизни украинского села, вместе с тем не мечтал: а что, если бы Г. Стельмах, с его талантом и авторитетом, создал нечто подобное из жизни современного, сказал свое веское слово о нашем наболевшем и жарко! Разумеется, в наших мечтах не было и нет места словам упрека. В конце концов, какое мы имеем право упрекать писателю? Будем благодарны уже за то, что он создал для нас. Тем более, что попытка воспроизвести почти полувековую историю украинского села, попытка, что в украинской литературе не имеет себе равной, не была для М. Стельмаха бегством от современности. Зорким глазом художника М. Стельмах отбирал в прошлом только то, что не стало архивной пылью, а рос, менялся, превращался и так или иначе входило в наше сегодня. Так, Стельмахова эпопея - это наша история, наша жизнь, пролог к нашему сегодня. Мы не имеем права упрекать писателю, а все же... А все же, думали мы, как хорошо было бы услышать веское слово писателя о наше сегодня, о теперешнюю нашу борьбу за наше близкое, видимое завтра.
[...] В самом деле, сколько мы читали произведений об укрупнении колхозов, о реорганизации МТС, об изменениях в налоговой политике и т. д., и т. п., а нам все было таким обычным, известным и неинтересным, будто перед нами было не наша жизнь, а старая, бородатая история. Потому что в этих произведениях писатели брали на себя сугубо лікнепівську миссию, потому что герои их были не деятелями, а толкователями мероприятий партии и правительства, не людьми, а производителями определенных решений, ибо тот, кто интересуется общественной жизнью страны или хоть, по крайней мере, читает газеты, с первой страницы нового произведения мог пророческое отгадать последнюю.
В новом романе Г. Стельмаха нет ни упоминания, ни даже намека нет о взаимоотношениях колхозов и МТС, ни о необходимости укрупнить колхозы или реорганизовать МТС. М. Стельмах сознательно пренебрегает всеми этими производственными (как для художественной литературы), чисто «техническими» вопросами. Он берет глубинное, общественное, людинознавче - культ личности, атмосферу, созданную им, его враждебность принципам и морали нового социалистического общества - то, что впоследствии стало содержанием нашей жизни, нашей борьбы и легло в основу всех отдельных конкретных народно-хозяйственных постановлений. Вот почему хронологически вроде исторический роман М. Стельмаха злободневно звучит так, будто он написан о нашем сегодня.
Собственно, роман «Правда и кривда» не является историческим в точном и привычном смысле этого слова, хоть и несет в себе много временных примет послевоенной эпохи. В нем обостренно и прояснен много такого, что на то время не могло быть таким ясным и очевидным для героев произведения. [...]
[...] В решительных и воспалительных словах молодого Юрия Андроновича мы ясно ощущаем опыт 50-х лет, опыт борьбы с культом личности и его последствиями. Но таких условностей, таких исторических неточностей в романе «Правда и кривда» много, и трудно предположить, что это - досадные упущения писателя. М. Стельмах, очевидно, сознательно не особенно заботится о историческую достоверность и психологическую мотивацию отдельных событий, сознательно смещает временные признаки и переносит на страницы романа, вкладывает в уста героев опыт более поздних лет. Однако никто не докажет, что и в то время многие не мог уже так ясно видеть и думать.
И все же один такой эксперимент может нравиться, другим нет, но - опять же - упрекать писателю не приходится. Очевидно, что такая художественная условность делается сознательно, и решающим для нас здесь должен быть не историческая хронология, а результаты, полученные с помощью этой условности.
Вообще, по творческой манеры, относительно художественного видения мира, относительно поисков новых художественных форм в современной украинской прозе, кроме Г. Стельмаха, трудно назвать имя писателя, который бы менялся так быстро и так круто, который бы от первой до последней книги прошел такой большой путь поисков и развития. Если бы, не зная всей творчества М. Стельмаха, сравнить его «Правду и неправду» с «Большой родней», можно было бы подумать, что это произведения разных авторов, столь непохожие они за своими художественными особенностями.
Действительно, в подзаголовок к «Правды и кривды» не поставишь: «роман-хроника». От хронікальності «Большой родни» в последнем романе Г. Стельмаха не только ничего не осталось, но больше того - господствующей в нем есть высокая поэтическая напряженность, полностью противоположна хронікальності, хоть бы и художественный. Творческий метод М. Стельмаха, как он оказался в последнем произведении, многими своими приметами напоминает довженківську манеру письма; иногда влияние Довженко чувствуется прямо и непосредственно.
[...] Первые страницы Довженкової «Поэмы о море». Над Днепром высоко в небе самолет. Среди других в свое родное село, что скоро будет затоплен искусственным морем, возвращается генерал Федорченко. Здесь все необычное, величественное, возвышенное: и то, что генерал высоко над землей видит родной край крупным планом, без мелочного и обыденного, и то, что, возвращаясь домой после долгих лет, он будто осматривает всю свою жизнь, заключает пройденный путь.
Необычное подъем порождает и необычные слова. «Я бессмертна человек, - думает генерал Федорченко, глядя на голубые просторы, - и совершенно не важно, сколько микронных единиц времени будет существовать мое личное Я. Я бессмертна, счастливый человек, и то, что я чувствую, и то, что я делаю, - прекрасно...»
Мы еще почти ничего не знаем о генерале Федорченко - ни его характера, ни характера, ни обстоятельств жизни, но и с первого знакомства чувствуем: это величественная миг, мгновение высокого взлета, душевной кульминации, такие минуты не часто бывают в человеческой жизни.
Такая особая, чисто довженковская творческая манера писании. Писатель, так сказать, с ходу бросается в бой, вернее, начинает с самого боя, с его разгара, минуя все подступы к бою.
[...] Таким же обобщенным, лишенным конкретных признаков является и восприятие героями окружающего мира. Что видит генерал Федорченко из кабины самолета? Степи? Родные просторы? Реки? Нет.
«Он не видит уже под собой ни Киевщины, ни Харьковщины, ни Запорожье, только целую планету, закутанную легким голубым маревом.
И всех, кого он любит, весь народ, что где-то работает под ним внизу, он обнимает, пролетая над ним, - как будто низко ему кланяется».
[...] Возвращения с войны - для каждого человека необычное событие, и не удивительно, что Марко Бессмертный возвращается в то время, когда природа соединила «небо и землю, как даже бог не мог соединить душу и тело». Он так неотрывно сливается с природой, что не знает, «где начинается и где заканчивается белый нерозвійний вселенная и где ты находишься в нем». Все предстает перед ним в крупных, космических масштабах. «Теперь ничего мелкого не было и не хотело быть в природе», - говорит писатель, а мы понимаем, что это также и душевное состояние Марка Бессмертного, который видит лишь «титаническая беспредел снегов и облаков» и чувствует всю глубину творения такой красоты».
И такие минуты высокой возвышенности и величественного восприятие природы случаются у Марка Бессмертного не раз и не два. Часто у него перед глазами в прекрасной единства двигались земля и небо, а мысли выхватывались за их венца», занимая важнейшие события нашего времени, самые общие вопросы философии: и о судьбе цивилизации, и о смерти и бессмертии, и о правде и кривде, и о прекрасное и отвратительное...
Такая художественная атмосфера всего романа Г. Стельмаха, и не один Марко Безсмертный выступает в нем философом. Большинство героев, которым автор симпатизирует, ни, которых он страстно любит, думают и говорят не столько о свои мелкие нужды или обыденные дела, сколько о смысле и красоте жизни, о добре и зле, творимые людьми.
Такая художественная атмосфера романа, и Г. Стельмах говорит о своих героев возвышенно, обобщенно, эпически, торжественно, как другие говорят лишь об исторических деятелей. Лучшие страницы романа, написанные в таком стиле, можно читать и перечитывать как высочайшую поэзию. [...]
У другого писателя такой высокой поэзией бывают обозначены только запев или кульминация. У Стельмаха это - обычная страница, которых в произведении немало.
Такая обобщенность художественного отображения, когда писатель заботится не столько об отдельных событиях и личностях, сколько о общее настроение и положение страны, позволили Г. Стельмаху насытить свой роман значимой и острой социальной проблематикой. Прямо и откровенно, без разного обычного в таких случаях словесного тумана пишет он и о сиротские драмы, и о запущенность или вовсе отсутствие демократии в колхозах, и о налоговых притеснения, и о наибольшее зло нашего времени - бюрократию, и о многих других досадных, но, к сожалению, реальных вещей, о которых другие говорят шепотом и с оглядками, опасаясь, как бы чего не случилось. М. Стельмах говорит об этом в полный голос, резко и бескомпромиссно, и такое гражданское мужество его следует отметить как величайшее достоинство романа.
Чтобы читатель имел некоторое представление о степени общественной остроты романа, достаточно привести болезненные слова Марка Бессмертного, которые он говорит секретарю райкома: «Верно, что первая заповедь - является первой, но когда мы, как и о первой, заговорим и о втором - о хлебе насущном на столе земледельца?
Об этом мы как-то стыдливо молчим, потому что кое-кому приходит в голову, что это собственнические тенденции, пережитки. А хлеб - еще никогда не был пережитком!.. Каждый председатель колхоза, руководство перед первой заповедью слышат истинно страх божий, а перед второй - некоторым и за ухом не чешется: за это строгача не влепят, на суд не позовут, страха не нагонят... Что же остается делать земледельцу, когда после жатвы он все свои трудодни выносит из кладовой в одном мешочке или сумке? Или пухнуть с голода, или как-то выкручиваться и лукавить, роняя свое достоинство и сердце... Вот и он начинает выкручиваться, как может, как умеет: один, что видит, то и ворует по ночам с колхозного поля и даже не считает это воровством; второй, согнувшись в три погибели, прет на базар овощи и становится рядом с перекупкой или сідухою не гордым земледельцем, а зіщуленим мішконосом; а третий бросает землю и ищет где певнішого куска хлеба, хоть с сторожування, будь оно неладное... вот Так и черствеет, и озлобляется земледельческое сердце черствеет без его ласки земля [...]».
Ничего не скажешь: сильные и острые слова; к сожалению, с такой прямотой и резкостью о наши общественные бедствия у нас почти не говорят. И то не отдельные слова отдельного героя, то - общественная концепция нового романа Г. Стельмаха, что свидетельствует не только о художественный талант писателя, но и о его гражданское мужество, о его искреннее и глубокое переживание за судьбу земледельца. Недаром же разные бюрократы и попихачі, карьеристы и доносчики, кисели и безбородьки предстают в романе не просто как мизерные и никчемные люди, но как воры и враги социализма, враги народа, достойные не только презрения, а гневное и страшного суда. И с этой точки зрения роман «Правда и кривда», бесспорно, является новой страницей не только в творчестве М. Стельмаха, но и в истории современной украинской литературы.
Должны, однако, надеяться, что новый роман Г. Стельмаха - это только начало общественно-острой и злободневно-болезненной творчества, что эта особенность в Г. Стельмаха будет закрепляться и углубляться. Общественная острота является важным достоянием писателя, и все же следует сказать, что она оказывается чуть ли не в одних только словах героев и почти не проявляется в их судьбе, в их характерах. Что делает земледелец, когда «после жатвы он все свои трудодни выносит из кладовой в одном мешочке или сумке», как он живет - об этом мы слышим лишь со слов героев, но все это не стало предметом художественного воспроизведения в романе. Герои говорят о трудности и бедствия, которые приходится терпеть земледельцу, но все это странным образом никак не отражается на их судьбах и характерах. Постоянное сравнение людей с богами, что так хорошо передает силу, красоту и величие духа трудового народа, - это в романе воспроизведен щедро, и это одна сторона медали. А другая сторона медали - тема о том, как боги становятся мішконосами, и эта тема, к сожалению, не получила в романе должного развития.
Конечно, этих слов нельзя воспринимать как упрек писателю. Будем благодарны уже за то, что он сделал. Но от человека, имеющего мужество о нашем больнее всего говорить в полный голос, мы надеемся еще большего. Мы надеемся, мы ожидаем, что в новом произведении М. Стельмах не оставит общественную остроту на поверхности, только в словах героев, а покажет, как все это влияет на судьбы и характеры людей.
А без этого роман «Правда и кривда» вышел несколько непоследовательным, а некоторые страницы выглядят даже несколько идиллическими. М. Стельмах все время говорит о постоянную нужду и потерю «веры земледельцев» в коллективное жизни. Но вот в колхозе нечем кормить скота, и конюхи идут воровать сено для колхоза... в таких же колхозников, как и сами. Это уже идиллическая сцена. А еще когда после этого дед Евмен, у которого воруют сено, застучал воров на месте и... - что бы вы думали? - сам добровольно отдает свое сено колхозу, то на такие розовые краски просто неприятно смотреть, так они режут глаза.
Воспроизводство жизни во всей его сложности и противоречия позволило бы Г. Стельмаху несколько иначе творить и характеры героев. В «Правде и кривде» положительные и отрицательные герои резко разграничены и противопоставлены друг другу, так что есть только «чистые» и «нечистые», черти и ангелы, а между ними - лишь баррикады. Причем «нечистые» везде и повсюду, прямо и откровенно перед каждым выворачивают свое чортяче нутро. [...]
[...] Кто не знает, что злейший бюрократ, какой бы должности он не допрыгнуло, на «крестьянский рай» и трудовые, народные идеалы так публично не плюется. Наоборот, зло бюрократизма тем и опасно, что эти люди держатся у власти только благодаря своей социальной мимикрии, только потому, что каждый свой шаг выдают за заботу о счастье народное. И Г. Стельмах, приписывая таким людям откровенное бахвальство своей антинародністю, явно грешит против правды жизни и логики характеров.
С этой точки зрения художественно убедительным среди негативных оказался только образ Безбородко. Раздел VII, где показывается не только душевная скудость Безбородко и его равнодушие к людям, но также и внутренняя убежденность в своей правоте, стремление «теоретически» обосновать свои поступки, - этот раздел является одним из лучших в романе и читается с настоящим увлечением. Жаль только, что Г. Стельмах относительно этого сделал Безбородко исключением, а других его братьев по крови лишил такой художественной убедительности.
Мудрый был человек, который назвал наши недостатки продолжением наших же достоинств. На романе Г. Стельмаха эта мудрость подтверждается лучше. И высокая возвышенность и сплошная кульмінаційність, которая стала художественной атмосферой романа и позволила писателю обойти все мелкое и незначительное, сосредоточившись на весомому и значимом, - и сама кульмінаційність и возвышенность вместе с тем стала и самым большим недостатком произведения. Что слишком, то неладное, а произведение М. Стельмаха тем и страдает, что в нем слишком и возвышенной кульмінаційності, и высокой философичности. И главное - очень часто они не соответствуют ни характерам героев, ни обстоятельствам, в которых они действуют, очень часто им не хватает того, о чем так усердно заботился О. Довженко.
Конечно, даже с А. Довженко не следует делать солнца без пятен и каждое слово его объявлять чистым золотом. Чрезмерная возвышенность и перенасыщенность философией встречаются и в него, но, во-первых, это случается не так часто, а во-вторых, они имеют большую художественную мотивированность.
Больше всего здесь весит исключительность ситуаций, в которые Довженко постоянно ставит своих героев. Образование первого в мире искусственного моря, конец войны и поверженный Берлин - здесь не то что удача героев, а сами обстоятельства требуют от них высокого слова.
А потом не забывайте еще, что О. Довженко писал не просто повести, а киноповести. Очень часто его невнимание к деталям компенсировалась при съемке фильма, потому что здесь воспроизвести человека без окружения, без фона, без деталей просто невозможно. Сама специфика жанра позволяет рассматривать большинство произведений Довженко как такие, что несут на себе особенности совсем другого вида искусства.
Роман М. Стельмаха - произведение другого жанра, такой мотивированности ему очень часто не хватает, и открытая философичность иногда становится обнаженной, неоправданной, а высокие слова - риторическими, слишком красивыми.
Естественно звучат высокие слова о прекрасной единство земли и неба, когда они передают исключительный состояние Марка Бессмертного, что после долгих лет войны возвращается домой. Но вот в той же сцене Марко вытягивает «часничину, к чешуи которой пришлись крохи земли», - и автор спешит добавить, что это не простые крошки земли; что и земля «перекотила на себе армии и машины нескольких сплетенных клубком ненависти и смерти государств». Сами по себе слова высокие и поэтические, если бы только они были сказаны не по поводу такой рухляди, как крошка земли на зубку чеснока!
Высокие слова особенно неестественно звучат, их коды говорит каждый герой и по каждому мелкому поводу. Ищут, скажем. Бессмертный и Заднепровский в темноте грибы. Заднепровский беспокоится: «Еще гадюку схватишь...» Смысл его слов вполне конкретный и земной. Для Бессмертного же это - всего лишь повод, чтобы воскликнуть: «Время змей уже проходит... Теперь приходит пора чистой красоты и больших звезд». Ничего не скажешь: красивые слова. Жаль только, что они сказаны лишь по поводу и никак не обусловлены конкретной ситуацией. [...]
Философствуют в романе все, и даже малое парня Хведь говорит, как Спиноза. [...]
Такая перенасыщенность философией в романе Г. Стельмаха от того, что писатель беспокоится не столько о действиях и характеры своих героев, сколько об их мнения по поводу тех или иных событий, об их мировоззрение. Все здесь говорят, будто думая о том, какое это произведет впечатление и как будет воссоздан в литературе. Да, да, в литературе, ибо все герои М. Стельмаха проявляют как для них чрезвычайную осведомленность литературы.
[...] Вообще, литературный герой или литературная цитата - то для многих высокий авторитет на земле.
Воруют конюхи сено и тут же подводят под свои поступки теоретическую базу: «Помнишь, в книжках писалось о того крупного мужчину, который украл у бога огонь для людей. А его еще и хвалят. Вот и получается: не всякая покража - воровство». А закончили кражу: «Все хорошо обошлось?» - спрашивает один. «Лучше, чем у Прометея!» -отвечает другой.
«Ты не любишь даже тех, кто работает на тебя, ты боишься их точки зрения, их слова и смеха, - отчитывает Капустянский Безбородко и тут же
добивает цитатой: - Еще Шевченко, - говорит, - писал: «И злейшему на всей земле бесконечной веселого дома». Запомни эту великую правду».
[...] Для кинохроники, для литературы, для впечатления - все это сугубо литературного происхождения, и злоупотребления такими вещами очень ослабляет художественную мотивированность героев М. Стельмаха.
Такая литературность, однако, проявляется не только тогда, когда герои прямо ссылаются на источник или литературное явление. Она оказывается в самом составе мысли и манере говорить. Скажем, дед Евмен Дыбенко говорит о том, чтобы Марко Бессмертный был председателем колхоза.
«- Что вы, Євмене Даниловичу, который я вам голова, - чудуючись, отозвался Марко.
- Не безымянный, не безродный и не черти-что, а настоящий, довоенный, что в голове и внутри имеет понятіе и к земле, и людей, и лошадей, и к хлебу святого, и к рыбе в воде, и птицы в небе, и к несчастной вдовы, и к сироты безрідної».
Сама по себе это - настоящая высокая поэзия, но самым составу она напоминает народную думу, и литературно-фольклорное происхождение ее очевидное.
[...] К недостаткам нового романа М.Стельмаха следует отнести и некоторую повторяемость мотивов и художественных средств. Тема «боги и люди», что есть в романе сквозной, не только повторяет Довженко и некоторые страницы романа «Хлеб и соль», но и в самой «Правде и кривде» варьируется слишком часто и назойливо. Так же надуживає М. Стельмах мотивом правды и неправды, повторяя эти слова при первой же возможности.
Повторяются и отдельные художественные средства. Еще в романе «Кровь людская - не водица» мы с удовольствием наблюдали, как «посреди неба гнется на юг Млечный Путь, и между его созревшими звездами дрожит и осыпается на край земли серебряный пыльца». В «Правде и кривде» опять «до самого надзем'я гнется Млечный Путь, просвечивая в луки серебряную пергу», но теперь уже такого удовольствия, как в первый раз, мы не имеем.
Или уже в романе «Правда и кривда» Г. Стельмах рассказывает, как говорил школьный сторож и «из-под роскошных усов натрушував на підкучерявлену медь бороды и восторженную улыбку, и смех». Через несколько страниц: «натрушуючи смешок на підкучерявлену медь бороды». И таких досадных повторений в новом романе Г. Стельмаха можно найти немало. Они тем более досадные, что Г. Стельмах, создав такой яркий и своеобразный стиль, понимает, как много значит в произведении полноценная художественная деталь; понимает, но почему-то сам же злоупотребляет своими находками.
Неприятно поражают и различные кудрявости стиля, которые в романе встречаются довольно часто. [...]
Но все это - обычные «накладные расходы», без которых не обходится никто, кто ищет, думает, дерзает. Всегда хочется, чтобы их было как можно меньше, особенно в таком произведении, как новый роман Г. Стельмаха, - социальное остром и граждански мужественному слове писателя о болезненных дела нашей жизни.
      
Светличный И. О. Сердце для пуль и рим: Поэзии. Поэтические переводы. Литературно-критические статьи. - К., 1990. - С 416-435