Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Зарубежная литература: Краткие пересказы - произведения сокращенно > П > Пруст Марсель > На Сваннову сторону (сокращенно) - электронный текст

На Сваннову сторону (сокращенно) - Пруст Марсель

Краткий пересказ, краткое изложение содержания

Роман



Первая часть романа называется «Комбре». Это воспоминания Марселя, про свое детство, проведенное в поместье родителей, расположенном в Комбре. Самое яркое воспоминание - ритуал вечернего поцелуя, которым награждала иметь маленького Марселя перед сном, волнующее ожидание его прихода. Значительное место в произведении занимает подробное описание впечатлений мальчика от архитектурных памятников, произведений живописи, музыки, литературы. Автор, как и герой, уверен, что произведения искусства реальнее за жизнь, ведь они вечные. Марсель способен чувствовать красоту природы. Прогуливаясь в том направлении, где живет буржуа Сванн (на Сваннову сторону), он любуется деревьями, травами, цветами, которые в отличие от реальной жизни не подвластны плинові времени. В воспоминаниях Марселя предстают образы людей, которых он встречал в Комбре: Ленграден, Марселів дедушка Адольф, Сванн, аристократы Германти, товарищи Марселя.

Вторая часть романа имеет название «Сваннове любви». Действие происходит в Париже. В ней Марсель повествует историю любовь Сванна и Одетты.

Третья часть романа - «Имена краев: имя» - посвящена воспоминаниям о первой любви Марселя до Жільберти, дочери Сванна, которую он впервые увидел еще в Комбре. Жильберта не ответила ему взаимностью. И для героя ценными являются его собственные переживания, которые запечатлела подсознание, воспоминания о милые сердцу края, которые внушали их названия, и имя Жільберти, лишь только Марсель произносил их.



СВАННОВЕ ЛЮБВИ



(Из романа «На Сваннову сторону» )



Чтобы принадлежать к «круга», к «кучки», к «кланчика» Вердюренів, достаточно было выполнить одно условие: надо было молчаливо принять символ веры, один из пунктов которого сводился к тому, что молодой пианист, которым того года занималась госпожа Вердюрен, играет лучше мировых знаменитостей, а доктор Коттар как диагност куда лучше медицинских светил. Всякий «новобранец», которого Вердюрени не могли убедить, что на вечерах у тех, кто не бывает в Вердюренів, страшная тошнота, немедленно осуждался на изгнание.

Если не считать молодой докторші, то белая челядь была представлена в этом году исключительно (сама госпожа Вердюрен была личность весьма добродетельна и происходила из состоятельной буржуазной семье, очень богатой и совсем неизвестной) молодой женщиной почти с напівсвіту, госпожой де Креси, которую г-жа Вердюрен называла по имени, Одетт, и заявляла, что она «цаца», и тетей пианиста, похожей на прежнюю консьержку. Госпожа де Креси и ввела Сванна в «кружок» Вердюренів, который был совершенно чужд обществу, где он вращался. Но Сванн так любил женщин, что, перезнакомившись со всеми аристократками, взяв от них все, чему они могли научить его, не чурался никакого общества. Сванн не принуждал себя называть хорошенькими женщин, с которыми он убивал время, - он пытался тратить время с женщинами, чья красота была слащавая, телесная их обольщение, которая его невольно надила, разминалась с тем, что так восхищало его в женских портретах или бюстах работы его любимых мастеров. Он любил развлекать своих друзей из аристократов рассказами о своих пикантные приключения: о женщине, которую встретил в поезде и повез к себе, а уже потом обнаружил, что это родная сестра государем, в чьих руках были все нити европейской политики, или о том, что от предстоящего избрания папы на конклаве зависело, через сложную игру обстоятельств, повезет или не повезет Сванн стать полюбовником одной кухарки.

С Одетт де Креси познакомил Сванна один из его давних приятелей. Одетта выдалась Сванн хорошей, но хорошей той красотой, к которой он был равнодушен, которая не будила в нем никакой похоти и даже вызвала какую-то физическую сразу. Как на его вкус, она была слишком резко очерченный профиль, слишком нежную кожу, выпяченные скулы. Глаза Одетта имела хорошие, но слишком велики, вплоть словно витришкуваті. Через какое-то время спустя знакомстве она прислала Сванн письмо и попросила разрешения осмотреть его коллекции. Он пригласил ее к себе, а впоследствии она стала заходить к Сванна. Разговаривая с Одетт, он жалел, что ее редкая красота не принадлежала к тому типу, который невольно вызывал у него восторг. И когда Одетта покидала его, Сванн с улыбкой вспоминал ее сожаления, что так долго будет тянуться для нее время, пока он позволит ей снова прийти к нему. Когда Одетта пригласила его к себе на чашку чая, он сослался на неотложную работу, на этюд, заброшенный ним уже несколько лет назад. К тому же он высказал предположение, что у нее, как и у всякой женщины, нет ни одной свободной минуты. И Одетта заверила Сванна, что она всегда свободна для него, Что он может послать за ней в любое время дня и ночи, когда он захочет увидеть, и сказала, что она каждый вечер бывает у госпожи Вердюрен и было бы славно, если бы он бывал там.

В день первого появления в Вердюренів на обеде Сванн, оказавшись среди людей, стоящих ниже его на общественной ступени, инстинктивно проявил внимание и услужливость до всех, и Вердюрени сообразили, что «зануда» так бы не вел себя.

Когда Вердюрени стали уговаривать молодого пианиста сыграть сонату, которую они открыли, Сванн не надеялся услышать музыкальное произведение, который очаровал его еще год назад.
Тогда он благодаря одной музыкальной фразе потерпел такого опьянения, которого еще никогда не чувствовал, и проникся к этой фразе какой-то неизвестной любовью. Сванн представлял себе протяженность фразы, симметричную ее строение, ее узор, ее художественную выразительность, здесь была уже не чистая музыка, здесь ощущались и живопись, и архитектура, и мысль, и все вместе напоминало музыку. Вернувшись домой, Сванн затосковал по ней; он напоминал мужчину, чья жизнь случайно здибана на улице незнакомка внесла образ неведомой ранее красоты, обогатив его внутренний мир, хотя он даже не знает, увидит ли когда-нибудь ту, кого уже любит, но и до сих пор не знает, как ее зовут. Но поскольку, несмотря на все усилия, ему не удалось узнать, кто автор услышанного им произведения, то он не смог его приобрести и в конце концов совсем забыл о нем.

И вот, как только молодой пианист в салоне Вердюренів взял несколько аккордов, Сванн вдруг увидел, как из-за долгого звука, напряженного, словно занавес, вылетает и несется к нему заветная, шелестка музыкальная фраза, в которой он узнал свою заоблачную и ароматную любимицу. Вот почему, когда пианист доиграл, Сванн подошел к нему и горячо поблагодарил, чем очень понравился госпоже Вердюрен.

С того времени Сванн везде бывал в обществе Вердюренів: в загородных ресторанах, в театре. Если не планировалось какой похода, то Сванн приходил к Вердюренів только вечером и почти никогда, как его не просила Одетта, не появлялся на обеде. О себе он думал, что своим согласием встречаться с Одетт только после обеда он намекает ей на то, что ради удовольствия видеть ее он отказывается от других утех, и этим еще крепче привлекает ее к себе. К тому же Сванн куда больше Одетту нравилась свежая и пышная, словно роза, молодая гризетка, в которую он был влюблен, и ему хотелось провести вечер с ней, а потом увидеться с Одетт. Только Сванн заходил, госпожа Вердюрен, показывая на присланные им розы, говорила, что должна его обругать, и показывала ему на место возле Одетты, а пианист играл для них двоих короткую фразу из Вентейлевої сонаты, будто стала гимном их любви.

Провожая каждый вечер Одетту домой, Сванн не заходил к ней. Только дважды он был в нее днем на «чаепитии». Второй визит Сванна к Одетты имел для него большое значение. Он привез ей гравюру, которую она хотела посмотреть. Она чувствовала себя не совсем здоровой и приняла его в лиловом крепдешиновому пеньюаре, прикрывая свои груди, как плащом, гаптованою платком. Одетта встала у Сванна, уронив на щеки пряди распущенных волос, и Сванна поразило ее сходство с Сепфорою, Іофоровою дочерью, нарисованной на фреске в Сикстинской капелле. Сванн всегда любил проявлять на полотнах древних мастеров не только общее сходство с окружающей средой, но и индивидуальные черты знакомых. Он всегда жалел, что всю жизнь тратит на одвідування светских салонов, на разговоры; возможно, он так погряз в суетности светского общества, что чувствовал потребность находить в древних произведениях искусства завещанный заранее намек на ныне живущих. А может, наоборот, он сохранил в себе художественную натуру настолько, чтобы эти индивидуальные черты доставляли ему удовольствие, приобретая для него более общего содержания, когда Они вдруг всплывали на старосветском портрете, рисованном совершенно другого оригинала. Пусть бы там ни было, а может, благодаря излишне пережитых за последнее время впечатлений, хотя впечатление накатывались на него скорее из любви к музыке, вкус к живописи у него обострился, а удовольствие от него углубилась, чтобы произвести на него длительное влияние, с тех пор как он увидел сходство Одетты с Сепфорою Сандро ди Мариано, которого называют Боттичелли. Сванн уже не обращал внимания на то, красивые или некрасивые Одеттини щечки, не надеялся ощутить чисто чувственную нежность ее губ - сейчас личико ее было для него скелетом тонких и красивых линий, которые его взгляд разматывал; будто перед ним был портрет, благодаря которому очертание ее личика становился понятным и ясным.

Он смотрел на нее: в ее личике и в осанке воскресала часть фрески, которую Сванн отныне всегда пытался в ней увидеть, был ли он у Одетты, только думал о ней. Сванн упрекал себя, что не сразу оценил женщины, которая очаровала бы великого Сандро, и радовался, что красота Одеттина вполне удовлетворяет его эстетические критерии. Это было нечто вроде титул, который позволял ему ввести образ Одетты в мир своих грез, куда она до сих пор доступа не имела и где она ушляхетнилася.

Он поставил на стол, так если бы то был Одеттин снимок, репродукцию дочери Іофора. И невнятная симпатия, которая увлекает нас к художественного произведения, теперь, когда Сванн узнал воплощен оригинал дочери Іофора, переросла у него в страсть, которой до сих пор так и не пробудило в нем Одеттине тело. Целые часы любуясь на этого Боттичелли, он думал о собственной Боттичелли, считал, что тот еще прекраснее и, приближая к себе карточку Сепфора, воображал, будто прижимает Одетту.

Однако он пытался предотвратить не только переситу Одетты, но и своем собственном переситу. Чтобы как-то расшевелить душу Одетты, чья недвижимость могла ему надоесть, Сванн изредка писал ей письма, полные притворного разочарования и робленого ярость, посылая их с таким расчетом, чтобы она их получила до обеда. Он знал, что Одетта испугается, поспешит ответить ему, и надеялся, что из страха потерять его у нее вихопляться такие слова, которых она никогда еще не говорила ему, и действительно, именно благодаря этому викруту, он получал от нее щонайніжніші письма.

Еще только подъезжая к дому Вердюренів, Сванн умилялся от самой мысли, что сейчас увидит, как расцветет эта обольстительная существо в золотистом ламповом свете.

И однажды, подумав о неизбежном совместное возвращение домой, Сванн повез свою молодесеньку гризетку вплоть до Булонского леса, чтобы отодвинуть момент приезда к Вердюренів, и появился там так поздно, что Одетта, не дождавшись его, отправилась домой сама. Убедившись, что Одетты среди гостей нет, Сванн почувствовал, как сердце его заныло, он впервые увидел, какая для него радость - встреча с Одетт. Метрдотель сказал Сванн, что госпожа де Креси велела передать, что она по дороге домой заедет к «Прево» выпить чашку шоколада. Сванн сразу же двинулся к «Прево», но Одетты там не было, и он бросился осматривать все рестораны на бульварах. Потеряв всякую надежду найти ее, Сванн неожиданно столкнулся с Одетт на углу Итальянского бульвара. В этот вечер Сванн овладел ею.

Полюбив Одетту, Сванн почувствовал в себе возрождение надихань юности, рассеянных пустым и суетным дальнейшей жизнью, но на этот раз все они имели отблеск одного-единственного существа, и в те долгие часы, которые он теперь с утонченным наслаждением проводил дома наедине со своей душой, что выздоравливал, он мало-помалу снова становился самим собой, но подневольный другому существу.

Виделся Сванн с Одетт больше вечерам, боясь надоесть ей днем, и даже не загадувався вопросом, что она может сейчас делать или как складывалась ее жизнь. Он только улыбался на мысль о том, что до его знакомства с Одетт кто-то говорил про одну женщину, и эта женщина была, конечно, Одетта - как о девке, как о содержанку. Мысленно он наделял ее всякими добродетелями, хотя и не мог не видеть, что она не слишком умна. В искусстве, например, ее больше интересовало личную жизнь художников, чем сами произведения. Чувствуя, что часто он не может вволити ее желание, Сванн по крайней мере заботился о том, чтобы ей было с ним хорошо, не опровергал ее пошлых мыслей, не спорил с ее безвкусицей, который проявлялся совершенно во всем, и больше: он любил ее суждения и ее вкусы, как любил все, что было ей присуще, даже восхищался ими, ибо благодаря этим особенностям открывалась ему, прояснялась ее сущность.

Сванн любил общество Вердюренів, как все, что окружало Одетту и было в какой-то степени только средством видеть ее, разговаривать с ней. Вскоре к «кланчика» через какую-то прихоть Одетты было введено графа де Форшвіля, с которым Сванн давно знал и только теперь заметил, что тот может нравиться женщинам и даже довольно красивый из себя.

Одетта часто оказывался на мели, и тогда какой-то неотложный долг заставлял ее просить Сванна выручить ее. Он бывал счастлив помочь ей, как бывал счастлив каждый раз, когда мог наглядно показать любовники, как он любит ее, или по крайней мере наглядно показать, что он для нее умный советчик, его польза несомненная.

Со временем салон Вердюренів, который когда-то свел Сванна с Одетт, стал препятствием для их свиданий. Сванна туда больше не приглашали: Вердюрени чувствовали, что вполне обратить его в свою веру они были бессильны. Они простили бы ему посещение «зануд», если бы он откровенно от них отрекся в присутствии «верных». Но Вердюрени вскоре поняли, что им никогда не удастся вырвать у него этого отречения. К тому же граф де Форшвіль, которого привела в «кучки» Одетта, был так непохож на Сванна и был им больше нравится. Одетта больше не говорила Сванн, как на заре их любви, что они увидятся завтра на ужине в Вердюренів, а наоборот, утверждала, что завтра вечером они не увидятся, потому что в Вердюренів ужин. В ее отношении к Сванна ощущаются равнодушие и раздраженность. У нее постоянно не хватает времени на него, она все чаще врет ему.

Сванн ужасно ревновал Одетту. Ревность истощали его. Даже когда Сванн так и не выяснил, куда наседка Одетта, его тоска, единственным лекарством против которой была радость побыть с Одетт, прошла бы, если бы Одетта позволяла ему оставаться у нее, дождаться ее возвращения, в котором утонули бы часа, чьим чорнокнижництвом обращены для него на непохожи ни на какие другие. Но такого разрешения он не имел. Сванн возвращался домой; по дороге он заставлял себя составлять планы, перестать думать о любовницу; но только, готовясь заснуть, он переставал делать над собой усилие, как сию же минуту его принимали ледяные дрожь, а к горлу подкатывали всхлипывания. Он даже не пытался выяснить, почему он протирал глаза и со смехом говорил себе, что он остался в неврастеники. Потом у него вновь появлялась мысль, и эта мысль бередила его душу, о том, что завтра снова придется разведывать, что делала Одетта, и хитрить, добиваясь у нее свидание. Эта потребность деятельности, непрерывного, монотонной, была для него такая мучительная, что однажды, обнаружив у себя на животе опухоль, он обрадовался-за того, что эта опухоль может быть смертельной.

И все же ему хотелось дожить до того времени, когда он разлюбит Одетту, когда она не будет иметь никакого повода изворачиваться и он наконец сможет узнать, любились они с Фаршвілем, когда он приходил к ней, а ему не открыли. Но потом его несколько дней преследовала подозрение, что она любит кого-то другого. Бывали дни, когда Сванна не мучили никакие подозрения. Он думал, что выздоровел. Но на следующее утро, просыпаясь, он чувствовал, что ему болит там, где болело ранее, тогда как еще накануне эта боль будто растворился в потоке разнообразных впечатлений. Нет, боль не двинулся с места. И Сванна разбудила именно острота этой боли.

Как-то Сванн посетил светское собрание в маркизы де Сент-Эверт. Сидеть с этими людьми в одной клетке ему было ужасно трудно; их глупость и неуместны выходках донимали тем более, что, не зная о его любви, неспособны, даже если бы они о нем знали, посочувствовать ему и отнестись к нему иначе, чем с улыбкой, как к мальчишества, или с сожалением, как до безумия, они не могли; звуки музыки били по его нервам так, что он чуть не зойкав, его мучила еще и мысль, что его брошено там, куда Одетта никогда не придет, где никто и ничто ее не знает, где ее отсутствие вплоть кричала о себе.

Но вдруг она словно вошла, и ему так шпигонуло, что он невольно прижал руку к сердцу. Это скрипка взял несколько высоких нот. И прежде чем Сванн успел сообразить и сказать себе, что это фраза из Вентейлевої сонаты и он не будет ее слушать, все его воспоминания о том времени, когда Одетта была влюблена в него, воспоминания, которые вплоть до самого этого момента по его воле жили невидимками в глубине его существа, обманутые этим неожиданным лучом с давней поры любви, любви будто воскрешеної, встрепенулись, выпорхнули и, равнодушны к его нынешней скорби, истошно спели забытые гимны счастья. Неподвижно застывший в созерцании этого воскрешеного счастью, Сванн заметил какого-то серого и, не узнав его сразу, преисполнился к нему жгучего сожаления и потупився, боясь, как бы кто не увидел, что на глаза ему навернулись слезы. Этот бедолага был он сам. Когда он это понял, жаль его исчез, зато он исполнился ревности к бывшему самого себя, которого любила Одетта, до тех, кого она любила сейчас.

Сванн казалось, что музыки не столько играют коротенькую фразу, сколько вершат обряд, без соблюдения которого она бы не появилась, и делают заклинания, необходимые, чтобы произошло и некоторое время продолжалось чудо его появления; Сванн чувствовал ее присутствие, подобно присутствии богини - заступницы и свидетеля его любви, виряджену в звуковую одежду, чтобы можно было подойти к нему в толпе непізнанною, отвести его в сторону и поговорить наедине.

После этого вечера в Сванна сомнения не оставалось, что Одеттине чувства к нему уже никогда не возродится, что его надежда на счастье не оправдаются. И если в другие дни Одетта бывала еще с ним мила и нежна, если она проявляла к нему иногда внимание, то он это воспринимал как чисто внешние, обманчивые признаки непродолжительного возвращение к нему с той умиленно-мнительной заботливостью, с той отчаянной радостью, с которой те, кто ухаживает неизлечимо больного, говорят об временное улучшение, хотя в душе они знают, что где ничего не значит перед лицом неминуемой смерти. И Сванн был почти уверен, что если бы он жил теперь далеко от Одетты, он в конце концов охладел бы к ней, он был бы счастлив, если бы она навсегда покинула Париж, у него бы хватило духа остаться, но на то, чтобы поехать самому, духа ему не стало бы.

Как-то Сванн получил анонимку, где извещалось, что Одетта была любовницей многих мужчин (в частности Форшвіля, господина де Бреоте и метра) и женщин и что она часто одвідує дом разврата. Сванн катувався от мысли, что среди его друзей есть человек, способный послать ему такого письма (некоторые подробности свидетельствовали, что автор в курсе Сваннового интимной жизни), однако не придал никакого значения самом содержания письма.

Художник болел, и доктор Коттар посоветовал ему морское путешествие, некоторые «верующие» пожелали поехать с ним; Вердюрени не представляли, как они останутся одни, поэтому сначала наняли, а потом купили яхту. Теперь Одетта раз отправлялась с ними на прогулки по морю. За каждым ее отъездом Сванн через некоторое время почувствовал, что отрывается от нее, но эта моральная відлеглість будто была прямо связана с телесной відлеглістю, только Сванн узнавал о ее возвращении, он не мог удержаться, чтобы не посетить ее. Однажды Вердюрени поехали, как думали сначала, только на месяц, но путешествие затянулось на целый год. Сванн чувствовал себя совершенно спокойно и был почти счастлив.

Когда он с ужасом думал о том дне, когда его любовь к Одетты пройдет, и пообещал себе: как только убедится, что любовь гаснет, он вцепится в нее и не выпустит. Но получилось так, что вместе с увяданием любви в нем вяло и желание сохранить влюбленность. Иногда упомянутое в газете имя человека, которого Сванн запідозрював в отношениях с Одетт, пробуждало в нем ревность. Но сейчас ревность не жалили остро, хотя он не расстался окончательно с прошлым, когда он так мучился, но и раював без сознания, и что пока его возраста, случай, может, еще позволит ему исподтишка издалека оглянуться на красоту прежнего, и тогда он чувствовал возбуждение. Случайно наткнувшись на новое доказательство, что Форшвіль был любовником Одетты, Сванн наблюдал, как его уже не колет в сердце, любовь далеко теперь от него, и жалел, что проочив миг, когда расстался с ним навек. Перед тем, как впервые поцеловать Одетту, он старался запечатлеть в памяти ее лицо, которым так долго любовался и которое мало изменилось после поцелуя, и точно так же сейчас ему хотелось - по крайней мере мысленно - сказать последнее прощай, пока она еще существовала, той Одетте, которую он любил, ревновал, которая его так намучила и которую он больше никогда не увидит. Он ошибался. Ему пришлось еще раз увидеть ее несколько недель позже. Это было во сне, в сумерках сонного бреда. Он прохаживаясь с госпожой Вердюрен, с доктором Коттаром, каким-то парнем в фези, незнакомым, с художником, Одетт, Наполеоном III, дедушкой Марселя взморьем. Бледные щеки Одетты всіялися красными крапинками, личико осунулось, видовжилося, но смотрела она на Сванна глазами, полными нежности, и он чувствовал такую любовь к ней, что ему захотелось немедленно увести ее к себе. Вдруг Одетта поднесла к глазам руку, глянула на часы и сказала, что ей пора идти. Она попрощалась со всеми одинаково, не одводячи Сванна сторону и не назначив ему свидание. Он не смел спросить ее об этом, ему хотелось пойти следом, но он должен был, не глядя в ее сторону, с улыбкой отвечать на какие-то вопросы госпожа Вердюрен, тогда как сердце его отчаянно колотилось: он ненавидел теперь Одетту, ему хотелось выколоть ее глаза, которые он только что разлюбил, расквасить ее безживні щеки. Он дряпавея вместе с госпожой Вердюрен на кручу, то есть шел все дальше и дальше от Одетты, которая сходила вниз. Парень в фези расплакался. Сванн принялся утешать его, говоря сам с собой, потому что парень, которого он не мог сперва узнать, был тоже Сванном. А в Наполеона III он перекрестил Форшвіля. Вдруг стемнело, забеспокоились, забегали погорельцы. Селюк, пробегая мимо, крикнул, что поджигатели - Одетта со своим компаньоном. То был Сваннів камердинер - он пришел будить его и сообщил, что парикмахер ждет.

Через час после пробуждения, давая указания парикмахеру расчесать его так, чтобы волосы не розчухралося в вагоне, потому что намеревался на второй день поехать в Комбре к Марселевого дедушки, Сванн снова вспомнил свой сон и увидел - будто все встал как живет, - бледную Одетту, слишком впалые щеки, какие-то удлиненные черты, синяки под глазами; все время, пока на него накатывались приливы нежности, благодаря которым длительное любви к Одетты надолго пустило в лету ее первоначальный образ, он не замечал всего этого, не замечал с первых дней их связи, но во сне его память попыталась відживити начальное, правильное впечатление от нее с тех времен. И с присущим хамством, которое иногда прорывалось у него теперь, когда он уже не ходил в нещасливцях, Сванн мысленно крикнул, что он спартолив лучшие годы своей жизни, хотел умереть только потому, что безумно полюбил женщину, которая ему не нравилась, женщину не в его стиле.



Перевод с французского А. Перепаде

Комментарии посетителей к произведению "Пруст Марсель - На Сваннову сторону сокращенно":