Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |

Реферат на тему: Иван Драч

    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
Реферат по украинской литературе
Иван Драч
    
    
В ТИСКАХ «СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА»
Приход Ивана Драча в украинскую литературу оказался настолько стремительным, а его лирика такой неожиданно нетипичной, что современники были потрясены. Вокруг фигуры молодого автора вспыхнули дискуссии, в частности по поводу его поэмы «Чем в солнце», опубликованной в «Литературной газете» (1961). Произведение пантеличив отсутствием традиционной лиро-эпической описательности и композиции, казался скрепленным из случайных фрагментов, хоть его сюжетная основа достаточно проста: лирический герой получил важное задание - ценой собственной жизни спасти солнце от преступного ножа «вечного черта» Мефистофеля. За такой символикой представала давняя проблема противостояния светлого и темного начал, космоса и хаоса, борьбы, отраженной в мировой мифологии и литературе. И. Драч задел традиционные мотивы, но-сквозь эстетику модернизма и своего мировосприятия, на которое имели влияние реалии середины XX в., в частности, выход человека в космическое пространство, что порождал романтические переживания в планетарных масштабах и наивную веру во всемогущество науки и техники.
Однако поэма, несмотря на морально-философское обобщение изображаемых явлений («Сумасшедшая, Врубель и мед», «Похороны председателя колхоза», «Украинские кони над Парижем» и др.), проигрывала в идейном смысле, поскольку опиралась на коммунистическую, классовое ограниченную доктрину, на авторитет В. Ленина, преобразованного чуть ли не центр вселенной. Это была дань времени. От нее узалежнювався и И. Драч, и его лирический герой, ею определялся опасный полет к солнцу. Поэт пытался совершить безнадежное дело-расширить границы «социалистического реализма». Отрицать его
на территории советской литературы было невозможно. Но стоит принять во внимание то, что И. Драч терзавший его основы средствами модернизма, «накачанным» метафорическим стилем, продолжая лучшие традиции молодого П. Тычины, Г. Бажана, Б.-И. Антонича. Как заметил Ю. Ивакин, «образная переускладненість» Киноповестям стихов оказалась ответом «на проявление эстетического традиционализма». Метафора оказалась потребностью суток, изголодавшейся по художественной информацией в сконденсированном виде. Отсюда-уплотнение образного строя, что напоминало вибухоподібну вулканическую лаву, стремление пробудить читательский интерес к интенсивной сотворчества, интеллектуализировать восстанавливаемый эстетический вкус.
И. Драч избрал свой, никем еще не обкатанный, путь в литературе, критически переосмысливая опыт предыдущего литературы, присматриваясь к новаторскому доработку своих современников, в частности «шестидесятников». Жажда постоянного творческого життєдіяння «на уровне вечных партитур» предопределяла характерную черту его поэтической эволюции. Здесь бесполезно искать постоянных признаков, каждый его шаг казался непредсказуемым за относительно устойчивого стиля, розосереджуваного в многоплановой метафоре, которая испытывала то «возвышенной», то «заземленной» интерпретации. Такие тенденции наметились уже в первой сборке И. Драча «Подсолнечник» (1962). В ней произошло сближение «космических» и «земных» мотивов, поетизувалася судьба обычного человека, высказывалось захвата невичерпністю человеческого гения на поприще науки и техники, одушевлюваної во многих стихах («Синхрофазотрони рыдают, как львы» и под.). Охваченный пафосом проникновения в суть бытия, поэт проявлял живой интерес к возобновляемой в своих правах кибернетики и генетики, протестовал против опрощення человеческого разума, когда в советском обществе даже слово «интеллект» бралось в кавычки.
Сама эпоха пульсировала в его лирике, пронизанной интеллектуальной страстью, как в стихотворении «Мои братья-деревья...»: «Аккумуляторы жахних протуберанцев Шумящие тресты молодого кислорода...». Дело здесь не во введении в поэтический текст технической терминологии, зігрітої лирическим теплом. Эпоха научно-технического освоения мира представала в его произведениях, тайна бытия, поднята до уровня философской проблематики, постоянно интересовала пытливый ум поэта: «Что там, за дверью бытия...».
Не потому ли И. Драч быстро поладил с физиками-теоретиками, склонными к развитию сложных теоретических
концепций? Кажется, был найден ключ к урбанистической суток. Но поэту выпало пережить при этом и горькое разочарование. Это произошло после встречи с учеными, когда он приехал в родное село Теліженці на Киевщине. Здесь И. Драч родился 17 октября 1936 г., учился в местной школе, здесь он познавал мир возле колодцев народной песни и мудрости. И когда поэт прочел свои стихи хорошо ему известным односельчанам, они не полностью поняли затруднено-ассоциативное письмо, урбанистический пафос. И тогда он понял, что ему «надо искать контакт с читателем на земле, среди этих простых земных людей», осознал перед ними свой долг, который не сводился лишь к мотива искупления.
В стихотворении «Две сестры» говорится о нераскрытых, нереализованные духовные запросы простого человека, что трактуется как проявление мировой драмы:
Незамеченная прошла человек, Незамеченной тихо умерла. Стань! Тяжкий проступок-невинная Крылья распростерла над тобой.
И. Драч не останавливался только на потребностях обычного человека, чем восхищались тогдашние молодые поэты, находясь под влиянием Симоненкової лирики. Он отыскивал морально-этические критерии объяснения человеческой судьбы, что раскрывались во многих его стихах-то посвященных отцу, родным бабушкам, которые имели такие разные характеры: «перекірливій Маройці и добросердечной Корупчисі» («Баллада о узелки»). Ему раскрывалась посутня мнение, что настоящее искусство начинается на народной основе, а следовательно-достигает общечеловеческого значения. Поэтому не случайно деревенские мастерицы уподоблялись к художников («Сар'яни в платках, Ван-Гоги в юбках, Кричевские с потрескавшимися ногами»), а сельская хата ассоциировалась с древнегреческим храмом Парфеноном - воплощением архитектурной совершенства («...стоят Парфенони солом'янорусі, Синькой умыты, джерельноводі»). Речь шла о вечном, присуще украинцам чувство прекрасного, существующее не только в песни или вышивке, но и в предметах всегдашнего пользования. Поэтому дом как место постоянного проживания должна радовать человеческие души. Ведь в ней сохранялась и память рода и народа, формировался, по словам литературоведа М. Ильницкого, «аристократизм крестьянского корня», что стал определяющей чертой Драчевого характера. Именно в ней
определялась основа национальной действительности в противоположность городу, вынужденному быть носителем чужой, неукраинской культуры. Об этом писал И. Драч, несмотря на свои урбанистические симпатии, в «архитектурном диптихе», описывая чудовища «кирпича, железа и стекла», что их «свысока бридиться небо с холодными звездами».
Однако было бы неправильным предполагать, будто поэт противопоставлял город селу. На самом деле он пытался вернуть городу утраченную им роль интеллектуального и духовного центра национального жизни. Именно там восстанавливаются прерванные наследственные связи, там возникают явления непе-ребутньої ценности, даже в самых неожиданных сферах, скажем, в авангардизме, остро критикуемому советскими идеологами за отрыв от жизни. И. Драч опровергает подобные обвинения: «...шкарубке маменькино рядно Горит абстрактным узором Модріана» («К истокам»). Поэтому не случайно в сборнике «Баллады будней» (1967) появился раздел «Баллады из колодца фольклора» с некоторым уточнением: «вариации на темы Татьяны Яблонской». Малярные работы украинской художницы, в которых переосмысливались фольклорные мотивы, правили И. Драче за основу художественного освоения народного творчества. Он не злоупотреблял чрезмерной стилизацией, а когда она появлялась, то в деликатном виде (например, «Баллада о весноньку»), пытался, чтобы определенная народнопісенна форма испытывалась новым, часто драматичным, содержанию («Баллада о вдовиння», «Бабусенція» и др.).
Казалось бы, урбанистическая действительность в творчестве И. Драча постепенно отходила на второй план. В то время он переживал эволюцию от осложненной метафоры к мифологической символики, которая отражала давние мировоззренческие характеристики национального мировоззрения. Художник порывался, как в свое время П. Тычина, В. Свидзинский ли Бы.-И. Антоныч, к заветным праоснов бытия:
Солнце неділене, солнце священное Палицей лупит по голове,- Все здесь языческое, все здесь некрещеный - Еще и не слышать великолепия Византии.
Попытки погружения в глубины первоисточников всегда были свойственны поэту-это касалось коллективной (общенациональной или общечеловеческой) памяти, или личной, которая разворачивалась в родословном дереве. Самопознание приобретало парадоксального вида, приводило к смещению часопросторових плоскостей, причинно-следственных связей. Так, в «Оде причине» наблюдается стремление не только проследить родословный движение, но и отождествиться с каждым его этапом:
Сын фотографирует мать - Она держит меня в пелене.
В таком присутствии поэта «Я» в каждом моменте эволюции рода возникает философская идея неистребимости человеческого естества, поэтому недаром И. Драч отмечает: «Величие шелковый молодого неба Держу я над ними обоими».
Постижения исторической правды обостряло чувство действительности, закодированной в символах человеческой судьбы, например, в калине, которая не прощает малейшего равнодушия к родной земле: «аристократка с репаним корнями» «бьет меня десницей по сердцу».
Проблема рода-одна из центральных в Драчевій лирике, которая в конце 60-х гг. приобретала обнаженной стефаниківської напряжения («Баллада о дядю Гордея», «Баллада банальная с банальных» и др.). В ней вырисовывались черты неореализма:
Идешь так к Правде, к сути жизни, Оплетенный километрами философий,. Радугами симфоний и месячных интегралов. Иногда только бываешь на расстоянии сердца От той единственно озонної правды.
Другое дело, что И. Драче не всегда везло придерживаться высоких этических критериев. Это засвидетельствовала компромиссная сборник «Корни и крона» (1974). Она перегружена иллюстративными, типичными для литературы «социалистического реализма» производственными циклами, своеобразными стихотворными плакатами о жизни рабочих («Сварщики Короли»), вождей пролетариата («Подсолнухи в Шушенском», «Январская баллада 1924 года»), воспеванием научно-технических экспериментов, пагубным по своим последствиям для природы и человека. Так, в «Полесской легенды» поэт вошел в конфликт с действительностью, приветствуя измену реки Припяти рыбам и птицам для коварного «мирного атома». Книга полностью соответствовала требованиям советской литературы, и поэтому за нее И. Драче было присуждено звание лауреата Государственной премии им. Т. Шевченко (1976). Его лирика все заметнее теряла свое напряжение, одноманітнішала, свидетельствуя определенную растерянность автора перед усилением компартийного
контроля над писательством. Поэт пытался компенсировать этот досадный поворот своей творческой эволюции средствами эпики. Он обратился к такого жанра, как драматическая поэма, что составляло отдельную страницу его литературной биографии. И. Драч несколько обновил поемну традицию, лишил ее описательной манеры изложения определенного сюжета, соблюдение последовательности композиционного строения и т.д. Зато усиливались принципы живописи (метафоризация и др.), созвучны тогдашней «причудливой прозе» (В. Земляк, В. Шевчук и др.); в сюжетную ткань вводились фантастические, вертепно-карнавальные элементы, фольклорно-аллегорические средства. В основу поэмы полагался не развитие характеров, а движение художественной концепции, мировоззренческих установок. Особое место отводилось роли автора, что подчеркнуто в «Думе про учителя». Здесь поднималась проблема гуманизации современной школы и в то же время обосновывались принципы поэтической драматургии, в частности потребность «нагості» (то есть обнаженности) слов. И. Драч использовал творческие принципы Бы. Брехта, вводимые в немецком театре 20-х pp. XX ст.
Поэт прибегал и к средствам, которые имели бы разнообразить драматургійне действо, в частности к коллажа: фрагменты газетной статьи, научной цитаты и т.д. Он стремился опереться на достоверный документ. Осознание того, что великие произведения эпического характера требуют активизации аналитической мысли, сказалось на драматической поэме «Соловей-Сольвейг», виповненій каскадами вопросов о сущности искусства и жизни, о призвании таланта, о моральной полноценность творческой личности. Главный персонаж Мария Турчин, находясь в многоплановой жизненной и творческой ситуации, имея сложный характер, предстает одновременно носителем противоположных начал (добра и зла, самоотверженности и самовлюбленности). Она отвергает требования покорного служения обществу и тут же разделяет его морально-этические нормы. Отсюда-конфликт художника и общества, решить которого можно было бы благодаря пережитому чувству меры:
Когда правду до правды класть вместе, рядком,
А потом все это умножить еще на правду -
То получится большая моторош, что пахнет издевательством.
В образе Марии Турчин отражены размышления И. Драча о судьбе таланта. Они продолжены и в следующей драматической поэме «Заря и смерть Пабло Неруды». В ней говорится не столько о творческую судьбу чилийского поэта, как о гуманистические основы художественного творчества, неотъемлемые от драматического
окружающей среды. Это произведение переполнен условными средствами, прежде всего сюрреалистического характера. Действие разворачивается параллельными плоскостями аллегорического содержания-на верхней и нижней палубе летучего корабля. В поэме участвуют причудливые символы (Огромное Ухо, женские статуи-ростры, которые могут оживать, когда им заблагорассудится) как воплощение абсурдной действительности. Она раскрывает свою жуткую суть, в частности, в эпизоде «избиение воробьев», осуществляемому хором фанатичных китайских маоистов. Несмотря идейно-стилевое обновление жанра, совершенное И. Драчом, который стремился синтезировать юмор, сатира, гротеск, лиризм, здесь усматривается и творческое использование достижений национального искусства, прежде всего вертепа, распространенного в XVII-XVIII вв.
Однако драматическая поэма не всегда позволяла И. Драче максимально раскрыть возможности своего таланта. Оказалось, что розповідна манера, заложенная в эпическом сюжете, не может заменить метафоры. Это наблюдалось и в его кіноповістях, которые подвергались глубокой ліризації. Ведь поэт хорошо известен и как сценарист. После учебы в Киевском университете им, Т. Шевченко он поступил на высшие сценарные курсы в Москве, а вскоре стал автором кинофильмов «Иду к тебе» (о Лесе Украинке), «Киевская фантазия на тему дикой розы шиповника», «Колодец для жаждущих», «Каменный крест» (по одноименному произведению В. Стефаника) и др.
С поиском новых изобразительных средств в кіноповістях, и с творческим переосмыслением опыта О. Довженко И. Драч имел одно призвание-поэзию, которая на рубеже 70 - 80-х гг. претерпевала определенные изменения. Так, випрозорення стиля наблюдалось в сборнике «Американский тетрадь» (1980), где метафора вытеснялась прямой документалізованою рассказом, хотя автор не смог отказаться от поэтики условности, порой ассоциировалась с видениями Босха-художника, известного своими трагически-причудливыми, гротескными картинами («Свободный велосипед», «Стонет пшеница» и т.п.), Изданию вредила идеологическая ангажированность: разделение мира на два враждебных» лагеря-«светлый», коммунистический, и «темный», капиталистический, что было обязательным «принципу изображения» для советского писателя. Это криво-душшя смущало поэта, хотя бы на уровне подсознания, что подтверждается, в частности, стихотворением «Монолог незащищенного студента Джеймса Брука перед первым и последним полетом с небоскреба»: «О, как я слышу фальшь-Вбива фальшивая нота. Я уже не могу дальш-Горит мое существо».
Даром что эти слова будто произносились отчаявшимся молодым американцем. Они непосредственно касались И. Драча, который оказывал внутреннее сопротивление нормативам «социалистического реализма».
В 80-х гг. y доработку И. Драча усиливается полемика с самим собой (что наблюдалось в сборнике «Киевское небо», 1976), усматривается проявление метафоризации символики (присущей сборнике «Солнечный феникс», 1978). Новыми гранями его талант раскрылся в поэтической книге «Сабля и платок» (1981), где обострялась проблема цілокупності жизни, в частности, в цикле «Из интимного дневника белой березы». Казалось, ЕЕ автор по-новому переписывал лирические тексты природы, грубо изуродованные научно-техническим вмешательством, удосужился прочитать «немую слезу шмеля».
Особого напряжения приобрело тревожное предчувствие роковой раскола действительности на пороге экологической катастрофы («Птахолюди! Людоптахи! Где мы?»). Поэтому не случайно поэт обращается к глубинам этногенетической памяти в сборнике «Теліженці» (1985). Здесь средоточием вселенной предстает село как центр духовной культуры, неотделимый от окружающего мира, село, которым он выверяет свои поступки, свой талант, свою судьбу, ибо «...сквозь всю Планету До меня родной деревце пришло, 3 Теліженець калина проросла Прорвала твердь кременисту планетарную, Чтобы мог я к ней сердцем прислониться ...». Это издание также воспринималось как неотвязное предупреждения неминуемой трагедии, что возникает в случае потери органического чутье мира, человеческой духовности, что грозит гибелью жизни. Эта тема болезненной раной сказалась на сборнике «Храм солнца» (1988), особенно в поэме «Чернобыльская мадонна», которая перекликалась с переведенными И. Драчом разделами «Скорбных песен» армянского поэта Григора Нарекаці (X в.), побуждая к горькому выводу: роковые уроки истории нас ничему не научили.
Последний сборник поэта - «Огонь из пепла» вышла в 1996 г.