Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |

Реферат на тему: Евгений Гуцало

    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
Реферат
Евгений Гуцало
    
(1937 - 1995)
Феномен Евгения Гуцало - в непоколебимой верности слову, в таком служении, которое исключает размене на любые другие виды, пусть и полезной деятельности. Родился Является. Гуцало 14 января 1937г. в с. Старом Животу (ныне - Новоживотив) Оратовского района Винницкой области в семье сельских учителей. Мир детства, растерзан и одновременно неизмеримо углубленный большой трагедией войны, составляет источниковую основу его творчества. До этого мира снова и снова возвращается писатель на разных этапах своего литературного пути. В 1959г. Есть. Гуцало заканчивает Нежинский пединститут, некоторое время работает в редакциях газет, в издательстве «Советский писатель» (ныне «Украинский писатель»), а впоследствии полностью сосредотачивается на профессиональной литературной работе. Активно печататься начал в 1960г., а через два года вышел первый сборник рассказов «Люди среди людей». Книжку тепло поздравили критика и литературная общественность. С тех пор одна за другой выходят новые сборники писателя: «Яблоки с осеннего сада» (1964), «Скупана в любистка» (1965), «Платок зеленого шелка» (1966), «Запах укропа» (1969) и др. Лирическая стихия творчества. Гуцало, как и прозы прочих «шестидесятников», стала формой общественной оппозиции. Родители, дяди и тети - все те, кто составлял сборный, плакатный образ народа-победителя, увиденные детскими глазами в ужасном послевоенном сельском быту, имели совсем не такой оптимистичный вид, как на плакатах и в эталонных произведениях соцреализма. Несомненная заслуга «шестидесятников», а среди них и Есть. Гуцало, перед изящной словесностью заключается в том, что они перенесли своих персонажей из плоскости героической в лирическую. Есть. Гуцало чувствовал себя наиболее непринужденно, раскованно, живописуя красоту природы и людей, охотно фиксируя любимый им состояние озарения, удивление перед миром, то медитативное предчувствие радости и любви, которое в большой степени определяет общее настроение его лирической прозы («В полях», «Просинець», «Олень Август», «Вечер-чечір», «Скупана в любистка», «Клава, иметь пиратская», «Весенняя скрипочка сверху», «Запах укропа», «В сиянии на горизонте»). Выработанная еще в ранних рассказах тонкая акварельная манера письма, детская чистота и ясность мироощущение, открытость лирического героя к прекрасному во всех его проявлениях - все это, объединенное с острым вниманием к народных характеров, других национальных примет - вечных и новых, составило основу его художественного стиля. Название первой книги - «Люди среди людей» - программная. Ее можно применить ко всему литературного наследия Является. Гуцало. В 60-е годы, наряду с лирическими произведениями, этюдами, зарисовками, стихами в прозе, появляются в печати две концептуальные повести. Гуцало - «Мертвая зона» (1967) и «Семейный очаг» (1968, другое название - «Мать своих детей»). Тогда же, во второй половине 60-х, было написано и повесть «Сельские учителя», напечатанную чуть позже. В повести «Мертвая зона» отразилось новое, формируемое в 60-е годы, видение войны как тотального опустошения мира людей. Мертвая зона - это то, что всегда порождается тоталитаризмом - то гитлеровского, то сталинского толка. И в зоне люди остаются людьми, они способны на благородство, героический поступок, но они - обречены. Это противоречило «возвеличенню героического подвига народа», ломало схемы, в которых закостенела военная тематика. Такой взгляд на войну утверждает писатель и впоследствии в ряде рассказов и повести «Из огня воскресли» (1978), в основу которой положены рассказы жителей сожженных деревень. Не вписывалась в жесткие идеологические схемы и концепция повести «Семейный очаг», рассказ о послевоенной восстановление и на первый взгляд малозаметную в жизни «социалистического» села фигура Анны Волох - просто женщины, просто матери. Бережене ней семейный очаг который раз уже согрело и сплотило людей после только что пережитой беды. Вечные ценности народной морали и жизнеустройства в повести непосредственно противопоставлены генеральным ценностям «передовой» идеологии. В начале 70-х годов выходят в свет лирико-психологическая повесть «Девушки на выданье» (1971), дилогия «Сельские учителя» (1971) и «Школьный хлеб» (1973). Повести из жизни сельских учителей были высоко оценены критикой, получили широкое читательское признание. Эти полные просветленного лиризма, печали и надежды произведения, кажется, были написаны для того, чтобы восстановить надломлену веру народа в непобедимость моральных ценностей, убедить, что всегда, при любых обстоятельствах люди должны оставаться людьми. Образ героини повестей Елены Левкивны - по ряду лучших женских портретов, созданных мастерами нашей прозы. Повесть «Двое на празднике любви», напечатанная 1973г. в журнале «Отчизна», подобно упомянутым уже «Мертвой зоны» и «Семейного очага», на долгие годы была лишена права книжного издания. Если первые две повести написаны в жестковато-реалистическом ключе, то «Двое на празднике любви» - произведение насквозь выполнен в привычной для писателя стилистике: лирико-психологической, медитативной. Это - первая обозримая попытка городской прозы писателя. Герой повести Иван Поляруш - характер самоуглубленный, рефлексирующий, внешне бездействует, что расходилось с трафаретной требованием «активной жизненной позиции». Но рефлексии Поляруша - это способ самопознания и самосохранения в новом для него, еще не обжитом, пораженному больше, чем село, синдромом бездуховности, городском мире. Этапным для творчества писателя было обращение к романной формы. Трилогия «Одолженный человек», «Частная жизнь феномена» и «Парад планет» (1982 - 1984) вызвала неоднозначную реакцию критики, спричинювалась к литературных полемик. За щедростью использование фольклорных сокровищ (в первую очередь - народной фразеологии, пословиц, анекдотов и т.п.) трилогия может соперничать с известным романом О. Ильченко «Козацькому роду нема переводу...». Герой трилогии Есть. Гуцало Хома Прищепа - персонаж народного комического действа, воплощение самых выразительных черт национального характера, прежде всего оптимистического мировоззрения, нравственного здоровья, жизненной силы и мудрости. Делая именно такого персонажа героем романной трилогии, писатель, очевидно, намеревался обновить, осовременить традиционную фигуру украинского фольклора - веселого мудрого рассказчика и учителя жизни. Писатель акцентирует именно на фольклорной доминанте главного персонажа трилогии, следовательно стремясь вписать целостный фольклорный мир в конкретику сельского быта 80-х годов; при этом неизбежно впадает в заданность и искусственность: земледельческая цивилизация окончательно потеряла свою целостность на украинском поприще, как потерял світопояснюючу роль фольклор. Пожалуй, это несоответствие между концепцией трилогии и житейской конкретикой и привела к тому, что образ Фомы Привоя воспринимается как проект характера, а в пространстве его рассуждения - как разновидность ленинских студий. Появление романов предшествовали своеобразные, по определению автора, эксцентричные рассказы («женщины есть Женщины», «Обольстители и соблазнительницы» и др.), вошедшие в сборники «Охота с гончим псом» (1980) и «Искусство нравиться женщинам» (1986). В этих рассказах, написанных с непринужденным использованием элементов гротеска, травестии, бурлеска, своеобразно реализуется давний замысел Есть. Гуцало создать украинский Декамерон. В последнее время прозаик работал над «эпосом-эросом» - произведения «Блуд» (1993), «Импровизация плоти» (1993). В определенной степени неожиданным в этом контексте, но таким заповітно актуальным оказался цикл публицистических статей, собранных в посмертной сборнике «Ментальность орды» (1996) о экспансионистскую политику России. Важную долю творческого наследия писателя составляют произведения для детей: «Олень Август» (1965), «Из ореха зернышко» (1969), «Дениска» (1973), «Саййора» (1980), «Пролетели лошади» (1984). Две последние книги удостоены Шевченковской премии. Детская проза (точнее - книги для детей и родителей) Есть. Гуцало примечательная особенным, по-гуцалівськи поетизованим изображением отношений между людьми. Неисчерпаемую «страну детства» писатель осмысливает в разных жанрово-стилевых формах, каждый раз - в новом видении, о чем свидетельствует и цикл «Рассказы из Терновки» (1982), книга «Княжа гора» (1985). В 1981p. вышла в свет первый поэтический сборник Есть. Гуцало «Письмо земли». Далее появляются книги стихов «Время и пространство» (1983), «Живем на заре» (1984), «Накануне нынешнего дня» (1989). Так ровно через двадцать лет после напечатания первой поэтической подборки «Зеленая радость ландышей» писатель возвращается к лирике. Стихи писателя - то своеобразное гадание над душой, смысл которого - в очищении от суетного, преходящего, в омоложении, в возврате до того состояния любви, человечности, космической доброты, который и является самым большим человеческим сокровищем. А. Кравченко История украинской литературы ХХ века. - Кн. 2. - К.: Лыбидь, 1998. Евгений Гуцало (Родился 14 января 1937) В ПРЕДВКУШЕНИИ РАДОСТИ ...Радости общения с читателем, радости виповідання этого удивительного, непостижимого, таинственного своей невичерпністю самовыражения человека и мира. Радости постижения смысла вечного пульсирование жизни по видимых и невидимых капиллярах организма природы с ее шумным птицами, весенним буйством трав и деревьев, тихим спокойствием зимнего леса, копошінням міріадів насекомых... Что я читаю? Чтение природы и апокалипсис мира и войны, изучаю хрестоматию народа и стихами увлекаюсь весны, - писал Евгений Гуцало в книге стихов «Время и пространство». Заглавною буквой, определяющим словом в хрестоматии народа всегда была и есть для Евгения Гуцала человек. Писатель никогда не пытался выписывать ее большими буквами, не подавал ее «на вырост» - во имя безоглядного подражания по канонам идеального героя, а познавал человека независимо от требований «злобы дня» относительно того, каким быть сегодня литературному герою - идеально положительным или в меру «грешным», обычным, таким, каким является его прототип в жизни. Он всегда старался обходиться без дозировок положительного и отрицательного в характере своего героя - тревожно размышлял над человеком, который живет среди людей. Потому что и сам прошел нелегкую дорогу, которая пролегла от тяжелого военного и послевоенного детства в селе Старом Животу Винницкой области, где он родился 14 января 1937 года, через обучение в Нежинском пединституте, многолетнюю работу в редакциях областных газет, в «Литературной Украине», издательстве «Советский писатель» (ныне «Украинский писатель»)... Евгений Гуцало - лауреат Государственной премии Украины имени Т. Г. Шевченко, литературной премии имени Юрия Яновского, его книги переведены на многие языки мира. Трудолюбие Евгения Гуцала впечатляет. Как не странно, но это так. Перечислением книг Евгения Гуцала можно сбиться лишь на определение его творческой плодовитости, которая вообще не испытывала каких-то существенных спадов и впечатляющих взлетел. Наоборот, писатель творит стабильно, переживая и закономерную эволюцию, где и отрицая себя, вчерашнего, но чаще развивая свое «гуцалівське». Эта стабильность творческого роста, на первый взгляд, закономерна, ибо дебют Евгения Гуцала был поразительно успешным. О молодого прозаика с раскованно-щедрым лирико-поэтическим мировосприятием заговорила критика. Его новеллы и рассказы щедро переводятся на русском языке, среди молодых украинских прозаиков он первый и наиболее своеобразный. Самой интересной, на мой взгляд, является эволюция Гуцало-новеллиста. Почему именно новеллиста? Ведь в последние годы писатель буквально одну за другой издал три сборника стихов «Письмо земли» (1981), «Время и пространство» (1983), «Живем на заре» (1984), выступил с оригинальным романом-трилогией «Одолженный человек. Частную жизнь феномена. Парад планет». Чистой, пронизанный щемящей поэзией детства повеяло от его последних повестей «В рощи солнце зацвело» и «Княжа гора», а в 1985 году появилась книга рассказов «Искусство нравиться женщинам» - и напомнила она первую, в 1962 году, книгу рассказов Евгения Гуцало «Люди среди людей». Нет, эти два сборника рассказов различаются между собой образно-изобразительными принципами характеров, и в то же время родственные тем, что и определяет смысл творческой жизни Евгения Гуцала. Это - любовь к простому человеку, любовь к жизни во всей его не всегда видимой сложности, это стремление открыть в обычном необычное в обыденном - праздничное, в смешном - драматическое, в трагическом - жизнеутверждающее. Это - умение создать эмоциональную атмосферу ситуации, павутинне тонкий психологический рисунок доброго поступка, познать сквозь сюжет незримую логику движения характера героя, это - понять и облагородить честного человека, а нечестную, морально низменное - разоблачить перед людьми. Во имя людей. Евгений Гуцало всегда заботился о своем авторитете новеллиста. Свой дар поэтического постижения человека и природы он постоянно подтверждает, прозираючи в глубины человеческого мироощущения, мировосприятия. Нельзя безоговорочно утверждать, что Евгений Гуцало счастливо избегает повторений - бывают у него и слабые рассказы, неоднозначной была реакция критики на его романы про Фому неверного и лукавого, и поэзия Гуцало порождает скептическую ревность в некоторых поэтов. Разумеется, не так и легко охватить исчерпывающим обобщением творчество писателя; к тому же он в последние годы меняет жанры, способы характеров, экспериментирует. Свидетельство тому - хотя бы роман-трилогия «Одолженный человек. Частную жизнь феномена. Парад планет» и повесть «Княжа гора». Сейчас Евгений Гуцало на творческом подъеме, в поисках истины, «своей» темы, «своего» героя. То почему нам не поговорить с писателем о его творческий путь, вместе с ним кое-что и обобщить. Эта идея пришла мне в голову еще в апреле 1983 года, когда вышла поэтическая книга Евгения Гуцало «Время и пространство». Тогда Гуцало печатал на страницах журнала «Знамя» цикл так называемых эксцентричных рассказов, объединенных условным, еще тогда не легализованной (как, кстати, и сейчас) названием «Украинский декамерон». Это рассказ «Обольстители и соблазнительницы», «женщины есть Женщины» - первые проявления «причудливых» характеров современного сельского люда. Писатель стремился «ухватить» характер обычной трудовой человека на каком-то необычном поступке и открыть «второй план» его чувств, мыслей, поведения... На то время отшумели первые критические волны вокруг романа «Одолженный человек, или Фома неверный и лукавый», было понятно, что писатель стремится выйти на другой уровень индивидуального художественного постижения человека и мира. Более того, прореагировать заперечуюче на «натуральное письмо», на несколько однообразное життєсписування эксцентричным взрывом, а именно - с помощью «оживления» богатейших источников народного вещания, в определенной степени реабилитировать устное образное мышление. Для этого ему захотелось поставить характеры в необычные, гротескно-иронические ситуации, открыть «системой зеркал» - разносторонним освещением героев - новый тип (и традиционный тип) народного философа. Его Хома живет обычной и в то же время причудливым жизнью, но раздумывает над вечными проблемами бытия, над этим сложным миром... Интересно, а как сам Евгений Гуцало оценивает эволюцию собственного творчества? Так и наша беседа продолжилась. Из этого вот моего первого вопроса: - Ваши рассказы и повести (а теперь еще и романы) - это своеобразные, чаще всего сельские истории, в которых осмысливаются непреходящие человеческие ценности, прежде всего нравственные, общечеловеческие: душевность, доброта, совесть, сострадание, співпережиття, милосердие, честь человеческая, внимание и стремление понять и объяснить человеческие слабости и ошибки. Как начиналась Ваша творческая жизнь, его этап оказался на сегодня определяющим? И принцип лирико-поэтического осмысления человека и мира есть и сейчас для Вас доминирующим? - Как начиналось? Когда сегодня так мне задан вопрос - значит, следует задуматься над ответом прежде всего для самого себя. Может, это лишь приближение к ответу. Начиналось, очевидно, с ранней, еще совсем в детские годы, любви к литературе. Эта любовь проснулась - и со временем уже не угасала, а, кажется, только дужчала, пожалуй, формируя сам строй душевных интересов и само естество. В детстве, в первые послевоенные (частично - и военные) годы страх интересно было узнавать из книг о жизни, которого не знал и которое открывал впервые. В ту пору книга как будто и была самой жизнью, и порой казалась значительно интереснее от окружающего. Потому окружающую бытия - привычное, знакомое, ежедневное, близкое, в то время как книга - это действительность неизвестная, новая, незнакомая, экзотическая, с множеством приключений. А какие чувства героев! С их чувствами не могли сравниться ни твои собственные, ни твоих близких. Какие именно книги? Те, что случайно попадали в руки. (Наверное, не стоит объяснять, что такое полуразрушенное послевоенное село, полуразрушенная школа). Это был и Шевченко, Леся Украинка, сказки украинские и российские, впоследствии - Тычина, Рыльский, Сосюра. Кажется, в четвертом или в пятом классе было прочитано (конечно, по-варварски) «Войну и мир» Л. Толстого. Тогда же случайно стали попадать в руки первые книги зарубежных писателей - они производили фантастическое впечатление. Потом были Пушкин, Гоголь, Короленко, Г. Успенский и т. д. Видимо, влюбленность в литературу и спричинилась к тому, чтобы самому взяться за перо. Это были стихи. Один из первых вместила школьная стенгазета, это был мой пятый или шестой класс. Стихотворение называлось «Красный флаг». С уверенностью не скажу, но, пожалуй, самым решающим этапом в моей жизни следует считать вторую половину шестидесятых годов, когда написал повести «Мертвая зона», «Семейный очаг», «Сельские учителя», «Путники», которые отношу к объективной, реалистической прозы. Теперь уже, с высоты восьмидесятых, могу пожалеть, что и дальше не искал себя в этом направлении. Причина - голословная критика, которая не могла не ранить. «Принцип лирико-романтического постижения человека и мира» прежде всего соответствовал моей удачи, выражал психику, эмоции - потому-то он и нашел реализацию во многих (особенно - в лучших) моих произведениях. Очевидно, этот принцип нашелся вполне естественно и непринужденно. Вообще, наша критика никогда не задумывается над тем, почему один прозаик имеет одно творческое лицо, другой - еще другое, третий - совсем отличное. В таких случаях речь никогда не заходит о различии индивидуальностей, отличие психической структуры, отличие духовной организации. Мы обозначаем все только словом «талант»: вот - такой талант, вот это - такой, а это - уже такой. А в чем же природа их несхожести и различия? Почему иногда требуется, чтобы талант был не сам собой, а какой-то своей подобизною, а то и противоположностью? Такие требования - это и непонимание природы таланта, и сознательное или бессознательное стремление потерять его. «Принцип лирико-романтического постижения человека и мира» сегодня не является для меня доминирующим, он - преимущественно в прошлом, хотя, возможно, какие-то элементы и сохранились в сборниках стихов «Письмо земли», «Время и пространство». В повестях «Мертвая зона», «Семейный очаг», «Сельские учителя», «Путники» этот принцип вообще отсутствует, хотя его рецидивы уже позже написанной повести о детстве «В рощи солнце зацвело». Очевидно, не так-то легко отказаться от самого себя в таком варианте. - Каждый художник, по сути, завершает свою образно-стилевую систему, находит свой ракурс художественного познания мира и впоследствии, как это не парадоксально, стремится разрушить, оспорить эту систему, найти новый угол зрения на человека и мир. Не этим ли можно объяснить появление Ваших романов «Одолженный человек...», «Частная жизнь феномена», «Парад планет»? И как это согласовать с активным сегодня Вашим проникновением в мир поэтический? Не от беспомощности прозы, слова прозаического перед чудом природы Вы начали писать стихи? - В моих первых рассказах герой часто сливался с миром природы, вроде бы выражал ее сферой своих эмоций, а мир природы вроде бы отражал самого человека. То есть это была двуединая сущность: природа мыслила и чувствовала миром человека, а человек мыслила и чувствовала миром природы. Эта двуединая сущность, пожалуй, больше всего помогала выражаться самому герою. Очевидно, за таким типом героя стоял сам автор. Такой тип помогал ему самовыражаться. Но автор, желая постичь действительность через другую удачу и иной характер, через другие жизненные коллизии, вынужден был ставить перед собой задачи: отказываться от такого героя (то есть отказываться от чего-то естественного в себе) и искать героя «из мира» (то есть находить себя в отличной форме, которая позволяет существовать будто не в своей индивидуальности, а в чужой индивидуальности). Это было необходимо сделать, чтобы перейти от ограниченности, от камерности - к жизни в более широких, более объективных связях. Кажется, я разрушал сам себя и отрицал свое предыдущее существование, сочиняя «Мертвую зону», «Семейный очаг» («Мать своих детей»), «Сельские учителя». Не скажу, что такое саморазрушение давалось легко, наоборот - трудно, потому что своими корнями я был весь в прозе своей предыдущей, а до этого как будто я себя принуждал, обращал. А уже писал «Одолженного мужа...», «Частная жизнь феномена», «Парад планет», я не чувствовал, что разрушаю себя. Чувствовал, что - возражаю (и не только себя), а вот что разрушаю - вовсе нет. Видел, что нахожу сам себя в новых формах для себя, в формах глобальных за постижением жизненного материала, за пониманием характеров, по наполненности слова. А уж когда эти три романа было написано и я сел за рассказ в своей старой манере, в основе которой - реалистичная деталь, то почувствовал, что эта манера уже перестала даваться так, как давалась ранее. Она казалась мне пластом, одноплощиною - и я тогда понял, что манера моих романов таки имела разрушительное влияние на меня. Итак, это такое литературное строительство, которое основывается на самозапереченні и саморазрушении. Побудительные мотивы этого самовыражения и саморазрушения - желание постичь оптимальную массу жизни в оптимальных формах. Я сам для себя хотел глубже осмыслить свое активное обращение к поэзии на пятом десятке лет жизни. Какова причина? Возможно, и в том, что всегда любил поэзию, что начинал со стихов, изредка писал их и позже. Возможно, и в том, что твое естество, меняясь, все же во многом консервативное, и эта его консервативность именно в том, что поэзия естества и поэзия мира так и не умерли для тебя. А еще, возможно, и в том причина, что объективно-реалистические произведения («Мертвая зона») и «условно-фантастические» («Одолженный мужчина» и «Парад планет») отнюдь не давали выхода лирико-романтической энергии, а она (энергия) таки стремилась выхода. Проза - всесильна, но не во всем. Проза может немало овладеть в области поэзии, однако не все, но есть такие сферы эмоций, такие философские возможности что-то понять в себе, в природе, что по силам только поэзии. «Чудо-природа» осваивается и прозой, но поэзия дает здесь вполне отличные принципиальные решения. Проза вовсе не беспомощна перед «чудом природы»! Овладение природы с помощью поэзии - это вроде бы снова и самоотрицания и саморазрушения, однако во имя строительства: и своей личности и своих произведений. - Как Вы относитесь к понятиям «проблемная литература», «литература о селе», «производственная тема»? Если возражаете, то ли не слишком абстрагуєте Вы характеры героев своих новелл и рассказов от социального содержания реального их жизни? Не слишком ли Ваши герои погружены во внутренний мир, в мир собственной души, не слишком ли они рефлексируют? Вспомните критикуемые, кстати, резко и несправедливо, Вашу повесть «Двое на празднике любви». - К понятию «проблемная литература» отношусь вполне благосклонно, когда речь идет действительно-таки о проблемную литературу. То есть в том случае, когда писатель исследует определенную общественную, производственную, этическую проблему. Критика справедливо должна требовать от такого автора широты и глубины анализа, указывать на недостатки. Но каждый литературное произведение рассматривать через призму «проблемной литературы» - противоестественное, у нас часто пытаются через такую призму рассматривать вещи, в которые авторами сознательно не закладывались те или иные проблемы. Тогда автоматически клеятся и ярлыки - «вещи беспроблемные». Надо научиться видеть мотивы, которыми автор пользовался при написании того или иного произведения, научиться видеть его личные намерения, его замысел и оценивать его работу через такую призму... Например, у меня есть давно уже написаны циклы коротких лирико-поэтических рассказов «Озарение» и «Наедине с природой». Грех обвинять меня в беспроблемности, когда они - просто поэзия в прозе. По моему мнению, следует судить их именно с этих позиций, а не с каких-либо других. «Литература о деревню» - эта классификация, кажется, больше утвердилась в последние десятилетия. Позволю спросить: у Тараса Шевченко и Леси Украинки - есть литература о селе и литература о городе? У Михаила Коцюбинского и Василия Стефаника - так же? А в А. Пушкина, Л. Толстого, Ф. Достоевського? По отношению к ним эти вопросы выглядят минимум курьезно. А вот теперь у нас действительно есть «литература о деревню» - и это звучит совсем не курьезно. Не случилось ли это потому, что мы сужаем понятия как села, так и понятие литературного героя из села? Мы склонны рассматривать и село, и сельского героя в узком аспекте, а именно - в производственном плане, в плане обнаженных социальных связей, а эмоции человеческие неизбежно привязываем к этому производственного плана, плана обнаженных социальных связей. Очевидно, в этом есть естественная закономерность и одновременно - обедненное трактовки человеческой личности и обстоятельств ее бытия, отсюда и - «литература о селе». «Производственная тема» - почти то же самое, что и «проблемная литература». Когда целью ставится она, на здоровье, и когда автор не берется за «производственную тему» - не стоит его осуждать, при условии, конечно, что его дело - художественная. В оценке такого произведения следует непременно исходить из того, что он - явление искусства. Если же написано не соответствует этим критериям, кому нужна та или иная «производственная тема» и даже самая актуальная? Ведь неудачная вещь - всегда компрометация литературы. У нас уже много набралось таких компрометацій, и здесь количество, к которой мы стремились и до сих пор стремимся, никак не переходит в качество. Я считал и считаю, что героев отрывать от социального содержания их жизни нельзя. Человек очень конкретна в своем бытии, и игнорировать эту конкретику противопоказано для любого. В разных писателей мера социального содержания жизнь их героев (эта конкретика жизни) не одинакова, и это обстоятельство можно объяснять по-разному. Возможно, мои герои и действительно погружены во «внутренний мир», в «собственную душу», они «рефлексируют», но, мне кажется, они все-таки связаны с внешними обстоятельствами, активно отражаются и в «внутреннем мире», и в «душе». Герои живут энергией не так импульсов своей психики, энергией сознания или подсознания, как быстрее генерируют в своем естестве энергию мира и свою собственную, выступая составляющей этого мира. Недавно перечитал повесть «Двое на празднике любви», написанную более десяти лет назад, и убедился, что герой повести Иван Поляруш действительно-таки рефлектирует, рефлектирует много, больше всех других моих героев. И дело в том, что когда я ставил себе цель выписать такого рефлектуючого индивидуума, пытался схватить в чем последовательный, а в чем-то и непоследовательный ход его эмоций, проникнуть в противоречивую атмосферу его мыслей и поступков. Иван Поляруш для меня - не запрограммированный робот, не отклоняется от шаблонной программы, а человеческий тип в становлении, формировании, он приходит осознание важных жизненных принципов цене возражения других. Он рождается как личность, но отнюдь не перерождается. Это диалектическое противоречивый литературный герой, который сознательно подходит к своих личных качеств, автоматически возвышаясь до общественных качеств. Считал и считаю, что эту повесть таки критиковали очень и очень несправедливо. Теперь жалею только о том, что «Двое на празднике любви» не написано технически ловчее, здесь фраза не всегда насыщена объективным материалом так, как хотелось бы, ей не хватает желаемой консистенции. - Написанные Вами повести «Школьный хлеб», «Сельские учителя», «Семейный очаг» - это, я считаю, этапные в истории украинской литературы произведения. В них поставлены острые морально-этические проблемы. Но Вы сознательно шли на обострение в художественных характерах этих проблем, Вы интуитивно их почувствовали? Что послужило толчком для написания этих повестей? - Вы, Николай Григорьевич, вышеназванные повести считаете «этапными в истории украинской литературы». Ваше мнение - важно, почетная для меня. Я сам серьезно относился и отношусь к этим повестей, особенно же - к «Семейного очага», которая, появившись сперва в сокращенном варианте в журнале «Днепр», впоследствии вошедшая в сборник моих повестей, где уже имела название «Мать своих детей», также далека от первоначального замысла. Как Вам известно, повесть-дилогия «Школьный хлеб» и «Сельские учителя» отдельной книгой увидели свет лет через десять после публикации в журнале «Отечество» (на это время уже были отдельные издания повести-дилогии русском, белорусском, а также некоторыми зарубежными). То позвольте спросить: что же это за «этапные в истории литературы произведения», которые имеют такую «благосклонное» встреча? Если Вы их считаете таковыми, и еще я лично буду считать, и еще кое - этого мало для признания такого регистра. А когда их таковыми считает вся критика (или более значительная часть), вся литература (или более значительная часть) - тогда другое дело. Такие признания встречаем в русской литературе - Белов, Астафьев, Распутин. У нас за прошлые времена, о которых здесь говорится, больше, скажем, на такое признание заслуживал Григор Тютюнник. А он дождался такого признания при жизни? Признание, которого он заслуживал за свой талант, Григор Тютюнник так и не дождался, оно пришло после его смерти. Этот случай характеризует чуть ли не всю нашу критику точнее и сильнее всего. И если она в своей массе изменила свое отношение к Григора Тютюнника, это, по моему убеждению, вовсе не означает, что критика изменилась в лучшую сторону. Как писались эти повести? Тогда, в шестидесятых годах, и литература всесоюзная, и наше общество ждало от писателей объективного, правдивого слова о післявоенний время. Без реалистичного его показа нельзя было уверенно двигаться дальше. Следовательно, необходимость в таких вещах корінилась в самой общей атмосфере, поэтому-то они были не просто литературными произведениями, а имели общественный вес. Была потребность в том, чтобы сказать себе: не было в те годы и не могло быть на наших людях чего-то необычного, ходили они в фуфайках, чунях, в полотне и т. д., а работа их была крайне тяжелая и віддячувалась не очень высоко... У меня, выходца из учительской семьи, была необходимость сказать, что сельские учителя в те годы одновременно напоминали крестьян, чьих детей они учили, потому что должны были возделывать огород, вести хозяйство, нести на себе ярмо не весьма удобного быта. Не знаю, стоит ли здесь говорить о сознательном «обострение этих проблем, - просто хотелось показать все ближе к истине, к объективного состояния. Видимо, тогда это стремление «ближе к истине» и казалось обострением, когда общая картина малювалась в весело-оптимистическом мажоре. Итак, эти вещи подсказанные и тогдашним общественным и литературным обстоятельствами, и сознательным стремлением, и интуицией. Картины послевоенного жизни были такие яркие в памяти, словно сами просились на бумагу... Вот все вместе - и «подтолкнуло». (К тому же, повторяю, сработало тогда желание найти себя не в лирико-поэтической прозе, которая скорее держалась на моем личном интересе, а в реалистической прозе, которая казалась мне чуть ли не шедевром, так она резко дисгармонувала со строем моих эмоций). - Вы в последнее время пишете так называемые эксцентричные рассказы («Обольстители и соблазнительницы», «Женщины как женщины»), сумма характеров в которых, словно своеобразные зеркала, отражают существенные грани основного характера в ситуациях необычных, но вполне реальных. Что послужило стимулом для появления таких рассказов и таких характеров? Откуда идут на Вас импульсы? Из классики украинской? С мировой? Влияние творчества Альберто Моравия или Гоголя? А возможно, здесь чувствуется та сакраментальная латиноамериканская «магическая проза»? - Так называемые «эксцентричные рассказы» можно найти в моей книге «Охота с гончим псом», которая предшествовала появлению «Одолженного мужа». Сам себе теперь я говорю, что эти рассказы - своеобразный пролог к «эксцентричного» романа, своеобразная подготовка в локальнішому жанре перед овладением жанром глобальным в нашей прозе. Понятие «эксцентрика» здесь употребляется не в значении экстравагантности, химеричної выдумки, квазіпригоди, что против здравого смысла и логики жизни, а, наоборот, здесь «эксцентрика» - это то вполне реальное, вполне правдивое явление, которое характеризует действительность в плане логического исключения, а не сиюминутной закономерности. И вот этот логический исключение, как подумать, и есть редкая закономерность, которая ставит человеческие характеры в такую зависимость, в такие отношения, что они должны оказаться взрывное, остро, может, слишком с неожиданной стороны. Эксцентричная ситуация помогает ориентировать жизненный материал в драматических соотношениях. Великий мастер эксцентрики такого рода (в моем понимании) - драматург Мольер. Мольеровская эксцентрика существует для того, чтобы поставить характеры в исключительные позиции, таким образом вияскравивши их сущность. В таком же плане эксцентриком можно считать Гоголя, особенно же его «Мертвые души» или «Ревизор». Пушкин, рассказывая Гоголю сюжет будущего «Ревизора», знал, что рассказывает. Никто из теперешних критиков не забросит Гоголю нетипичность ситуации в «Ревизоре», хотя, конечно, ситуация анекдотическая, или возьмет под сомнение и ситуации с продажей «мертвых душ», хотя, конечно, она архівиняткова. (Мне приходилось слышать, что ситуация в моем романе «Одолженный человек» с обменом мужа на телку - не в традициях украинского села. А разве я утверждаю, что в традициях?!) Чувствуется, что в последнее время буквалістський течение рассказы с засильем натуралистических подробностей, достоверных деталей, потерял в силе и в том значении, которое еще имел, кажется, совсем недавно. У меня самого жажда и желание - письма яркого, своєріднішого, небувалішого, в чем-то даже экзотического, потому ровный и однообразный поток (достаточно квалифицированный) надоел, набивший оскомину. Просто необходима творческая смелость, нешаблонность мышления, нетрафаретність изображения. С этой точки зрения вроде бы не могли не появиться «Буранный полустанок» Ч. Айтматова, «Альтист Данилов» Орлова, «Живая вода» Крупина, «Случай с Маханиным» Г. Евдокимова. Безусловно, поиски будут продолжаться, потому что именно только количественное накопление интересных произведений в последнее время не приводит к качественному скачку. Недавно, рецензируя для издательства, перечитывал «эксцентричную» повесть Ю. Щербака «Хроника города Ярополя», написанная двадцать лет назад, до сих пор отдельной книгой не выходила. Она читается так же интересно, как и в пору ее появления в «Отечестве». Уверен, что через двадцать лет - это уже будет третье тысячелетие - повесть сохранит свои художественные качества, потому что они - вне сомнения. С сакраментальной латиноамериканской «магической прозой» осведомлен не так и хорошо, к сожалению, чтобы судить о ней квалифицированно. Но Маркес с его «Сто лет одиночества» и «Осень патриарха» - явление важное, его творчество следует рассматривать в русле творчества М. Гоголя, Г. Булгакова. Не считаю, что это явление высшего порядка, просто - он дитя нашего времени, он - современный... Мои же импульсы - почему я написал серию так называемых «эксцентричных произведений», - безусловно, и по литературе идут, и культивируются в «самостоятельном» порядке. Признать за кем-то из писателей превалирующий влияние на мои предпочтения не могу, ибо в своей любви я никогда не замыкался на каком-то одном имени или одном стилевом течения, я всегда автоматически настраивался на волну чужого таланта, раз талант был или есть... Значит, приходилось думать и о новелістичну практику Альберто Моравиа. - Насколько Вы автобиографические в своем творчестве? Например, «Мертвая зона», «Боль и гнев». Это ли не детские впечатления Ваши? И вообще, расскажите немного о своем детстве. В детском, так сказать, восприятии. - Автобиографический очень часто, но не всегда. Например, автобиографический во многих детских рассказах, в лирико-поэтических циклах «Наедине с природой», «Озарение». Я за этот автобіографізм - в строю чувств и в атмосфере эмоций сквозного лирического героя. Так же есть значительная доля автобиографизма в повестях «Мертвая зона» и «Боль и гнев» - в их основе лежат личные воспоминания и рассказы о близких село Новая Плотина на Винниччине. «Мертвая зона» - это частично о том, как немцы сожгли уголок Соболевку в этом селе, а «Боль и гнев» - уже события освобождения села от оккупантов. О своем детстве рассказывал во многих рассказах, в только что названных повестях, также в «Сельских учителях», «Школьном хлебе», «В роще солнце зацвело». Трудно сказать, иссяк в этом направлении, или еще что-то напишу, ибо прогнозировать - всегда опасно. Вообще, теперь кажется, что детство - самая интересная пора, пора, когда будущее жизни еще впереди, когда оно, кажется, так много обещает, когда оно еще не познанное и его хочется узнать, когда оно еще - неразгаданная загадка, лишь обещание - удивительного чуда. И пусть это огненные военные годы, пусть голодные послевоенные - однако обаяние детства не пропадает даже при таких условиях. Ребенок - это как в идеале философская формула будущего бытия, а взрослый человек - это уже реализация на практике этой философской формулы, ее материальное выражение. У меня и сейчас бывает странное ощущение, будто я и по сей день остался тем же ребенком, который впервые стала осознавать себя в мире. Видимо, детство - это действительно и будущая судьба и будущее жизни. -Какую первую книгу (ибо не всегда первая книга является первой художественной, то есть творчески самостоятельной книгой) Вы наиболее цените? В Вашем творчестве есть своеобразные три этапа (лирико-поэтическое, сугубо реалистичный, то есть нарочито заземлен в факты жизни, в реалы бытия обычного человека, и причудливо-гротескный (или как Вы определяете, «эксцентричный», а точнее, иронично-мистифицированный взгляд на человека и мир). Не смогли бы Вы, не осмелились бы свои книги, свои произведения кое разделить по этим, понятно, искусственных «полочкам». - Конечно, с течением времени отношение к написанных тобой книг меняется. И хоть каждую писал искренне, и впоследствии не каждый способен воспринять на уровне того удовольствия, на котором она рождалась. Теперь вот храню ровно свое отношение к повестей «Мертвая зона», «Семейный очаг», «Путевые», «Сельские учителя» «В рощи солнце зацвело». А также в части рассказов из сборников «Запах укропа», «Что мы знаем о любви», «Охота с гончим псом». Но из всего написанного предпочитаю романа «Одолженный человек» и сборнике стихов «Письмо земли». А все-таки когда первая - это, пожалуй, «Запах укропа». Но совсем не в том виде, какой она увидела свет. Если бы в 1966 - 1967 годах эта книга увидела свет полностью, я бы не стал бросаться в литературных поисках, чувствовал бы себя уверенно. Лирико-поэтическое этап - это, пожалуй, книги «Яблока с осеннего сада», «Скупана в любистка», некоторые детские сборника, «Август, вспышка любви». Сугубо реалистичный - «Мертвая зона», «Семейный очаг», «Сельские учителя», «Школьный хлеб», «Путники», немало рассказов. Причудливо-гротескный - это «Одолженный человек», «Частная жизнь феномена», «Парад планет», некоторые рассказы... (...) Разговор с Евгением Гуцалом вел Николай ЖУЛИНСКИЙ. 1983 - 1986. (По книге «Украинское слово» - Т. 3. - К., 1994.)