Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |

Реферат на тему: Жизнь и творчество Валерий Шевчук









Реферат на тему:
Жизнь и творчество
Валерий Шевчук
(Родился 20 августа 1939)
 

САД ЖИТЕЙСКИЙ МЫСЛЕЙ, ТРУДОВ И ЧУВСТВ
Я родился 20 августа 1939 года, а если уж говорить точно, то в 23.30 19 августа, но записан был уже 20-м числом, в семье сапожника (итак, я натуральный Шевчук) в городе Житомире. О род свой знаю не так и много, но кое-таки знаю. Прадед мой по отцу - Тимофей Шевчук - жил в селе Каменка под Житомиром и был крепостным. Был совсем маленького роста, и господин, шутя, женил его на очень высокой девушкой. Этот Тимофей имел четырех сыновей: Ивана, Алексея, Захара и Романа. В селе остался Захар, который имел дочь Кристину, а может, еще кого-то, остальные ушли в Житомир, ибо земли на всех не было, разве на друга. Мой дед Иван работал на разных работах (черных) при Житомирском магистрате, в частности зажигал фонари на столбах. Алексей стал надзирателем в тюрьме, говорят, принимал участие в присмиренні восставших узников, за что был награжден часами - в семье о нем говорили без почета. Имел двух сыновей: один стал милиционером, второй редактором райгазеты, майором и еще чем - закончил как алкоголик, дети их были весьма маленького роста, очевидно, прадеду гены пошли туда. Роман также был милиционером, а впоследствии сапожничал, после войны сидел в тюрьме как политический. Мой дед Иван имел дочерей Анну, Ольгу, Марию, Варвару, Евдокию, Зинаиду и сына Александра, моего отца. Был еще один мальчик, но малым умер. Сам дед был высокого роста, очень добрый характером и умер от тифа в начале 20-х годов. Женился он на Александре Полищук, родом из г. Романова (впоследствии Дзержинск). Александрин отец был отслужен солдат, мать ее увлеклась блестящими пуговицами и пошла за старика замуж. Было в них, кажется, двое дочерей, жили бедно, по крайней мере Александра стала наймичкой в господ. В Житомир попала случайно. Было ей как-то очень весело, и она целый день пела. В это время проходил мимо господский двор кто-то из древних соседей.
- Чего это ты, Александр, поешь? - спросил.
- А то что?
- Сегодня же твой отец умер.
Пораженная этим, как и тем, что она в это время весело пела, Александра впала в меланхолию и целые дни по тому рыдала. Чтобы утешить ее и избавиться от господа посоветовали ей пойти на службу в Житомир к их знакомых и завезли девушку туда. Здесь ее и встретил Иван Шевчук, зажигатель житомирских фонарей. Умерла она в 1947 году, прожив 72 года, я ее помню, была ли это человек своеобразного характера - я ее описал в «Теплой осени» и в «Набережной, 12».
Прапрадед мой по матери Викентий Малецкий пришел в Житомир из Польши с двумя мальчиками (потом у него были и другие дети, всех пятеро). Причина прихода нагаразд неизвестна - из Польши он чего-то убегал, лишившись там имущества. Детей изучил на столяров, но одевались они по-барски. Один из тех ребят, что пришел с отцом, оставил после себя большой род; второй, Ян, имел сына Фран-ца, моего родного деда, и девочку. Мать этих детей, моя прабабушка, умерла молодой, а как были дети малыми, мой прадед погиб во время эпидемии холеры, кажется, в 1892 году - его умертвили, а имущество сожгли. Франц воспитывался в детском доме, потом выучился на столяра. Женился на Варваре Квачківською, и они имели двух детей: Юзефу, мать мою, и старшего от нее Яна (Ивана), который погиб в войне 1941 - 1945 годов как необмундирований. Варвара была дочерью мельника Тимофея Квачківського. Разговорным языком в маминой семье была украинская, но записаны они были поляками. Франц Малецкий был высококвалифицированным столяром, поэтому семья жила сравнительно благополучно. Имел он хороший дом и мастерскую на Рудинській улице в Житомире - этот дом реквизировали за неуплату налога, - непомерный - наложили на него как на ремесленника в конце 20-х или в начале 30-х годов; мой дед психологически не смог работать на фабрике, а только индивидуально. Мать всегда говорила, что внешне и характером, даже определенными привычками и предпочтениями я весьма похож именно на деда Франца, но я ни его, ни бабки Варвары в этом мире не застал: дед умер внезапно от заражения крови, было то в 1932 году. Через три месяца после смерти мужа умерла и моя баба, а женщина. Прожил Франц 45 лет, как и его жена; интересно, что и родились они в один месяц, дед 3 декабря, а баба 4-го. Дед прекрасно пел украинские песни, имел темно-синие глаза и был предметом растроганных воспоминаний моей матери - я описал его в «Доме на горе» как отца Александры Афанасьевны. Можно было бы осмотреть и родственников косвенного колени, но это я сделаю в другой раз.
Было у меня достаточно богатое событиями и впечатлениями детство, да и не удивительно; память моя стала фиксироваться с четырехлетнего возраста - это был 1943 год. Маленьким я имел способность все время куда-то забредати и постоянно терялся. Впервые это произошло как раз в 1943 году, когда, разозлившись на брата, я отправился в белый свет искать мать, которая пошла на базар, и забрел на житомирскую Смолянку, именно туда, где, как рассказывали, варили детей на мыло. Тогда же я впервые попал в прессу: в оккупационной газете, которая выходила на украинском языке, было напечатано объявление о моей пропаже, житомирское радио тогда тоже о том объявляло. Меня, однако, на мыло не сварили, был я родителями счастливо найден и припроваджений домой, меня теперь бдительно присматривали, что не помешало мне еще несколько раз потеряться - эту свою роковую страсть я описал в рассказе «Первая бессонная ночь» (сб. «Долина источников»). Было у меня также несколько опасных для жизни ситуаций: из окна по моей вине упало мне на голову стекло и рассекло лоб, а во второй раз мы с братом украли были в милиции, где тогда кратковременно сапожничал мой отец, обреза, достали патрона, что тогда не было проблемой; брат всадил его в обрез и нажал на крючок, а я высунулся, чтобы посмотреть, как будет вылетать шар. Спасло меня то, что пуля была другого калибра и застряла в стволе, мне только сильно обожгло лоб. В другой раз я прицепился к тягачу, меня там прищемило, я не мог отвязаться; когда же соскочил, меня протащило по мостовой, зчесавши на ноге кожу. Бывали и другие случаи. В целом же это интересный калейдоскоп: война и послевоенные годы, очереди за хлебом, пищевая недостаток, игры в войну, порой кровавые, патроны, солдатские каски, которые мы носили, оружие, лазание по скалам и по подземным ходам, что их вода вырыла на противоположной стороне реки, по послевоенных руинах, выкапывание из-под земли тухлых яиц с разбомбленной в войне яйцебази - они частично оставались целы, и ребята добывали их из земли десятками; интерес к ним был потому, что, когда их разбивали, они взрывались, разнося невероятный сопух; школа, первые классы, где были переростки, замерзшее чернила - мы носили его с собой в чорнильницях, которые прятались в мешочки с ворочком; холодные классы, отсутствие учебников, первые книги, которые удалось прочитать, первая учительница Мария Яковлевна (смотри «Дом на горе», где она описана), 12-и мужская начальная школа, где я проучился три года, а потом перешел в 32-ю смешанную также украинскую школу.
Но нет, здесь, кажется, самым калейдоскопом не обойтись. Я пошел в первый класс в 1946 году, до того в школе учился на два года старше меня брат Анатолий (нас в семье было только двое); так вот у него я выучил наизусть в пятилетнем возрасте букваря и потрясал соседей, что умею в пять лет читать. Мне показывали место, где надо прочитать, а зрительная память у меня весьма сильна, и я шпарил без заминочки, будто читая, а на самом деле говоря наизусть. Ходил я тогда по улице в штанах, сшитых из одеяла, на одной шлейці, в сделанной отцом взувачці с выдернутой из-под шлейки рубашкой и занимался, где только выпадало, декламацией стихов, а задавали в школе моему брату, что-то вроде:
Опять солнце, опять день,
Враг уничтожен на пень.
А еще меня тогда называли «лгунишкой» за буйную фантазию и выдумки.
Несколько слов хочу сказать и о своих родителях. Отец мой Александр Шевчук был лицом весьма интересной. Один мальчик в многодетной семье, он блестяще окончил церковно-приходскую школу еще перед революцией (он 1903 года рождения). По революции окончил семилетку и поступил на рабфак, но как единственный мужчина в семье вынужден был обучение покинуть, хотя имел большое желание учиться дальше. Был в профдіячах, ударниках (сохранилась одна любопытная грамота с тех времен), вступил в коммунистическую партию, был послан в пригородный колхоз и несколько раз ездил на раскулачивание - под теми впечатлениями получил первые сомнения, потому раскулачивали, как он увидел, совсем бедных людей. Дописывал в житомирской областной газеты, а когда взорвалась война, был оставлен в Житомире в подполье - мы имели с Житомира уехать, и уже не успели. Но явочные квартиры, которые он посетил, были пустые, к нему должны были прийти и не пришли, поэтому он только и делал, что скрывался, исчезал из дома, когда бывали облавы. По освобождении Житомира от немцев был мобилизован в армию. Выжил он только через то, что ему обложившее шею фурункулами, поэтому получил на несколько недель отсрочку, а все те, кого забрали в первый призыв, погибли как необмундированных - помню, вернулся на окраину только один из тех мужчин, да и то без ноги, фамилия его была Луб'яков. Был тогда забран и погиб мой дядя (описано в рассказе «Первая бессонная ночь»). Отец пробыл в армии до июля 1945 года, когда его демобилизовали: на память о том событии мы все вместе сфотографировались - и это единственная фотография, где я являюсь ребенком. После войны отца таскали в НКВД, обошлось только тем, что его исключили из партии. Из всего он одержал страх перед карательными органами и немалый скепсис в величия «вождя народов», о котором отзывался с иронией, особенно когда его виславляли по радио. Был великий труженик, и я никогда не помню его при безділлі - и после работы сидел на своем пасастому стулья и шил обувь, потому что жили мы очень бедно. При работе весьма любил, когда мать читала ему украинскую классику, его любимыми писателями были И. Нечуй-Левицкий и Панас Мирный. Так они допоздна засиживались: он сапожничал, а мать ему читала. Я упоминаю этот факт, потому что он пробудил во мне интерес к украинской литературы. Книгой, которая мне тогда очень нравилась, была «Чтение» Миронова - были там и казенно-официальные материалы, но много и классики, которая мне больше всего нравилась, особенно сильно поражали перепев Бы. Гринченко «Лесного царя» Гете и Гринченкова же «Олеся». Отец имел стихийную национальное сознание, но проявлял ее вслух нечасто. Мать, хоть писалась по паспорту полькой, имела украинское самосознание высшем от отца, была она женщиной гонористою, умной, волевой. Дома ее ласкали, но, осиротев молодым в 21 год (родилась в 1911 году), жизнь прожила строгое и полное лишений. Но она была отличная хозяйка, пристально нас с братом воспитывала и упорно хотела, чтобы мы учились. Нас одевали наряднее за наших ровесников на улице, в доме водились книги, мы были записаны в областную детскую библиотеку (тогда на платную) и регулярно меняли там книжки - помню, с какой гордостью я нес, будучи в четвертом классе, первую свою толстую книгу! Нас пристально отшивали от всяких мальчишеских компаний, мать даже запрещала ходить в Пятый номер (смотри одноименный роман), где жили наши многочисленные тети, двоюродные братья и сестры, потому что там «плохие парни»; одно слово, она нас не направляла в сторону улицы (кстати, много моих уличных ровесников впоследствии попадали в тюрьмы как уголовные элементы), а в сторону образования, школы, книги, библиотеки, дома. Понятное дело, нас рвало на улицу и к ребятам, и мы к ним бежали при первой возможности, поэтому когда кто-то из ребят видел издали мать, то говорил: «Шухер!» - и мы дворами убегали прочь. Это был наш строгий страж. Отец был у нас весьма добродушный, правда, пробовал привлечь нас к ремеслу, но мы до того не примкнули, возможно, из-за того, что мать, хоть и сама из ремесленного рода, относилась к ремеслу с легким презрением и от попыток отца засадить нас за сапожничество или вообще привлечь к физической работы яро защищала, и мы все больше и больше прихилялися душой к книге. Интересно, кстати, и такое: когда она увидела, что мы уж слишком в тех книжках угрузли и эта страсть стала чрезмерная (на ее взгляд), то начала нашем фанатизмові противодействовать, потому что мы не покупали себе завтраков в школе, конфет, играли в деньги, сдавали ребятам за плату своего челнока -- и все, чтобы иметь возможность купить новую книжку, доходя порой до настоящего аскетизма. Мать наша говорила правильным литературным языком (украинским), хотя знала и польский; как и отец, больше всего любила украинскую классику.
Здесь стоит сказать несколько слов о так называемых житомирских поляков. Это своеобразная группа населения, которые, по моему мнению, более католики, чем поляки, а поляками начали называться-за то, что приняли католическую веру (кстати, и мы с братом крещены в католическом костеле). Это те «поляки», из которых вышли Владимир Антонович, Тадей Рыльский, Кость Михальчук, Борис Познанский, Галина Журба, Вячеслав Липинский - потомки скатолизованого, окатоличеного украинского населения. Далекий предок моей матери таки пришел из Польши, остальные же были из местного католического населения, кстати, таких «поляков» на Житомирщине целые деревни (бывшие окатоличені своими господами украинцы), что, кажется, никогда и не знали польского языка, разве что молились ней. В семье моей матери также говорили на украинском языке, а песни пели исключительно украинских. И сейчас эти католики в основном русскоязычные, более того, именно они меньше подвергались русификации. Польский язык употребляли только интеллигентные слои этого состояния, которые имели в себя польские книги, даже библиотеки и говорили местным польским диалектом; я знал и этот слой (смотри рассказ «Відлунок»); мы даже занимали те книги для чтения (в семье Каліцьких), но и сама старушка Каліцька, которая выехала впоследствии к Польше, писала оттуда, как рассказывали, отчаянные письма, потому что чувствовала, что попала на чужбину. Итак, это группа своеобразная межнациональная, верой таки твердо католическая, а этнически ближе к украинству, чем к польскости. Через это украинское национальное чувство в моей матери не является чем-то странным, хотя, если быть беспристрастным, нельзя не вспомнить, что перед смертью (отец умер в 1983, а она 1991 года) в полубессознательном состоянии она говорила не только на украинском языке, но и на польском, а еще звала своего погибшего в войну брата Янека; попросила она, понятное дело, чтобы к ней пришел ксендз.
Интерес к литературному творчеству возник сперва в моего старшего брата. Ребенком он был хоровитий, имел ревматизм и детский порок сердца, через что ему приходилось месяцами лежать в постели. Отец носил ему из фабричной библиотеки книжки, и то были взрослые книжки, - так он перечитал всего Э. Золя и О. Бальзака, затем подробно мне те книги пересказывая. К Золя, Бальзака, а также Диккенса я так и не вернулся сам, потому что знал их в братовому изложении, а смысловую память всегда имел очень сильную (и это при весьма слабой механической, и до сих пор не могу запомнить никаких цифр). Так вот, будучи в седьмом классе, в апогее своей болезни, брат написал повесть из детской жизни: мы обсуждали вместе каждый эпизод, определяли вместе, что писать на следующий день, - писал, правда, только брат. Он ту повесть послал в Дитвидав, откуда пришла ему вежливый ответ, что надо расти, учиться, мудрее и так далее. Разочарование в нас обоих было ужасное, потому что мы в воображении уже видели изданную издательством книжку.
Впоследствии брат начал писать стихи, которые мне очень нравились. В девятом классе я весьма увлекся поэзией Генриха Гейне (в русских переводах), переживал юначий сплин и декламировал наизусть любовно-пессимистические Гейнові откровения, тем более, что в какую-то девушку я был влюблен регулярно, начиная с четвертого класса. Попробовал сам писать стихи, которые мой брат справедливо высмеивал, потому что там не было ни ритма, ни образов - откровенно говоря, я не знал, как надо писать стихи. В десятом классе я пробовал писать и прозу: рассказы, начало исторического романа из истории Житомира, стихи в прозе - все это было, кажется, безнадежно (мой детский и юношеский литературный архив родители из страха сожгли, когда было в 1966 году арестован моего брата). И вот в 1956 году вышла красненькая книжечка стихов Василия Чумака, мы ее сразу же купили, и эта книжечка меня просто-таки потрясла. Я отверг и поперекреслював все свои «стихи», и в поэтическом альбомчике (продавались тогда такие) написал: «Новый период». Что же меня поразило в стихах Василия Чумака? Молодеча пінливість языка, неожиданные образы, свежесть и большая созвучность до моего тогдашнего «я». Это уже было не то, что изысканные, но, в конце концов, какие-то маломіщанські стишки Г. Гейне, - то была безудержная стихия слова, притом слова украинского - так во мне и родился поэт. Стихов я написал по жизни много, но не напечатал ни одного. Большая часть из них творилась в юности, в доуніверситетський и университетский период. В 1961 году стихи писать я покинул, перейдя исключительно на прозу, но в армии, не имея возможности писать прозы, снова вернулся к ним. Впоследствии было еще два периода, в середине 70-х, когда я собрал и упорядочил свое поэтическое наследие (год 1976 - 1977), и в начале 80-х годов, когда меня почему-то опять заполонили поэтические рефлексии. Больше стихов я не писал. Почему их не печатал? А не хотел. Желал иметь нечто сокровенное для души, что-то такое из искусства, что... ну, что не продается. Поэзия эта общественных мотивов не трогала - это была интимная лирика. Мне аж как-то приятно, что она у меня есть, а ее никто не знает.
В 1956 году я закончил 32-гу житомирскую школу, закончил не блестяще, но и неплохо (шесть четверок, одна тройка - по английскому, остальные пятерки), блестяще учиться мне не давала моя нетерпеливая натура и то, что наука слишком легко мне давалась. Учителя относились ко мне хорошо, даже уважительно. Помню, как-то учительница русского языка и литературы Анна Петровна Яновская, еврейка по национальности, вогнал меня в красную краску, вдруг заявив перед другими учителями, когда я зашел к учительской: «Вот вспомните мои слова, с этого мальчика выйдет что-то очень интересное». Был у меня еще один подобный эпизод. Я уже работал на бетонном заводе, и вот однажды наш мастер, старый уже человек, інтелігентніший от других мастеров, вдруг сказал мне: «Тебе, парень, между нами ничего делать. Не теряй времени, иди учиться. У тебя будет другая судьба, как у нас. Когда вспомнишь старого, я не ошибаюсь». Почему они так говорили, сказать не могу, но так оно было.
Еще учась в школе, я ходил вместе с братом и кое-кем из одноклассников на областную станцию юных натуралистов, в кружок геологов. Вел этот кружок Степан Станиславович Яніславський, из тех же житомирских поляков. Мы изготавливали коллекции камней, которое собирали на окраине города (учителя я описал в повести «Двое на берегу»), и я хорошо в нем и до сих пор разбираюсь - меня даже сфотографировали в областную газету у этих коллекций; именно благодаря этим своим занятием я был включен в детскую делегацию от Житомирской области в 1954 году и ездил в Киев (впервые его увидев и зачаровавшись) на помпезное празднование 300-летия печального акта злуки Киева и Москвы. Мои коллекции уехали даже на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, и я достал медалю ее участника. Итак, дело поняла, что я хотел после школы стать геологом. Списался с геологоразведочной партией в селе Рижане у Володарск-Волынского и поехал туда на работу. Хотел попасть на какое-то такое занятие, чтобы можно было совмещать его с заочным обучением на геологическом факультете, но меня отправили на буровую самоходку. Побродив полесскими лесами полтора месяца, я увидел, что в таких условиях ни о каком обучении речи быть не может. Через это я, к великому удовольствию родителей, вернулся в Житомир, а полесские леса впоследствии описал в нескольких рассказах («Атилла и Серый», «Вечер торопится»). Возможно, именно это жизнь в лесах толкнуло меня поступать в Лесотехнический институт, потому что в геологии я таки разочаровался, следовательно, поехал во Львов, вступал там, но не поступил (описано в рассказе «Я обязательно о вас напишу») и вернулся домой. Надо было браться за какую-то работу, и я со своим одноклассником и другом Шуркою Кульчицким пошел в строительные подсобники (работали при ремонте Житомирского сельскохозяйственного института). Мы работали несколько дней и в институтской библиотеке, и я с большим интересом листал там дореволюционные книги по философии и истории человеческой цивилизации, зачитывался забывал о своих обязанностях. Мой брат в этом году окончил техническое училище № 1 (было в начале Чудновской) по специальности строительный мастер (или, как тогда еще звали, «десятник») и сагитировал меня поступать туда же вместо таскать кирпичи и раствор («болото», как его называли житомирские каменщики). Я сдуру выбрал специальность слесаря-механика, хотя имел к занятиям с металлом непреодолимое отвращение. Это я ощутил наяву, учась в училище. Руки у меня были избиты, металл я ненавидел ходить на занятия не хотел. Судьба надо мной сжалилась. Неожиданно курс механиков закрыли (кстати, уйти из училища тогда было невозможно), и мне, да и другим предложили перейти на какой-то другой курс. Я решил стать бетонщиком, потому что там учились меньше всего: 10 месяцев, - уже чувствовал, что попал не туда. А влекла меня все больше и больше украинская филология, собственно, литературоведение. Именно выходил 20-томник Ивана Франко, и я с жаром бросился на него, особенно на тома 16-й и 17-й, где были статьи о литературе. В Житомирской областной библиотеке мне попалась в руки единственная старая украинская книга, которая там была, - Д. Багалей. «Григорий Сковорода - украинский «мандрований философ» (случались и другие старые книги, но частное: стихи Олеся, драма Л. Старицкой-Черняховской «Гетман Дорошенко», «Соняшна машина». Винниченко - последняя мне очень нравилась). Иван Франко и книжка Багалея - это было второе ошеломляющее впечатление, которое в значительной степени повлияло на мою судьбу (а было мне тогда 17 лет), потому установили основы моего мировоззрения. Я начал понимать и изучать украинскую литературу по методологии И. Франко, а Г. Сковорода стал для меня учителем жизни. В 1957 году я встретился с Борисом Тэном (об отношениях с Борисом Тэном смотри воспоминание «Большой человек Житомира» в книге «Желаний и замыслов беспокойство». - К., 1988. - С. 262-275, отсылаю к ним читателя). Вскоре перед тем в Житомире вышел альманах произведений местных писателей и композиторов «Первый сноп», мы с братом были критически настроены против того сборника и как бы в противовес ему, а еще для того, чтобы поддержать морально тяжелобольного нашего товарища и также поэта Виктора Березюка, решили выдать свой альманах «Первоцвет». Брат мой тогда уже работал в типографии линотипистом, он даже хотел набрать его и тайно отжать (впоследствии он стал жертвой этой своей бібліофільської страсти), но почему-то разладилось, и мы выпустили тот альманах в двух экземплярах (один нам, а второй В. Березюку) рукописно. Родители наши были испуганы нашей «издательской деятельностью» и ругали нас за нее, за что я написал пьеску-шутка «Трагедия Первоцвета», где все эти страсти осмішив. Чтобы больше было авторов, мы придумывали себе псевдонимы, а нашего больного товарища убеждали, что нас и вправду так много. Я пробовал завязать литературные знакомства другие, но литературная братия в Житомире была такого низкого интеллектуального уровня (кроме Бы. Тэна), что отбила у меня охоту к литературных знакомств. Через Бориса Тена, собственно его сына Василька, мы вышли на Евгения Концевича, с которым искренне подружились (См.: Есть. Концевич. Два колодца. - К., 1990. Моя послесловие «Об Есть. Концевича, писателя и человека», С. 189-190).
Я окончил техническое училище летом 1957 года и был послан на работу на бетонный завод - сперва на тот, что был в конце Рудинської улице (см. рассказ «Долина источников»), а потом меня перевели на то, что за вокзалом, около Хінчанки. Здесь я проработал год, до лета 1958 года. Много читал мировой и украинской литературы, в областной библиотеке была энциклопедия Брокгауза и Эфрона, гуманитарную часть которой я освоил, пробовал читать философскую литературу (в частности Гегеля) и считал по-юношески себя тяжело мудрым. Меня манил Киев, в котором я побывал во второй раз в 1956 году с братом, тогда его забирали в армию. Но здоровье его оставалось весьма слабое, и он прослужил несколько месяцев и был списан. Я же готовился к поступлению в университет. Стимулом было еще и то, что девушка, с которой я тогда дружил, поступила на философский отдел Киевского университета (теперь я уже в Киев приезжал чаще, потому что имел здесь амурный интерес). Пошел я на тот же историко-философский факультет, хотя меня больше влекло литературоведение, причина (кроме амурных резонов) была проста: у меня было очень плохо с английским, а на исторический английский не сдавали. Поэтому я героически двинул на Киев, на экзаменах получил три четверки и одну пятерку (по украинской литературе) и выдержал конкурс из 12 человек на место. Вступить хотел я бешеный, потому что меня ждало осенью войско на три года, а я, как и мой дед по матери, имел (и имею) резко обнаружен антимілітарний комплекс: все военное, как и занятия металлами, у меня вызвало острую негативную реакцию. Бог мне помог: я поступил. Помню, приехал в Житомир почти опустошен от переживаний и сразу же пошел на Михайловскую, где в обувном ателье работал мой отец. Отец, увидев меня, поднялся со своего пасастого стула и молча смотрел, прочь побліднувши.
- Как? - спросил одними губами в напряженной тишине, которая запала в мастерской.
- Поступил, - так же шепотом ответил я.
И тут я увидел то, чего никогда не видел в своей жизни: у отца покатились по лицу слезы. Во второй раз он заплачет тогда, когда арестуют моего брата, - эти слезы были от счастья, а от отчаяния. Но то будет в 1966 году.
И вот я студент. Сначала жил в Боярке неподалеку от могилы Владимира Самойленко в доме старой учительницы, которая еще Самойленко знала живого (см. рассказ «святой Вечер осени»), а под конец 1958 года обитал он в 4-м университетском общежитии на Выставке, где прожил четыре года. Начался новый этап моей жизни - студенческий. Первое, что я сделал: пошел в каталоги университетской библиотеки. Тогда как раз шла либерализация жизни и немало старых книг было разморожено, в том числе украинских. Я просмотрел карточки украинистики, и у меня помутнело в голове, аж нехорошо стало: наяву почувствовал, что образование моя пока еще вполне мизерная, что моя самоуверенность, словно что-то в этом мире познал, смеха стоит, и кто знает, смогу ли я преодолеть и постичь это море, не втопившись в нем. И тут заговорила в меня трудолюбива кровь моих предков-ремесленников, ведь они были столяры, сапожники, а всегда были хорошие мастера, время и высококлассные. Очень быстро я увидел, что учебный процесс в университете вполне схоластизований, поэтому решил относиться к нему формально, а всю свою энергию бросить на самообразование, что я и сделал. Итак, дни мои были наполнены так. Приезжал пораньше на лекции, на первой перемене бежал в библиотеку, бросал в ящичка заказ на книги, а когда они были отложены, брал на лекцию, где те книжки читал. Потом бег на обед, с обеда - снова в библиотеку и просиживал здесь частенько до 10 часов вечера, когда библиотека затворялся. Тогда ехал на Выставку в общежитие. Понятное дело, что немного времени выделялось на девушек и кино, на вечера в Союзе писателей, в клубе Рабис на улице Ленина, концерты в Малом зале консерватории (еще из Житомира увлекался классической музыкой), изредка театр и филармонию, потому что денег у меня было очень мало - я отказался брать у родителей денежную помощь, ибо они не имели с чего ее давать. Жил впроголодь: утром булочка с «Булочной» на площади Толстого, днем обед в студенческой столовой (ужасный, надо сказать), вечером несколько пирожков в «Пирожковой» в начале Крещатика. Зато среди книг, которые приходилось читать, я открыл себе много. Здесь я впервые прочитал Евгения Плужника и Валерьяна Пидмогильного, и они произвели на меня большое влияние, захватывала меня проза и поэзия А. Крымского, прочитал Клима Полищука, Г. Зрительная, Г. Грушевского, В. Винниченко, познал прозу Кнута Гамсуна и влюбился в нее, читал философическую литературу (даже такую, как «Пол и характер» А. Венінгера), произведения Шопенгауэра, Ницше, Брандеса, Спенсера и так далее. Читал, понятное дело, немало и по истории Украины (кроме Г. Грушевского - В. Антоновича, О. Лазаревского, В. Ефименко и др.).
Я быстро наладил отношения с литературными студиями: «СЕЧЬ» (то есть студия имени В. Чумака) в университете; Борис Тен порекомендовал меня Василию Земляку, был главным редактором «Молодые», и тот ввел меня в студию «Молодежь» (о встрече с В. Земляком см. воспоминание «Что запомнилось» в книге «Завет любви». - К., 1983. - С. 307-309). Я был тогда поэт и скоро влился в жизнь литературной богемы, моими ровесниками были И. Драч, Г. Винграновский, И. Жиленко, В. Подпалый, Г. Сингаевский, Г. Сиренко, С. Зинчук В. Булыга, В. Житник, Г. Кириченко В. Кравец, А. Сім'ячко, Н. Потапов и др. Скоро я почувствовал, что в поэзии мне тесно, и с 1960 года начал писать новеллы, еще довольно слабенькие. Стихи мои никто печатать не хотел, хоть я рассылал их или разносил по журналах и газетах, зато в 1961 году дебютировал довольно слабым рассказу о Т. Шевченко «Настунька» в сборнике «Венок Кобзарю», вышедший в Житомире, и то благодаря Борису Тэновые, который мне такое рассказы заказал, - как раз я приехал в Житомир на зимние каникулы; оно было написано и сразу же пошла в печать, что с моими произведениями чрезвычайно редко случается, я сторонник «отлежки» произведений. Там-таки, в том сборнике, впервые напечатали и мой брат; позже «Настуньку» я переписал заново (в 1978 году) в «Волшебнике». Весной 1961 года литературная студия «СИЧ» выдала стенную газету «Запев», в которой были впервые представлены поэме. Драча о Т. Шевченко, стихи других студийцев, мой рассказ «что-То хочется» (более позднее название «Несколько минут до вечера») вошло в сборник «Долина источников». На то рассказ был острый отклик в университетской газете «За советские кадры» моего однокурсника И. Вараввы:
«Что же ему хочется?» - это первый печатный отклик на мое творчество, разумеется, отрицательный. Кстати, эта же газетка еще раньше вполне несправедливо отругала меня пером одного из моих курсовых недоброжелателей, даже нарисовали меня «стилягой», хоть я «стилягой» никогда не был, но это отдельная тема. Та газета «Запев», свежая и молодеча, где был нарисован Т. Шевченко с зелеными усами, наделала нам немало хлопот, потому Драча, Пидпалого, меня, а может, и еще кого-то хотели за то выгнать из университета, таскали в КГБ, допрашивали, но исключили художника, который рисовал эту газету (забыл его фамилию), его девушку и В. Плачинду, который героически за них вступился (брата С. Плачинды). На 21 мая мы, смутные, ехали в Канев на 100-летие перенесения праха Т. Шевченко: 3. Береза, Ф. Бойко и я зайцами, а И. Драч «порадошно», с билетом. Зрелище, которое мы увидели в Каневе, тронуло нас, мы стояли тогда на пороге дома Зины Березы, канівчанки, и смотрели на бесконечный ход людей к могиле Кобзаря. Днем пошел затяжной дождь, и люди к вечеру расходились с могилы полным потоком. Кстати, в Каневе я бывал и раньше, жил здесь после первого курса (с месяц) в университетском лагере - мы были на археологической практике.
Летом начались публикации поэтов-шестидесятников: И. Драча, Г. Сингаевского, Г. Винграновского, В. Коротича. И. Драч вызвал меня в Киев, и я спешно приехал - начиналось интересное жизни, мы были тогда в необычайном подъеме. Осенью готовился в «Литературной газете» разворот на две страницы: «Проза братьев Шевчуков», но к тому почему-то не дошло, вместо того были представлены сводные страницы прозы, где, кроме нас, были рассказы Есть. Гуцала и В. Дрозда, - они появились в то время в Киеве из провинции, - Ф. Бойко, И. Драча. Моя отдельная страничка появилась уже в 1962 году, и на этом широкие подачи молодых прекратились. Все это вызвало во мне немалую энергию, в 1961 году я написал 18 коротких новелл, а в 1962-м аж двадцать - всего 38. Некоторым из них суждено быть переведенными на другие языки, а одно - «Она ждет его, ждет» - было даже позже екранізоване (И. Жилком как студенческая работа). Я написал в 1961г. и первую свою статью «С. Васильченко в Коростышевский семинарии» для какого житомирского сборника, что его заключал неугомонный Борис Тен, но тот сборник в свет не вышел. Итак, в большую литературу я вошел фактически в 1962 году благодаря публикациям в «Отечестве» и «Литературной Украине» - был я в это время на IV - V курсе университета. Весной этого года, при содействии Л. М. Новиченко, я жил в Ирпене две недели, підгодовуючись и бешено работая, - там было, кстати, написано и «Атиллу и Серого», сюжет которого мне рассказал Г. Кириченко, которое так полюбили впоследствии переводчики.
Этим летом много ездил, сначала с кинорежиссером И. Грабовским в Черновицкую область: Черновцы, Вижница, Розтоки, поднимался в долины, потом поехали к Ужгорода, Львова. Второй раз ездил до Львова и Ужгорода с В. Дроздом, а вместе с П. Скунцем - до его родного Межгорье. Осенью ездил с П. Тычиной, Г. Винграновскому и В. П'яновим по Подолью, были в Виннице, Хмельницком, Староконстантинове, много выступали. На пятом курсе я начал подрабатывать как консультант прозы Комиссии по работе с молодыми СПУ, что дало мне возможность покинуть общежитие и поселиться вблизи дома Г. Рыльского в Голосеево вместе с поэтом Ф. Бойко (впоследствии этот способный поэт сошел с ума, фактически на моих глазах). Борис Тен, узнав, что я живу рядом с Г. Рыльским, поручил мне занести ему какую-то свою работу, сказав при этом: «Может, Максим Тадеевич и на вас обратит внимание». Я выполнил поручение, но Максим Тадеевич на меня внимания не обратил. Ближе я был знаком со старших писателей. Сосюрой, который тепло ко мне относился, с Б. Антоненко-Давидовичем, которого тогда часто посещал, и Л. Новиченком, с которым мы не раз беседовали. М. Рыльского же я видел теперь каждый день он гулял по лесу со своим коричневым охотничьим псом. В то же время я собрал свои рукописи в книгу и подал к «Советского писателя» при содействии В. Земляка, но там рукопись беспощадно зарезали. Я тем не весьма сокрушался, потому что в периодике в 1962 году опубликовал 13 рассказов (все короткие), которые вызвали, по моей статистике, 14 отзывов в прессе, большинство - негативных, даже озлобленным. Я довольно свободно выступал тогда на вечере в Союзе писателей, было и обсуждение моего творчества (вместе с братом, Г. Трєтьяковим, П. Скунцем), где меня Дмитрий Гринько окрестил наследником Арцыбашева, которого я, кстати, и не читал; очевидно, за то меня тогда в СПУ не приняли, хоть всех моих коллег принимали и без книжки. Опять-таки тем я не унывал, но в конце 1962 года почувствовал себя исчерпанным: надо было в манере письма что-то менять.
Тем временем должен был писать диплом, тема которого была: «Публикация документальных материалов по истории Украины в XVIII веке»; в основном я рассматривал летописи Величка, что вызвало у меня и более поздний интерес и стимул к работе над этим произведением. Консультантом у меня был преподаватель Яковлев, педант и сухарь, который требовал, чтобы я ему подавал работу по разделам, я решительно отказался, потому что хотел написать работу самостоятельно. Научным же руководителем у меня стал профессор А. Введенский, который очень внимательно ко мне отнесся. На защите пришло к дискуссии: Яковлев требовал, чтобы поставили «С», а профессор А. Введенский - круглое «5». Поставили четверку, в целом же эта работа занимала около 250 рукописных страниц.
Весной и летом 1963 года я был занят: кончал университет, следовательно, и писал мало. В этом году я был и участником Всесоюзного совещания молодых писателей в Москве, где мое творчество было воспринято благосклонно. После университета меня послан в Житомир собственным корреспондентом газеты «Молодая Гвардия». Тут я обнаружил, которые разные вещи журналистика и литература и который я неспособен к журналистике - кажется, это заметили и в редакции. Много ездил по служебным делам по Житомирской области.
Осенью я женился с Неонилой Биличенко, украинском філологинею; тогда же надо мной нависла угроза солдатчины. Летом и осенью я написал около десяти рассказов уже в новой стилевой манере. В ноябре мне забрили лоб и препроводили в Мурманской области; там я снова начал писать стихи. В общем, отношение ко мне в литературе резко изменилось: в этот год я не напечатал ничего, запланирована в «Молодые» книга не вышла, - это было первое холодное молчание, которое я почувствовал у своего лица, - фактически, меня от литературного процесса было отодвинуто. Поговаривали, что и в армию меня. Дрозда (того послали в Забайкалье) забросили для перевоспитания. Я начал трезветь. Заброшенный на далекий север, в Заполярье, я страдал, солдат из меня был примерно такой, как Швейк. Новый 1964 год я встретил в Кілп-Яврі, неподалеку от Мурманска, поставил на своей тумбочке крохотную елочку, сочинял стихи и тосковал по своей юной и прекрасной женой, с которой меня так быстро разлучили, сочиняя ей жалобные письма. В начале года я переехал из Кілп-Явра к Североморська (см. рассказ «По дороге в Кала-курти»), меня поместили в малой казарме роты охраны штаба корпуса. Стал я тут за писаря, но надо было для этого допуска к секретным материалам; бумаги послали, и когда они пришли, то на меня начали смотреть четырехугольными глазами, как на какого-то преступника. Мигом отставили от писарства и перевели в отдельную роту связи, где я был сначала телефонистом, а затем телеграфистом (весьма несостоявшимся, поскольку в технике исключительно бездарный). Эти изменения, в конечном итоге, были лучше, потому что я снова получил возможность писать прозу (сначала на телефонной станции во время дежурств, а затем на посту и в караульном помещении). Написал ряд рассказов и начал писать свой первый роман «Набережная, 12». Рукописи я отсылал к брату в Житомир, он перепечатывал их, а тогда присылал мне копию; из всего потерялось только один рассказ. Большой радостью были мне посещение жены, которая героически преодолевал огромное пространство, что нас разделял. Жилось мне среди грубой солдатни психологически трудно, но и в той среде я нашел себе приятелей или сторонников (среди солдат и офицеров), фактически ежедневно писал жене письма, ежедневно их и получая, - это меня и поддерживало. Не покидал писать и белые стихи.
В 1965 году мне запахло свободой. Я завершил «Набережная, 12» - материалом для нее послужили письма жены, в которых она списывала жизни своего дворика в Киеве, я перенес действие в Житомир и добавил к тому ряд образов чисто житомирских. В промежутках писал короткие рассказы, в 1964 году их было написано 14, а в 1965-м - 9, в частности цикл «Синие волны» на тему моих встреч в Заполярье с женой. Завершив «Набережная, 12», летом, на посту, в полярный день, при ночном солнце я писал «Улицу» (только частично напечатана) - серию житомирских типов. Вспоминаю потому, что это стало толчком к моему замыслу великого романа в новеллах о улицу, на которой я вырос, - это «Химеры зеленого лета. Хроника бесперспективной улице», новеллы из которого в значительной степени напечатаны в периодике, но целостно роман и до сих пор не выдано (он имеет около 30 листов).
Последнего месяца перед увольнением я имел такое нервное напряжение, что не мог не только что-то писать, но и вообще что-либо делать. А что весной я сдал экзамены на офицера запаса, то в августе меня уволили. Жена прислала мне гражданскую одежду, военную я сбросил в Мурманске в каком туалете и имел уже себе покой. Впечатления от возвращения отразилось в рассказе «Б-5», которое позже я назвал «Літепло ранней осени» («Долина источников»). Вернулся я как раз в то время, когда начались массовые политические аресты среди украинской интеллигенции, был в кинотеатре «Украина» и вставал, протестуя против того (описано в романе «Юноши с огнем печи» - еще непечатный). В сентябре я устроился в научно-методический отдел музееведения, который содержался в Киево-Печерской лавре (приписаны были при историческом музее) - впечатление от этой работы отразились в повести «Голуби под колокольней».
Всю осень было отдано на благоустройство написанных произведений, их перепечатка, обработки и т.д. Только в декабре я засел к написанию повести «Средокрестье», которую закончил в январе 1966 года, - здесь отражено мои впечатления студенческой жизни. В повести много реального, герои прототипізовані, за исключением Михаила - своеобразная трансформация авторского «я». Работа в отделе музееведения в основном была скучная - описывал солдатские могилы, это отрывало меня от милых занятий литературой. Частенько приходилось и ездить. Редактировал здесь ряд материалов о украинские музеи для журнала ЮНЕСКО «Мигешп», написал статью «Передвижные музеи и автовыставки» (вышло в № 3 за 1966г.). В общем, в 1965 - 1966 годах я печатал уже больше статей и впервые обратился в беллетристике к исторической тематике («Последний день», «Полынный тлен»). Ездил в Черновцы, Чернигов, Донецкой области.
Именно сюда, в Донецк, мне пришло известие об аресте брата, что меня ошеломило, я спешно вернулся в Киев. Были обыски: у меня дома и на работе - забрали письма. Был обыск и у родителей. С работы мне пришлось уйти, иначе выгнали бы. Были допросы в КГБ - в Житомире. Причиной ареста брата было то, что он решил (давняя его библиофильская страсть) набрать в типографии и отбить для себя как памятник времени статью о процессе над Погружальским, поджигателем украиники в ЦНБ. Когда же начались аресты в 1965г., он решил выбросить набор, поэтому пошел на безлюдный берег реки Тетерев и закопал там его в кустах. Случайно этот набор нашли мальчишки и занесли в КГБ. За эти милые развлечения брат мой получил пять лет концлагеря строгого режима.
Летом 1966 года началось редактирование моей первой книги «Среди недели», которую, кстати, упорядочил и дал ей название брат мой, ибо я был тогда в армии. Редактором книги стал Есть. Гуцало. Упомянутый рассказ «Последний день» (печатное в «Дукле» в 1967г.) потянуло за собой целый цикл фольклорно-фантастических исторических рассказов, который впоследствии вошел в роман-балладу «Дом на горе». Рассказ «Последний день» я напечатал только 1992г., из «Дома на горе» был снят, а именно с него поток ручей, который питал меня впоследствии не 15 лет. В целом в 1967 год я активно работал в литературе - это была, возможно, вершина моего поведения в 60-е годы. В начале года вышла моя книга «Среди недели». Я был тогда без работы и вынужден был зарабатывать литературным трудом, а это было на первых порах нелегко. Написал я тогда повесть «Гнездо», которую чуть не напечатал «Октябрь», но ее сняла цензура - впоследствии она стала первой частью романа «Пятый номер», что входит в житомирскую сагу «Тропинка в траве, или Дворы в пригороде» (книга еще не вышла), писал рассказы, переводил произведения Г. Сковороды - так началось мое интерес поэзией украинского барокко, написал ряд статей. Заметили меня и за пределами Украины, переводили мои рассказы в Варшаве, Москве и Париже; я сам переводил стихи К. И. Галчинського, которыми увлекся, подготовил и представил в «Молодежь» книжку «Набережная, 12», меня снова заговорила критика, особенно тепло отозвался на «Среди недели» Иван Сенченко; в целом же старшие писатели мое творчество почти не воспринимали, за исключением Л. Серпіліна и И. Сенченко. Коротко работал в издательстве «Музыкальная Украина», но задержаться там не смог, потому что вел себя слишком независимо. Мне предложили уйти, что я и сделал. С тех пор службу официальную я счастливо миновал, тем более, что в том году меня приняли в СПУ, как мне говорили, большинством в один голос.
1968 год был для меня знаменателен тем, что я начал отходить от чистого реализма, погруженного в быт, и обратился к условных форм, хоть и реализма до остальных не покидал - именно тогда появилась «Панна сотниковна», с которой позже режиссер А. Степаненко сделает фильм «полнолуние». В мае я был в Ирпене на совещании киносценаристов, хоть ни киносценария не написал. Хотя нет, еще студентом я вместе с братом написал сценарий по повести Я. Галана «Горы дымят» - это не единственное приличное, что этот писатель создал. Мы были убеждены, что это был бы замечательный фильм. Понятное дело, нам показали на дверь, а фильм появился за этим сюжетом только в 1991 году, но уже делали его другие люди. Так вот, там, в Ирпене, я начал писать своего «Илью Турчиновского», но с первого раза он мне не пошел, хоть на эту мою первую историко-философскую повесть, которая писалась с применением условных форм письма, ушло у меня все лето, которое я провел не в Житомире, как обычно, а в Киеве, потому что у меня родилась тогда ребенок, дочь Мирослава. Эту повесть много читал и хвалило (частное) в 60-е годы, но я был с ней недоволен, поэтому впоследствии еще переписывал ее. В «Советском писателе» очень со скрипом шла работа над книгой «святой Вечер осени», я писал статьи, рецензии и рассказы. Кстати, тогда же в предисловии к книге Е. Гофмана «Золотой горшок» я теоретически обосновал свой переход в условных форм письма. Переводил я и великолепные эссе Василия Горленко (с русского) - готовил его издания в «Днепре», но оно мира не увидело, одно - через неприхильну А рецензию. Костенко, а второе - начинала прочуватись в обществе реакция. Вышел у меня «Сад песен» Григория Сковороды, перевел я «Маклена Граса» Г. Кулиша, меня также переводили на польский, белорусский, венгерский, хорватский языки. В конце концов, вышла «Набережная, 12» с повестью «Средокрестье», которая вызвала шквал негативной критики, ибо в обществе начинал уже повівати холодный ветерок, призвісник будущих бед для нашей культуры и интеллигенции. Но работал я много, был полон энергии и уже, кажется, осенью этого года вступил в переговоры с издательством «Днепр» относительно перевода на современный язык летописи Величка (вышел только в 1991 году), потому что уже в 1969 году целый год переводил первый том этой летописи. Где-то в этом времени я подписал письмо-протест украинской интеллигенции против закинення в тюрьму без суда и следствия С. Караванского, за что меня проделывали в Союзе и заставили писать объяснения. Немало в 1969 году я и писал, в частности повесть «Золотая трава» (напечатана была в 1984 году) и первый вариант повести «Мор», к которой затем вернулся в 1980 году и дал окончательную редакцию в 1983 году. Писал исторические и фольклорно-фантастические рассказы, статьи, меня переводили на грузинскую, белорусский, русский, польский языки. Наконец вышла книга «святой Вечер осени», в которой было напечатано восемь новых рассказов и которой практически закончились мои книжные издания в 60-х годах. На эту книгу рецензий в украинских журналах и газетах печатать не хотели (якобы была указание), за исключением статьи О. Никанорової в «Дружбе народов», то есть и не в Украине. В 1967 - 1969 годах ездил в Мордовию посещать брата (впечатление это отражено в романе «Юноши с огнем печи»).
Так закончил свою деятельность шестидесятник Валерий Шевчук. В тяжелые семидесятые годы меня уже почти не печатали, и я пошел в схиму, то есть зачинивсь в келье или в башне слоновой кости, как ее называют, и продолжил там работать, как умел и мог. Друзья мои, за исключением Являются. Поповича и В. Яременко, от меня отвернулись, в 1972 году у меня родилась вторая дочь, и я посвятил себя литературе, науке и детям, не имея никакой надежды что-то из своих писаний напечатать. Позади осталась литературная возня, соревнования, отношения с издательствами и периодикой, нервотрепки, увлечения, зато подошла уравновешенная взрослость. Возможно, о том и не стоит писать, потому что я тогда знал в своей жизни одно: ежедневный труд без выходных и отпусков; знал я и моменты высокого духовного ояснення, которое помогало мне жить; во имя тех ояснень и ради них, может, я и жил. Произведения мои уже в значительной степени изданные, так что я, можно сказать, как писатель, состоялся. Стоимость этих произведений буду оценивать не я, а читатель и время, поэтому они могут либо остаться, либо уйти на свалку.
Этим я свои автобиографические заметки кончаю, а когда бы они показались читателям или редакции интересны, то когда-нибудь опишу и последующие два десятилетия: меня как члена кворума и меня как вісімдесятника. В целом же занятия мои напоминают притчу Г. Сковороды о отшельника и птицы. Отшельник приходит в сад и ловит птицу. Но поймать его не может. В конце концов, когда бы он его поймал, то уже ничего было бы приходить в тот сад. Сад житейский, сад мыслей и чувств.