Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > А > Андрияшик Роман > Люди из страха - электронный текст

Люди из страха - Андрияшик Роман

(вы находитесь на 1 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16


РОМАН АНДРИЯШИК
ЛЮДИ ИЗ СТРАХА
РОМАН
В ОСАДЕ
Книга первая
Или я в отца не ребенок?
Или я в отца не любимая была?
Приняли меня замуж дали
И мир мне завязали...
Из народной песни
И
- Как спалось? - спросила Левадиха.
Она и глаз не свела. И можно не сомневаться - в какой-то момент каким-то хитроумным способом успела на меня поглядеть и даже понять, в каком я настроении. С учтивостью квартиранта я ответил, что хорошо, и, сразу забыв все, усмехнулся... Мне было так легко, словно с плеч свалилась Говерла1.
1Гора в Карпатах.
- Гм-м...- собиралась с гадками Левадиха. Перекинула снопок ботва фасоли, поправила голову между коленями.- Полощешся, словно ласка. Так у моего Антона было: я забудуся под куделей, глядь - гейби нет мужчины в доме. А он в углу над цеберкою.
"В жизни тысячи возможностей вытравить из человека уверенность,- подумал я. Тогда, как беглец, боишься собственной тени".
- ...Семко был непоседой. Не говорил, а кричал. "Цыц,- прошу не раз,- не ори, не в кузнице". На минутку прикусите язык, значит... А ты куда-то собираешься? Господи, что мне делать с этим парнем! То одень что теплее на себя нагріток в той шинелинці? Студено же. Зима не на шутку.
- Зима,- повторил я. Ти! - что-то колькой уперлось в сердце.- Зима.- Я толкнул набучавілі двери.
Снега выпало до колен. Небо предвещало близкую метель, хрипло и настороженно шуршал жужелицею полноводный с осени Днестр. Скалы над селом закругленные, словно голые девичьи колени на передсвітанковому берегу, когда проказницы снимают до купания снежно-белые рубашки. И все ныне языков на заказ. Словно и природа вернулась на десять лет назад, чтобы двинуться заново уже другой, лучшей дорогой.
Я оперся на ворота, допьяна вдохнул самосада.
Я будто знал, что Он сегодня сможет на слово.
...На рассвете меня разбудил холод. Я сонно зыркнул на замурованную инеем стекло, на языки снега, надутого за ночь на подоконник среди трухлявые рамы, и накинув поверх рядная шинель, укрылся с головой.
Меня придавила бездонная, вплоть жуткая тьма. Остановилось время, исчезли мысли, и мной завладело ощущение недалекой его присутствии.
Я шевельнулся, чтобы выйти из-под неприятной власти тьмы. Начал наслухати. Из монотонного шелеста кукурузы за стеной, с пошкрябування лопаты - видно, Левадиха расчищала сугробы - то словно нашіптувало: "Он уже близко, вот-вот появится".
Он вскочил перед глазами неожиданно, во весь рост, и скрестил на груди руки. На Нем была серебристая меховая шапка, черная куртка, шерстяные о празднике штаны и высокие сапоги с попротираними голенищами; из-под локтя выглядывал розовый обрубок пальца, левое веко, как всегда, когда Он на что-то напряженно смотрел, была опущена ниже по праву.
Таким Он запомнился мне по жизни. Последний раз Он был немного навеселе, виновато-грустно улыбался, и из зрачков медленно и мягко всплывала, как всегда, досрочная тоска, потому что Он уже удался, что мысль его вечно забегала вперед событий и бередила душу загодя до беды.
Но с того дня, как Он ходит за мной призраком, Его лоб окутано тенью таинственности. И теперь эта тень мелко мерцала, словно пламя угасающей свечи. Чем дольше я всматривался в Его лицо, тем больше казалось, что Он душится от какого-то невысказанной боли, однако не может заговорить.
Меня ударил дрожь: а что, когда Он уйдет, ничего не сказав? В то же время я опасался того, что Он имел в помине.
На теле выступил холодный пот. Я изнемог, дожидаясь, потому что Он уже вечность стоял надо мной. Надежда покинула меня, почти ощутимо забрав с висков свои теплые ладони. Я повернулся на бок, тихо вздохнул. Груз спал с сердца Отбросив одеяло, я потянулся к ослепительно-белой повести стекла, провел по ней ногтем. И в этот миг - могу дать голову на стин, что правда,- глухой, словно из другого мира, Его и не Его голос сказал: "Иди, сын..."
Гай-гай! Легко сказать - иди. А при каких достижениях? Какой дорогой? Что ж, подумаю. Только не выбегать на торг ранее за коня!
    
Мимо меня озабоченно прочовгав Молотковський, прокашляв Герасимчук, мелькнула Крочакова Ревекка. На углу, кроме Левадишиної, еще шесть хижин. Я переждал, пока и остальные вирядить посланцев к Шехтманової лавочки. Петр Стинковый и Федор Запруда выскочили из оборв в одно мгновение, но Петр завовтузився с защелкой и пропустил недруга (с тех пор, как Запруда поссорился с националистами, соседи не в ласке). Запруда, поравнявшись со мной, бросил: "Как зима, Повсюдо? На тот год можно надеяться урожая"? А Петр, проходя, на зло Федору, сосредоточенно смотрел под ноги.
Наконец, в село с корзинами подался Богдан Внук. Я двинулся завалами в противоположном направлении. Підгартований морозом, снег пересыпался за голенища. Я зачерпнул пригоршню, попробовал на вкус. "Тоже, наверное, целебный". Об этом приходилось слышать каждую зиму. "Как?! Не верите, что снежная вода цілющя? - наш сосед Северин Шутько произносил вместо "ща" - "данная".- А гляди! Жили бы тогда в горах по сто лет!.."
Я мотал на ус и морщился. Почему отец не перевезет нас в Карпаты? Там дожили бы мы меньшей мере до двухсот. Вот насмотрелись бы рода!.. И отец молча качал головой, потом, раздражая Северина, вполголоса бормотал: "Скажи, государь, другое: нет вот богатого края за наш народ испокон веков в злидоті". После этого они углублялись в политику, затевая не первый и не последний "бег к морю"2, а я, понудившись, пока не показывалось солнце, исподтишка пятился к сеней - и к ребятам, лепить снежную бабу.
2 Вынужденная тактика боев между немецкой и французской армиями во время первой мировой войны: боясь быть обійденою с фланга, и и и и армия вынуждены были развернуть фронт, пока он уперся в море. (Прим. автора).
Дома у нас первый день зимы праздновали. Мама спозаранку втискувала меня в старую "амуницию", и я выбегал пробивать следы. С домашнего сумрака из-за окон за мной следили улыбающиеся глаза, и шла на удивление мягкая разговор о том, насколько я вырос, как изменился. Розчервонівшись на морозе, пряча в старое дерьмо окоченевшие пальцы, я волочил заносы как можно дольше, потому что только в этот день отец с матерью беседовали так, будто только что поженились. Правда, они у меня не їлись поедом, как другие. Вот поднимет их рассвет, и начинается: того нет, и этого нет, и то показалось бы, и без того не обойтись. А тогда мама с таким же неоспоримым правом, как на молитву, садилась к окну плакать. Отец и себе раз смотрел на окно, будто улицей должен был подкатить с сокровищами возище, что случайно где-то замешкался, нервно барабанил по сундуки обрубком пальца (помню с винокурни помещика Повча) и хмурился. Но, в конце концов, нуждам хоть немного можно было помочь работой, и она гнала их из дома. Мама вздыхала, словно ей трудно было покидать свой закуток скорби, отец коротко ругался: "Паршивый мир! Видно, не проживешь, если не будешь обижать!"
Меня обступала самотина. Выбравшись на чердак, я целовал надщерблену татарскую саблю, добытую из Днестра еще маминым дедом, и с разгона втыкал в крышу на страх врагам...
Отец разговаривал со мной мало. И все, что. он при мне говорил, чего-то глубоко западала в память. Долго, к примеру, мучили слова: "У украинцев горькая судьба, как у негров". Сколько я не думал, что может означать, так и не дошел смысла. Однако, возможно, за эти странные реплики я очень любил отца. Я их вспоминал и в гимназии (особенно после того, как услышал, что Атлантиду поглотила земля, а друидов - цивілізатори 3), и после того, как меня выгнали, и я учился майстерки во Львове, и в окопах.
3 Правительство Австро-Венгерской империи вел политику на ассимиляцию населения Западной Украины. "Цивілізатори" провозглашали "Цезарь покорил друидов, спалив Алезию" (имелись в виду исторические и культурные достижения друидов).
В предвоенные годы отец неожиданно замкнулся. Молчит, словно полдень, нагнічений жарой Я боялся за него. ибо, казалось, он вот-вот совершит что-то непоправимое. Будто чувствуя мою тревогу, он, бывало, вопросительно зиркне на меня, примружить глаза и... словно вспомнив что-то важное, идет прочь. У меня сердце было не на месте: чего кроется, с чем? А теперь я знаю: когда в тумане погибает надежда, человек начинает жить самостоятельно. Ужасный тогда поединок с жизнью, полон досадных случайностей, дикостей, диковинки (может, и меня такое ждет...). Но на ум приходит больнее: а что, если по какой-то причине отец не хотел делиться своей темноватой тоской и печалью?
Нет. И призрак, видимо, больше не придет.
От всего остался куцый пружечок воспоминаний, чтобы не забывать. Где-то я слышал, что воспоминания побуждают искать потерянное. Не желал бы никому. До прошлого обращаются, когда невмоготу жить современным и когда должен начинать с того, на чем тебя выхватило из колеи. А шансы?.. Увидим.
Зима. Как когда-то, село дымит кизяками. Приветственно покачивают ветками пихты, небо - словно нерозоране поле, поле - как зачарованная, укрытая в саван красавица, которая вот-вот вскочит и улыбнется людям. Но нет! Не скоро. Только ноябрь. Кстати, я окрестил бы этот месяц тронопадом, если бы дело только в тронах. На самом деле до весны далеко...
А теперь назад, Прокопе. Холодно. Сейчас уже грех, если обойдется без рюмки.
    
В наших Колобродах обычные люди, и они живут обычной жизнью. А как взять шире, то что мир, то и они. Я трижды обошел Гривастюкову канцелярию и трижды оказывался перед дверью магазина. Там шла дискуссия на близкие мне темы. Хмельной шум заманил меня.
В табачном чаду на широких скамейках сидели расчетливые хозяева и попивали вино.
- Немец хитрый, как лис: будто сдался, а на самом деле...
- А вы знаете, что Льеж бомбардировали с чотиристаміліметрових пушек?
- Если бы Жофр4 сообразил, что задумал Шліффен5, то дал бы фрицам припарки.
- А если бы Мольтке6 не зазнался, то заставил бы французских генералов переодеваться в юбке. Надо же было ему гнаться за недобитками.
4 Головнокоиандуючий французских армий в 1914-1916 гг.
5 Немецкий военный стратег.
6 Фельдмаршал, представитель старшего поколения немецкой военщины,
- Перед войной Германия имела золотой запас в сто двадцать миллионов марок.
- А шанцевый инструмент запрещали издавать...
- Подвиньтесь,- толкнул я .Молотковського.
- Имейте в виду,- говорил в этот момент кузнец,- что Вильгельм 7 - то был .сучий сын.
7 Германский император Во время ноябрьской революции в Германии бежал в Нидерланды, в 1933 году выразил свою солидарность фашистам.
- Но на телеграмме Лихновского,- вмешался я,-этими самыми словами обізвано Георга V 8. В владык каждое слово на подхвате.
8 Английский король
- О, мое шануваннячко, господин Повсюдо.- Молотковський сделал для меня место на скамейке.- Мы вот... За ваше здоровье, господин Повсюдо! - Он наклонил кружку и, поморщившись и скрипнув зубами, добавил:- Война, знаете, это такое дело... для кого стараться?
- Но ведь война закончилась?
- Никогда не закончится.- Молотковський яростно уставился на Головацкого.
Правы,- вздохнул я.- За все хорошее!
- Повсюдо! - воскликнул из угла Илья Гордей, неугомонный анекдотист, старый парень (до этого он меня не видел).- Ребята! Принимаю Повсюду в заместители на девичьем фронте. Честное Слово, он пропьет с нами всю валюту, которую заработал австрийским штыком, и никогда не женится. Внимание, господа? Когда господь примет наши души, прошу от общины памятника: мы с Повсюдою на бочке вина. Освятите памятник рядом с императором.
Мне вдруг пересохло во рту от его пророчества, и я начал пить одну за одной. Мысленно я протестовал: "Илья - сумасшедший. Не слушай. Прокопе. Ты сам знаешь, что надо делать. Это смутьяны. На словах они - одно, а в душе тоже хотели бы начать заново, и не имеют отваги и катятся по инерции. На себя когда-то пенять. А ты иди своей дорогой..."
Пьянка дошла такого размаха, что стала будто работой. Пили торопливо, молча, ненасытно, как самозречені.
- Аборигены 9,- пробормотал я.
9 Здесь употреблено в значении-люди с закостенілими традициями. Австралийские аборигены, например, верят в тотемические символы. Нелепые традиции - непреложный закон для аборигенов. Он привязывает их к легендарного прошлого, обрекая на первобытную дикость. Австралийские аборигены загнаны в резервации, негласно присуждены на истребление.
- Что ты сказал? - затермосив меня Илья, звісившись надо мной.- Что ты несешь?
- А-бо-ры-е-ны... - Я опьянел.- Череда, орда, латифундия, рента, растоптанную совести.
- На,- Илья подал мне чью-то наполненную кружку.
Сердце вистукувало кузнечным молотом. Я едва сидел, обремененный вином. Я еще видел, как свалился под стол Молотковський, следовательно Головацкий, и обрадовался: я лягу последний и ничего им не виляпаю.
Возле уха храпел Илья. Не храпел, а декламировал:
То я на Черном море, то на суше,
Под припечком судьбы,
На лежанке духи душу,
На камне рыбу трушу,
Под лавлю лодкой плавлю,
А возле порога пристань снимаю.
Где то взялась на Черном море и на суше быстрая волна
И куцем собаке
При самой с-эти
Хвост одкусила...
- Молчи! - закричал я, но тут же понял, что это я плету невесть что. Стиснул зубы, закрыл ей ладонью рот, но оттуда булькало-воркотіло:-Как-то на свете поживать, которое себе занятіє мать?..
Последняя крошка сознания забила тревогу; сейчас. я начну исповедоваться. Сейчас викажу себя с головой. И вдруг во второй раз в этот день явился отец. "Встань",- велел он. "Встаю..." Я поднял голову, но на ноги мне свалилась цісарева статуя.
- Пусти,- взмолился я .
Он словно оглох. Тогда я спросил императора:
- Ваша світлосте, когда отменено рабство?
Император блаженно засмеялся:
- Со времени основания моей империи.
-А что такое политика?
Император вскочил с пола и сквозь отклонено окно мелькнул на постамент. "Подожди же,- думал я себе,- ты от меня не уйдешь! Я тебе ничего не могу поделать за ту мистику, которую ты расплодил в Колобродах, и я из тебя душу висотаю". Я двинулся к нему. Теперь на нем была маска (снежная чалма, два носы и две пары бровей. Он, казалось, был напуган моим приближением, и старался не подать знака и улыбался.
- Говори! - воззвал к нему.
- Это чрезвычайно велемудра забава,- пробормотал он.
- А война?
Император нахмурился.
- Ложь! - закричал я изо всех сил. Покойник Клаузевиц проповедовал другое: что война и политика..., что война и политика - две проститутки, обе голые, но одна носит ожерелье на шее, а вторая без него. Весело? Ничтожество ты! После этого не хочу тебя видеть, здохляку! Слышал?
Император пришел в ярость. С его лица рухнул один нос. Меня лихорадило, но я не замолчал.
- Слушай ты! А не скажешь мне, что ценнее - сокровище или власть? - Я еще не мог отказаться от соблазна что-нибудь высмотреть для себя.
- С некоторого времени - власть, потому что это золотой процент, - прошипел император.
- Процент!.. Процент?!-Я очнулся, из моих глаз текли слезы. За два шага от меня перед статуей скульбачився Илья.
- Гордею!
- Что-о-о?
- Замерзнешь, дружище. Ходы, провожу тебя до дома. Илья стучал зубами, под глазами у него засиніли подковы.
- Мужайся,- бормотал я.- Богу душу оддаси. Я... Я закаленный.
Мы с бедой добрели до его дома и упали на кровать.
Проснулся я часа через три. От боли разлеталась голова. Было обидно и жалко себя: я же так хорошо начал!
Под тяжелой, тщательно набитой периной облаков на тихую дрему клонился еще один день жизни. Искренне поговорить бы с кем-нибудь. Хотя бы поговорить...
    
Сегодня я вышел из дому позже. Ревекка уже, возвращается из магазина. Идет веселая, розмітаючи хрустальные брызги снега. Шехтман - невероятный еврей: подходит настроение с кем-то посмеяться - смеется, надо поплакать - то плачет за компанию. Видно, поборгував Ревекке ли что-то приятное шепнул. А она малым радуется. Только раз еще перед войной,- это было летом, и я встретил ее поздно ночью,- что-то заставило ее вспыхнуть, как зарницу в глубине небес. Встретил я ее с мешком, а поговаривали, что Ревекка охочи до чужих кур. Светил месяц. Ревекка озабоченно посторонилась на тропе, и в мешке, как назло, пискнула курица.
- Откуда, Ревеко?- - спросил я.- Бродишь над Днестром, как русалка.
- Потому что я - русалка - тихо проговорила она.
- Вот новость!
Ревекка поправила мешок:
- И для многих.
И словно между прочим рассказала, как из города понадобилась ей подвода к Грушовки, а давно приглашала тетя, то Ревекка навестила родственников, ей навешали гостинцев.
- А ты с читальные?
- Ага.
- Ой, устала,- положив мешок, села на траве на сугірку и, опершись на руку, випростала ноги.- Как свечечка мелькаешь? И поговори с девушкой. Смотри: так тихо ночью, вплоть маркітно. Как в байраку...
Она уселась калачиком, подперла кулаком подбородок и загляділася на золотые лезвия на реке, что кучками громоздились до противоположного берега. Лицо ее обрамлювала домотканая опаска, на устах блуждала лукавая улыбка, и они шевелились, словно вели с окружающим супокоєм какую-то потайную разговор. На щеках тенями выигрывали маленькие ямочки. В каждом ее движении были намек и обещание, и она владела этими секретами по-женски ловко, недаром говорили в деревне, что она принимает чужих мужчин.
Уже не помню, как завязалась беседа о жизни, о счастье, однако вечерняя, которую отправила Ревекка, осталась для меня чем-то особенным. Подобной импровизации мне не приходилось слышать ни до того, ни после того. Я слушал ее в полной растерянности, подсознательное сравнивая Ревекку с красивыми, озаренными умом царицами, которых в детстве видел на серебряных монетах.
- Счастье...- сказала Ревекка. Потом, вздохнув, повторила это слово и повела, как повела цыганка волхвования.- Это, Прокопе, когда... и еще, и еще, и еще... Когда на улице весна, все растет, дарит душу и тело...
Я ошеломленно смотрел на нее, не смея пропустить ни слова.
- ...А ты идешь полем с опалкою пшеницы и сеешь в рыхлую землю, а до тебя выходит женщина с детишками, и вы улыбаетесь полю и людям...
С искренней славянской розчуленістю я жалел, почему Ревекка не моя Марина. Тогда положил ей на колени голову, уставился взором в Млечный Путь и рассуждал бы, что такое добро, а что такое зло...
- ...И все вы, кто вышел на работу и кто принес на поле доброжелательное сердце,- все смотрите на небо и говорите: "Ну, теперь пошли, господи, дождя!"
Мне от благодарности хотелось расцеловать Ревекку, и я едва сдерживался, чтобы не сделать этого, потому что тогда я еще не стеснялся своих чувств и не научился ждать расплаты за них от жизни как за непогашенный заем. А также думал, что подобное богатство может употребляться с таким убожеством только в наших краях; хоть оно начало чего-то великого и необъятного, его поглотят скалы, берега, земля.
- ...Облако занимал небо, начинает сверкать, и, когда ты розсипаєш последнюю горсть, падает первая капля. Ты берешь на плечи одного ребенка, за руку - вторую, женщина складывает в корзину миски, и вокруг гремит, и вас хлещет дождь. Вы потюпали розмоклою дорогой, и дома вас уже не осталось сухого рубчика. Но вы смеетесь, роздягаєтеся, вышитыми полотенцами растираете тело и кладетеся в постель, и вам отрадно от того, что катятся трескучие со звоном громы, слушаете, как за окном цівкотить вода и целуетесь до упаду, и вам завихторюється поцеловать даже огненний язык молнии. А на рассвете выходишь в поле. Видишь белый корешок. Замечаешь тех людей, которые вчера сеяли рядом. Гукаєш: "Дай вам бог, счастливо!" - "И вам того желаем!" - одвічають тебе...
Молитва закончилась. Ревекка секунду-другую молчала в задумчивости, затем вставила в подол лицо и, рыдая, тихо заскімлила.
В моей голове завихрилися тяжелые мысли, а Ревекка успокоилась так же неожиданно, как начала плакать. То была святая искра. Я ее защищал бы на все лады, а люди не берегут. Ревекка пустилась берега, может, и стесняется вспоминать ту минуту...
- Прокопе, куда? - распевает Ревекка. В кожухе гром-девушка, а застал ее несколько дней назад в Левадихи в киптарику до состояния - гинка тополиная.
- Гратулювати цесарю, Ревеко.
- Ха-ха-ха-ха!
- Велено являться на мальдунок.
- Ой матушка небесная!..
- Вот недавно спросил, что такое любовь. Набурмосився, присклепив глаз и как захохочет... точь-в-Точь, как ты вот. Причудливый мой император.
- А еще о чем расспрашиваешь?
- Изменится такса на патриотизм. Он прикрикнул: "Ты пришел мне поклониться?"
- А еще?
- Советовался, где раздобыть черепицу на дом. Ни мур-мур.
- Хочешь строиться?
- Отец приказал.
Ревекка прикрыла ресницами большие черные зрачки, помолчала, кажется поражена, потом сказала:
- В добрый час, Прокопику!
- В какой-какой?
- И поговорка такая,- неловко улыбнулась она, и от этой улыбки у меня кровь застыла в жилах.- Действительно, стройся.
- Для этого дышу.
- Надо как-то жить.
- Будто из моих мыслей вычитано. Пора псу буду иметь.
- А не так?
- Да, Ревеко. Положу дом, разведу деток и каждый день буду талдычить: "Не суйтесь, чертенята, в политику, потому вязы поскручую".
- Какой ты злой! Скорей поправляйся, попавшийся станешь.
--Тощего меня пули шли.
Ревекка потуже стянула концы платка и вполголоса спросила:
- С Мариной в гневе?
- Что с воза упало - то пропало.
- Так-так... Ну, счастливо, Прокопе.
- И тебе, Ревеко.
Она небрежно махнула рукой.
- Счастье железное, Прокопику. Не вгризеш, не поднимешь, потому тяжелое. До того, как бедствие, то есть хоть какое-то предчувствие, а случается счастье - нам невдомек, оно и процідиться промеж расставленные ладони.
Я смущенно смотрел ей вслед. Примерно то же самое говорил мой однополчанин Альберт Хертеріг, правда, по-европейски - с привкусом скептичності. Вообще там всегда стараются показать: стоим, мол, над бедой. Пошли они дальше от нас или еще позади?..
    
Бюст Франца-иосифа поставили в Колобродах в двенадцатом году. Причастен к этому Захар Гривастюк, отец нынешнего войта, бывший войт. Чучело не вызвало фурор, потому что на то время каждое плохонькое село смогло божка. Сюда, на край Галичины, он доплелся из необходимости, а это обстоятельство - первая ласточка банкротства моды и идей.
Однако император стал на каменную глыбу, и не обойдешь, хоть не уходи. Его первой .ж ночи облили навозом, а на другой день в селе зашумело от вымыслов и присказок. Священник Охитва с Емельяном Гривастюком, который принял от батюшки войтовство, трижды предупреждали общину возле церкви и вывесили на читальные бумага с категорическим предписанием не плюгавити величественное лицо. Но что бумаги! Библия - И и не имеет того влияния, которого следовало бы ожидать. Как говорил Северин Шутько, лучший писаный закон - правда в доме, а под правдой он в любом случае не понимал затруднения.
Поэтому до сих пор никто не может удержаться от того, чтобы не пустить шпильку в цесаря. У меня с ним приятельские отношения. Российские солдаты обошлись с цесарем невежливо, сломав ему ребро. Мы сблизились, потому что это именно мне причинил какой-то швидкоокий мурин под Трентино.
Нас бросили в атаку после долгой, тщательной муштры. И нас расстреляли до того, как мы поняли, кто откуда бьет. Со второй и третьей роты перья посыпались за километр слева во время попытки прорвать фронт на стыке вражеских батальонов. Словом, мы действовали по принципу глубокоуважаемого господина Мольтке -"идти отдельно, вместе сражаться", за что ему шануваннячко от родственников погибших и калек.
Не могу сказать, много ли уцелело из двух соседних рот, но с нашей осталось двое без ног и я с переломанным ребром. Пожалуй, не стоит в наше время возмущаться и сетовать, впадая в жалкое положение людей, которые просят милостыню сочувствие, однако ту совершенную механику боя я не забуду до конца своих дней.
Я бежал грязьким полем, а поле было устлано, как тик зерном, шрапнелью и изувеченными трупами. Стонало, лящало, грохотало, а я орал, глухой и сумасшедший. Раздраженное взрывами воздуха перебрасывало меня с холма на холм, через траншеи, сити колючей проволоки, потоки крови. Все мигтіло, полыхало, исчезало и воскресало; я прозревал и сліпнув, и если бы не тот самый Мольтке, по которым война - "необходимый момент в существовании человеческого рода", я наложил бы на себя руки в одно из мгновений жизни, чтобы покинуть то чистилище, не дождавшись рая.
Вдруг я заметил, что лечу на блестящий, остро заточенный штык, а мой штык, тоже на совесть заклинений, нацелился в грудь искривленного, смертельно бледного человечка с черной бабочкой усиков.
Нас скорее шпурнуло одним в друга. Когда я в какой-то далекой и чужой мыслью подумал, что все, конец, что-то меня яростно ударило. Я кубарем покатился крутым склоном и очнулся в доверху наполненной мутной водой яме. Я с рыком припал к воде лишенными чувства губами, машинально відгорнув рукой пятна крови и пил, пока боль в желудке не скрутил меня вчетверо. Зацепившись руками за шкарп, я онемел. В мозгу всколыхнулись какие-то тени, немного погодя они выстроились колоннами букв, и я прочитал!
...Земля плывет, словно зыбкое вода.
На разрушение собственного труда
Посмотрел опыт, сейчас не нужен.
Потом взгляд скользнул по нежно-голубому пружечку неба, и тут же на нем вималювалось:
Кто смотреться смело сердцем благородный,
Тот свой обнажает кинжал
За бога, короля и честь.
Медленно возвращалось сознание. Я начал припоминать, где и когда читал эти стихи. И новые строчки запрыгали перед глазами, как стая безумных в неистовом танце:
...Какая-ибо слепота
На это дерзость вас толкает!
Раздражаете же народ,
Пробуждая в нем жажду мести.
Я перевернулся на спину, упершись ногами в дно колдобины. На все небо прослалося:
...При уме ты? Взгляни на руки:
Они в кандалах,
Тогда я лег на живот, взгляд потерялся в морщинах впадинке, над которым стелился золотистая пелена дыма. Но что произошло: тихо, аж больно? В изумлении застыл справа зеленый гаек, насторожилось небо, какая-то птичья сидела рядом, опрокинув головку с заплющеним против солнца глазом. Я руками зажал уши, потом отнял. Нет. Двигтіло и скреготало дальше, словно из недр планеты извлекались орды людоедов. Мне показалось, что спокойно, потому что больше не чувствовал в себе зверя, который просыпается, когда вопль атаки выносит тебя из окопа. Зверь то свирепствует до первого прикосновения тела к земле (вероятно, это уже инстинкт, способен передаваться из поколения в поколение) и исчезает мгновенно, как электрический заряд. Тогда делается тихо, словно в час наибольшей жары среди залитых солнцем лугов, когда все живое прячется и немеет.
"Не зацепило",- было первой моей мыслью. Я попробовал встать и потерял сознание. В лазарете вспомнил, что пил свою кровь. Меня вырвало. Потом я столько поднимался из окопов, что потерял счет. Но никакой мудрец не убедит меня, что так ведут себя на поле боя лишь необстрелянные жовтодзьоби.
Интересно, что мне Запруда скажет? И он пьян.
Эй, кто в ли-и-си, отзовись!..
Шапка на ухе, кожух розстебнений, баламкається конец ремня.
- Повсюдо-Повсюдо, ты единственный, братец, кому выложить могу о муках свои и о недоленьку!
А я бедный, несчастный,
Степь широкая - то мой сват,
Шапка, люлька - вся семья,
Седой конек - это мой брат...
- Значит, я твой конек, Федор?
- Дай поцелую тебя, Повсюдо-Повсюдонько.
- 3 которой оказии?
- Потому я тебя и-и-и, люблю.
- Наконец, один нашелся!
- Да, один, Повсюдо. Больше тебя никто не любит.- Запруда перешел на трагические нотки.-Ты нездешний.
- Вот тебе раз.
- И причудливый.
"Ни одна проблема духовного развития человека не может быть решена, пока народ не свободен..." Откуда это?
- А ты хорошо выпил.
- А что, Повсюдо? Не имею права? Имею! А Степан...Степан пусть едет. Я остаюсь здесь. Буду есть, буду пить, буду гулять, буду петь. Степан пусть едет.
Сам пью, сам гуляю,
Сам стелюся, сам лягаю...
- Федор, а женщина где?
- Ой Повсюдо! - Запруда скривился и закачался из стороны в сторону.- Женщина... А что тебе нужно? Ты знаешь поговорку, что... Нельзя, Повсюдо! Нельзя, вот что я тебе посоветую.
И запел.
Запруда когда был дьяком. Отец говорил, что второго такого голоса нет на всей Галиции. Однажды с порога загорланив "За Сибирью восходит солнце", и на сундуки погасла лампа. С тех пор каждый вечер над уголком поднялась рев - то Плотина, раскинувшись на лежанке, гасил свет.
Он всегда желающий похвастаться, что благодаря его голосовые история смогла повторить легендарную приключение старокозацької суток. В войну многих из Колобродів русские мобилизовали подвозить боеприпасы. Дорогами Федор развлекал солдат, что голыми руками брели на фронт, был свидетелем сечи под Буштинским лесом, где полегло до тридцати тысяч россиян. Рассказывают, что Запруда после этого притих-огорошила его обречена упрямство "москалей", что почти безоружные лезли на австрийские позиции и сотнями падали, подкошенные пулеметными очередями.
Запруда слышал, что каждый день войны обходится России около шестидесяти миллионов рублей и усыпляет до вечного сна шестьсот двадцать шесть солдат.. Первую цифру он не мог себе представить, а второй не мог поверить - он видел высоченную могилу над тридцатью тысячами трупов, и у него производилось внутреннее убеждение, что такие могилы вырастают перед заходом солнца каждого божьего дня.
Полтора месяца Запруда где-то пропадал. Наконец прибился, и на каждом волосы дыбом встали: вез его был вивершений новехонькими манліхерами и патронами. То, что он с этим сокровищем пересек линию фронта, граничило с чудом.
Вскоре русская армия развила наступление. Расстояние до базы увеличилась, связь была плохой, и валка закатилась в лесок, который патрулювався австрийцами. Обоз захватили, снаряжение взорвали на глазах пленных, а самих их погнали рыть траншеи. Здесь Запруду узнали. Какой-то збісілий полковник велел расстрелять продажного галичанина.
"Прыщавый унтер выпроводил меня за поселок. Я в душе попрощался с женщиной, с соседями, отчислил десять шагов. "Бей",- говорю. И пока нимак заладував карабин, пока целился, я бог знает сколько передумал. Вспомнилась церковь, я на клиросе вывожу тропари, женщины утирают слезы. Тут мне вдруг так завихторилося спеть, просто смертным хотению. Ага! Все перезабув. Ну, чуть не плача. Тем временем унтер целится, я только вижу шрам у него над правой бровью. С отчаяния разинул пасть - само пошло. Вытаращиваюсь на немец, а видеть уже не сижу. Когда он ни с сего ни с того запускает в меня грудомахою. Я стою будто прикован. Грудка пролетела мимо уха. Унтер второй - я едва смог нагнуть голову. Тогда я к нему задом и ходу..."
По справедливости оценил Федорив голос священник Охитва. Это настолько скучный человек, что нет ему под солнцем уровне. Он словно прошел катарсис от всех человеческих достоинств: ни характера, ни уважительности, еще и икал. То же завидовал малограмотному дячкові, правившего с пятого через десятое, однако доказывал паству до слез. С досады Охитва прицепился к Запруды, что тот умышленно коверкает слова в священном писании. Федор поехал к знакомого дьяка и заучил всю службу. Пописько еще больше стал его запідозрювати, теперь ему непрестанно причувалося, что Запруда пересыпает кондаки бранными словами. По новым напоминанием Федора прорвало, и он намолол Охітві три мешка гречневой шерсти. Священник побледнел, потом посинел, потом опять побледнел и приказал "братчикам" и "сестрицям" высказаться по поводу титаревої поведения (испытанная тактика для сдирания шкуры чужими руками, особенно в післясоборну эпоху). Те сбивчиво побубоніли, и .Федір вылетел из церковного персонала. В тот же вечер с теми же "братчиками" впервые до беспамятства напился.
С того времени отдаленным хуторам стало удобнее поклоняться господу в Грушівській и Буштинский церквях, а некоторые из колобродівчан, увидев перед носом поднос для пожертвований, пулей падал ниц и начинал самозабвенно креститься.
"Ой меся-а-а-эту, месячный-е-ньку..."- всхлипывал Федор на недостижимых нотам. На его цилиндрическом, словно подрезанный кувшин, главе басарунком выступила синяя жила. Губы закопилилися фигурными скобками. Не меняя тона, Федор прорычал:
- Степан уехал. Пусть едет...
- Какой Степан?- спросил я.
- Брат стрієшний. Направился к кадри10 воевать.- его золотистые глаза горели тускло, как две угасающие угольки - А ты к Шехтмана?
10 Великий Октябрь имел огромное влияние и на народы Австро-Угорськоі империи, в том числе населения западноукраинских земель. Трудящиеся решительно поднялись на борьбу против власти Габсбургов, за социальное и национальное освобождение. Волна революционных беспорядков прокатилась па Станиславщине, Львовщине, Дрогобиччини, Тернопольщине. Однако на пути к освобождения народных масс стали буржуазные националисты, которые в октябре 1918 г. создали во Львове Украинский национальный совет" и пошли на сговор с иностранными империалистами. Провозглашенная ими вскоре Западноукраинская народная республика (ЗУНР) в угнетении трудящихся была достойной наследницей империи Габсбургов. Правительство ЗУНР создал блок с петлюрівською директорией против Советской власти на Украине. На западноукраинских землях была проведена всеобщая мобилизация мужского населения в возрасте от 18 до 25 лет. Стотысячная галицкая армия стала жертвой кровавой авантюры националистов. (Прим. автора).
- К Гривастюка. Контрактую камень на дом.
Запруда недоверчиво смерил меня взглядом, вздрогнул.
- Сдурел, Повсюдо. Сдурел! И ты знаешь, что еще может завариться?
- Легковерные верили в Седан. И дело такое: десять миллионов убили, двадцать искалечили, кого уничтожать? Детей?
- Шестнадцать лет уже многим исполнилось.
- Радуйся, ручко всезлотая...
Однако Плотина перестал меня слушать. "Я имел их за мудрых,- бормотал он, глядя под ноги.- Думают, что збідали бедствия. Готовы поставить мир перед божьим судом..." Далее перешел на шепот. Я пустился идти, и он рванулся за мной.
- Повсюдо!
- Чего?
- А Степан уехал, Повсюдо. Ой, горе, горе невеселое. С фронтов совпадают дезертиры,- он пристально взглянул на меня и, помолчав, добавил: - Дезертиры примутся строиться, а этот готовую хату покинул.
- Как ты думаешь, какое горе самое страшное?- спросил я, чувствуя в горле давкий клубок.
- Смертельно,- заинтригованно, выпалил Запруда и оскалился.
- То, Федор, которое ничего не учит.
Запруда постоял в пьяной задумчивости, сплюнул и, направляясь под забор, кричал:
- Тебя все равно заберут, Повсюдо. Ты специалист... теєі убивать.- Он выровненным пальцем стукнул себя в висок.-Тебя найдут, у-у-у! Найдут,- захохотал он.- Тебя же не демобилизовали...
- Смотри мне,- окрысился я,- потому что так тебя мобилизую, что и на кладбище не будет нести. Чесотка! Самогонна. рожа!
Запруда справил малую нужду И вплотную подступил ко мне:
- Бить пьяного, Повсюдо? А может, я пошутил? Я же тебя люблю, Повсюдо! Даже если ты бежал с фронта, люблю. Еще и больше. Ой, не понимаешь меня, Повсюдо. Если бы в моих силах, я дал бы тебе такую бумагу, что тебя никогда не взяли бы на фронт. И кто знает, может, я еще постараюсь раздобыть тебе такую бумагу?..
- Иди спать,- попросил я его.- Я тоже пошутил.
- Да, Прокопе,- сухо молвил Запруда, и в его глазах на мгновение просмотрел презрительный сожалению до меня.- Иду спать. Перед сном подставлю лицо женщине, чтобы злость согнала, а потом засну. На меня никто не подстерегает...
В канцелярии было хорошо натоплено. Гривастюк писал при свете керосиновой лампы, защитившись от прямых лучей поставленной на ребро книжкой.
- Рад вас видеть,- буркнул он, на мгновение оторвавшись от работы.- Садитесь, господин Повсюдо, я сейчас.
Я взял со стола журнал. Строки гнулись перед глазами, как ужи: череп давил пудовою гирей.
"А что ты выкинешь, господин війте?.."
Гривастюк от своих предшественников отличается безупречным знанием польского и немецкого языков, поддерживает националистов и выписывает газеты. Болтает Гривастюк мало и веско, смеется изредка, но как уже взорвется, то во весь рот, по-настоящему цедить водку, однако напоить его невозможно. Это среднего роста статный мужчина с круглым приятным лицом, увенчанным длинными запорожскими усами. От силы ему лет сорок. Он любит изобразить из себя простодушного более-менее обтесанного крестьянина, но пусть только кто-нибудь положит палец в зубы!..
- Фу!- Гривастюк почесал за ухом.- Днем хлопотал по хозяйству, то наверстываю вечером.
Он откинулся на спинку кресла, уставшие прищурился. На висках посіялася сивизна, и, говорят, узрить красивую бабенку - глаза вспыхивают, как орала на солнце.
Я рассказал, что меня привело, перекинулся с Гривастюком несколькими общими фразами. Он насупленно о чем-то размышлял, рассеянно слушая мои ответы, и, казалось, только для того и раскрывал рта с новым вопросом, чтобы додумать дело. Потом вдруг доверительно положил мне на колено ладонь и неожиданно одобрил мои намерения. Я слегка улыбнулся: бедная моя надежда надела в свистки, а перышки непременно вырастет. Теперь я Гривастюка слушал кое-как. Однако он заметил это и весело, по-заговорщицки помахал карандашом, который держал в руке, вложив в свою улыбку странное вдохновение: оно сближало и подстегивало к одвертості.
Я, я умолк. Тогда начал Гривастюк. Он заговорил жирно-обильно, в пяти предложениях охарактеризовал современный момент, дважды . касался всех сторон света и закончил тем, что стоит подождать с контрактами.
- Мы вот получили циркуляр,- сказал он.- Рекомендуют чисто прочь переписать все документы на соответствующих листах. На этой неделе должен их привезти. Признаться, первое доверие - мне; в других селах не только не будут пока приступать к переоформления, но когда оно начнется, то в присутствии ответственных работников из уезда. Некоторым из войтов придется покоптіти в уездных канцеляриях, а тогда за распиской сдадут бумаги к сейфов... Листе привлекательно выглядят: с трезубцем (наше дерево жизни наконец дождалось изменения климата), линии проведены голубой краской, поле пшеничного оттенка, словом, все как положено. Могу, кстати, показать.- Гривастюк вынул из ящика лист, задумчиво подержал его, словно колеблясь, тогда подал мне.
Я с интересом возвращал лист сюда-туда, а когда Гривастюк выглянул в окно - по дороге проезжала телега,- быстро пробежал глазами написанное. "Показания. Выданное сего числа гр. Богдану Внуку, который за подтверждением уездного врача п. Каюка не может быть использован для военной службы по болезни сердца". Подписи. Я свернул лист вдвое и положил на стол. Не такое свидетельство хвастается достать мне Запруда, подумал я, добывая пушку с табаком.
- Листе на строгом учете,- пояснил Гривастюк.- Значит, дело облагодимо через несколько дней, с солидностью. На подпись поедем... Можно и в воскресенье. Подходит? Прекрасно, ибо мы при той возможности побудем на фестині в честь провозглашения украинской государственности. Оказия обещает быть захватывающей.- Гривастюк зигзагами опустил взгляд на стол, спрятал бумагу в ящик.- Что касается монеты, господин Повсюдо, то, на мой взгляд, приберегите фронтовые деньги. Вам же платили золотом? Раздобудьте бумажной валюты.
- Извините, господин Гривастюк,- справедливо вмешался я,- как теперь с почвами?
- Так,- он слегка покосился на меня.- И за этим дело не станут. Осмотритесь пока, что.- Войт на мгновение задумался и спросил: - Простите, господин Повсюдо, почему именно вы выбрали Колоброди? Ведь село селом останется.
- Не люблю города.
- Ага-ага...- Он улыбнулся, шевельнул бровями.- В конце концов, сознательные ребята и здесь нужны.- Он снова машинально выглянул в окно.- А что сейчас поробляєте?
Я нарочно долго не отвечал, заставляя его подождать. Гривастюк сначала испытующе смотрел на меня, тогда нервно переплел пальцы, отвел глаза и снова уперся ими в мое чело. .
- Две недели провалялся в постели. Намедни прихожу в себя.
- Г-га!..- засмеялся Гривастюк.- На фронте... там не до сна было! Правда же?.. Странно, что вас отпустили. Я имею в виду,- поправился он,- из Львова отпустили. Как мне известно, галицких ребят с итальянского фронта направляют в центр стрелецкое войско. И, словом, я вам сочувствую, господин Повсюдо. На фронте нелегко... И... вы оказали бы мне удовольствие, посетив как-нибудь в субботу или в воскресенье, погуторимо за тютюнцем...
- Искренне благодарен за приглашение,- я изнывал от удушья и боли в голове.- Лишь скучный я в компании.
- Что вы, что вы!- Гривастюк замахал руками.- Вы батенька своего удались, а то был человек смышленый: открывал уста нехотя, но серебряные слова говорил. Интересная была натура.
- Спасибо за добрую память об отце.- Я поднялся.
Гривастюк тоже встал, подал руку:
- То жду вас, господин Повсюдо.
- Спасибо.
    
II
На улице падал снежок. Тяжелое серое полотно неба низко стелющееся над головой. Днестр душился в шуме ледяного лэпу, замерзал. Я навгад ступал глубоким снегом, подставив ветру растрепанные грудь.
Левадиха ушла куда-то на посиделки. Я лег и тут же заснул. А на следующее утро долго отлеживался. Читал когда-то, что флегматики и во сне хотят спать. Так и я вдруг, после первой удачи, чувствовал усталость во всем теле и не мог до нормы отдохнуть.
Левадиха уже не раз с грохотом переставляла в сенях кочергу, наконец проворно переступила порог, злыми глазами повела по комнате. Все же спросила, ласково:
- Принести завтрак в постель?
- Сейчас підведусь.
Однако в сенях старушка не выдержала:
- Носит пияцюгу ночам!
Я тихо оделся и отправился за село. Бросив в реку сук, шел медленно по ней, пока не добрел до австрийского декунка, что в трехстах метрах от крайнего дома.
Бункер замело. Внутри стоял холодный полумрак и ходили шелести: відлунював ледоход из реки. Я ощупал стены. их вылили первоклассным бетоном на стали. Сев на пушечное колесо, что приморозило в углу, я сделал первые итоги моих сельских будней. Утішного было мало. Мы в основном пили. Но вчера вдали смутно заблискотіла незыблемая звездочка просвета, к которой хотелось приблизиться.
Чего я и надеялся, в Колобродах разговаривают со мной сдержанно, поки. что не посягая на мою душу. Лишь Иванчук как-то начал копаться в моей биографии, как на собственном огороде. "Я немного горд,- сказал он.- Для этого есть основания, потому что имею три года гимназии, диплом слесаря и два креста за раны, и все же быть "легким" не помешает". Иванчук был пьян. Торочив о новейшую эпоху возрождения, о том, что нас "не перевішають - не перестреляют", и грязными закостенілими пальцами разминал комок смолы - он швец. Я ему ответил, что люди среднего возраста часто невольно впадают в детство или в старость. Иванчук захлопал. Тогда я объяснил, что в душе происходит смещение, и вещи воспринимаются в таинственном освещении. "И в сердце начинает витать бог,-поспешно подхватил Иванчук.- Чувствуешь себя, как в церкви великодной пятницы". "Это, это,- согласился я.- Выходит, и с вами такое бывает?". Он немного удивился, потом нахмурился и предупредил, что мы еще поговорим на деликатные темы. Хоть я "ученый", он заткнет меня за пояс. Когда я добавил, что даже господня моральная хартия для подавленного человека - один из видов ига, он набросился на меня с кулаками. "Ты го-о-спода собирался! - завизжал он.- Бо-о-га плюгавити?!" Илья Гордей (мы сидели в Шехтмана) дал ему пинка, и он поджал хвост.
Камня натешу сам. И кирпича наформуй для внутренних стен. Мастеров позову разве что до крыши. Викапає мое золотце. То самое, которым платили за раны царским воинам. А было так: после присяги нас выстроили фронтом к Трентино и торжественно провозгласили: "Его экселенция Франц-Иосиф щедро вознаградит нас за подвиги. На войне не пропадет ни один день вашей жизни". Мы подписали с его ваше превосходительство соглашение, "заработок" он отправлять нашим семьям. Но мне вовремя посоветовали перевести деньги на любой частный банк, потому что перегружен заботами его экселенция имеет обыкновение забывать о финансовых обязательствах перед своими смертниками. После распада Австро-Угрощини я неожиданно для себя стал богачом: до моего кармана таки попало немного золотых монет из цесарской скарбівні.
В мое золотце!
Произнося да, я вижу дорогого императора, который так не вовремя от нас ушел на небо, и мне даже стыдно, что при содействии банка я обобрал габсбурську дом.
- В мое золото!
Я преподносил его в мастерскую, и где сейчас достать оборудование? В области техники революцию делают материалы, с помощью которых человек обновляет орудия. И новые материалы сейчас работают на смерть. Если основную работу выполню сам, то, может, немного денег останется. Самый ценный клад наш - зугарні до всякого дела руки. До смерти буду благодарен Этом за науку.
Как он перебивается, бедняга? Поветрия, лишения. Я чуть не месяц рыскал по Львову, надеясь устроиться. Один знакомый посоветовал: "Имеете кошелек - отправьтесь во секретариат, там бродят фраера, которые настрінуть работу на железной дороге, потому что фабрики не в движении. Правда,знакомый поцарапал затылок,- может статься, что и железную дорогу закроют - нет угля".
Я пошел на вокзал. Тупики загромождены вагонами, в них поселились бездомные, поезд раз в сутки отходил к Дрогобыча. Досидев до ночи, я прокрался на военный эшелон к Изгнанницы, оттуда добирался пешком вдоль колеи. Пришел над село, стал на холме - и послышалось, что корыто долины екнуло странными голосами.
Соседи рассказали, что отец за неделю до начала войны разбился на винокурни (мне писали, но меня в то время мобилизовали на работы в Австрию, и лист потерялся), мама умерла в шестнадцатом от тифа, хата сгорела во время перестрелок, а весной, в ливень, хлынувший с горы потоки и сгребли остатки в Днестр. Остался черторый. Лоскут поля мама продала в голодовий год. Марину отдали замуж за Панька Среду.
Из-под Трентино я привез некоторые мысли о правительства и политику. На этом холме я еще раз пересеял-перевіяв их и стал на том, что уцелел, чтобы детям, когда они и. меня будут, рассказать обо всем по порядку. Может, поймут меня мои дети.
Я поудобнее уселся на колесе, закурил. Декунок как декунок. Бойницы - языков тупые свиные глаза. Тишина, сумм. Какого черта в них так муторно? Однажды от нашего батальона осталось пятеро одурманенных унтеров. Накрапывал дождь. Мы клевали носом в окоці, каждый со своей мыслью, а лучше сказать - никто ни о чем не думал; душа сама по себе что-то деренчала, как дырявое ведро на ветру, а мы, как посторонние, слушали и пристраивали глаза куда попало.
На запад гоготіла канонада. На высотку видряпувався туман. Противник мог воспользоваться этим, да, видно, и там опустело в траншеях. За эту никчемную высотку сложили головы тысячи людей; в стратегическом отношении она не представляла собой ничего, и генералы были упрямы и заявляли, что от этой глупой высотки зависит моральный дух армий. И армии истекали кровью на ее пустынных склонах...
Чехи Вацлав Матгаузер и Яшик Бенко сидели на дне окопа, австриец Франц Брехт лежал у пулемета, мы с поляком Станиславом Муравским чипіли на бруствере. Не давал о себе знать ни один мускул. У Станислава только глаза то розплющувались, открывая вылинявшие зрачка на пожелтевших белках, то завішувалися жилистыми, как дубовые листья, веками. И так без умолку.
Смеркалось. Стало холодно. "Пойдем в бункер?"-Франц хотел было скатить пулемет, но справа и слева их было до черта, и он махнул рукой. Неохотно мы входили туда. Я сел у дверей, другие легли на нары. Потекла ночь. Шемрав дождь, обваливались окопы, и на дне всхлипывала вода. Неожиданно вынырнула клейкая предковічна мелодия. Она поволокла меня за собой, перенеся на несколько лет назад. Во тьме вистелився Днестр с частыми закрутнями и похожими на байдаки островами, просікся силуэт рыбака, по кругу, словно для показа, поплыли горы. Я впился пальцами в лицо, готовый с глазами вырвать видение, и едва одігнав его от себя. Пел Станислав. Я встал, чтобы его остановить, потому что скука - это смерть, и меня опередил Франц. Во тьме яростно хляснуло. Станислав, качаясь, вышел, оперся на стену и заплакал.
Где-то сбоку завязался бой. Над леском, который мы видели за день, небо черкали ракеты. До рассвета никто из нас не задремал. Франц исчез. Когда начало сереть, я увидел его шагов за двести в траншее: он подсыпал бруствер и перебросил через траншею высажены взрывом из недалекого бункера железные двери. Ударили корпусная. Сначала разнесло Станислава, потом огненный столб обрушился на то место, где спрятался Франц. Оба чехи бросились к вражеским позициям, кажется, Вацлав махал перед собой клубком белья.
Я столкнул с бруствера пулемет и уселся сверху, потому что в окопе было по колено воды. Меня тоже должно подоспеть, и где-то барилось, словно позволяя попрощаться с Миром. Когда из-за леса гаркнуло, я невольно пригнулся. И шрапнельные пачки уже рассыпались с треском позади меня. Я застонал. Когда приблукала "моя", что-то слегка щелкнуло - как зажженная заноза в вечоровій тишине. Появился Станислав. "Моя Гелька драпонула до Берлина с немецким офицером,- сказал он.- Но то марниця. У соседа подрастает хорошая девчушка".
После артиллерийского обстрела наши выслали на позицию новый батальон. Кто-то притащил меня к вырытого фугаскою камня; я в эту минуту был в сознании, но тело мне не принадлежало - я не мог даже пошевелить губами. "Одвоювався?" - словно из-за стены по-польски спросил писклявый тенор. "Он не будет жить. Смотри, как разорвало плечи",- сказали по-украински. В лазарете, когда вынимали осколки, я кричал. Врач и сестры почему-то одвертали головы.
...Я давно уже слышу журчание. В противоположном углу. Видимо, саперы пропустили под полом ручей.
Днестром, еще широким, свободным от льда коридору, плыли льдины и купи коричневатой пены. Кружили чайки:
Я долго стоял, глядя на зашумовану массу, которая гоготала и текла, словно кто тащил ее волоком в спертих уловкой водах. Где-то за займищем тревожно заіржало жеребенка.
    
- Вчера в Гривастюка был,- сообщил я Левадисі, вернувшись от бункера.
- Что он говорит?
- Чтобы за камень платить бумагой, потому что золото жаль циндрити.
- Слава тебе боже,- молниеносно поняв последствия моего разговора с войтом, сказала Левадиха и пошла своими мыслями.- Страдаю за тебя, сынок. Не родня ли ты мне, но, думаю, за козлиную душа погибает парень. Ты не помнишь, что вибалакуєш пьяный. Аж уши вянут. "Жить не хочу, кровь из меня виссали, народ уничтожили, то и меня не надо..."
Если бы кто-то догадался нарисовать богоматерь в преклонном возрасте, то это была бы моя Левадиха. Она прекрасна даже в морщинистой старости. Пройдется по комнате в широкой, мелко фалдов