Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > Г > Головко Андрей > Сорняк - электронный текст

Сорняк - Андрей Головко

(вы находитесь на 3 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8


- Как кому, так вон-то - вся под селом земля.
- Потому что не боялся поначалу революции, занял, и все. И что же, тебе отдам теперь, может? - сказал Яков, Гниды старого сын женат.
- Передвиньте ганівську землю себе под деревня, вот и вам будет хорошо.
Давид пристально посмотрел в сумрак, откуда тот голос слышать, и одмовив с прижимом:
- Землемеры - те передвинут.
Гнида снова:
- Конечно! До землемеров. Не очень только!
- А разве что?
- Вон Тихона спроси что, то тебе расскажет,- и Гнида блеснул в сутінях зубами,- засмеялся. Против окна на сером фоне вечера темная угловатая Тихонова фигура едва заметно шелохнулась, и голос глухой, полный ненависти и презрения:
- Ты, Гнида, зубов не вишкіряй. Потому я молчу, молчу, и как дам, то только визбираєш!
- Эва!
- Посмотришь!
И Каким тогда к Гниды:
- Думаете, не знаем, чья это работа?
От дверей нагло - тш! Стихло в классе, а в дверь увалилися и подошли к столу Матюха, начміліції, старый Гнида. До парт - Огиренко и Губаренко, сели спереди. И еще в двери валили крестьяне, проходили в глубь класса, у порога становились,- полон уже класс. Что-то у стола, посхилявшись, болтали голова с секретарем и начміліції. И Гнида совал туда свою острую морду. В классе как все - тишина. Поднял голову Матюха и пьяными глазами тяжело полез по лицах крестьян - на передних партах и в глубь класса. Возле окна - на Тихонове и на Давиду задержался взглядом. К начміліції наклонился. Тогда и тот глянул в окно и долго не сводил глаз с Давида. Потом щелкнул серебряным портсигаром и закурил.
Матюха хриплым голосом спьяну объявил общее собрание обуховской общины одкритими. Повестка дня такова - он взял бумажку и прочитал: 1) заявление гражданина хутора Жеребцы, Обуховской сельсовета, Кушниренко и 2) текущие дела.
- Больше нет никаких вопросов?-хмуро глянул он на общину.
Тихо. А в тишине голос от окна Давидов:
- Нет, вопросы еще есть.
Матюха от неожиданности так и застыл с повесткой дневной в руке. Потом голову как-как заметно впитавший в плечи, и брови нависли. Шелохнулась община, с передних парт оглянулись мужчины, в тишине кто-то хлопнул крышкой парты.
Встал Давид:
- Меня интересует, да и общине, я думаю, интересно будет знать, во-первых: в каком состоянии приговор земельных общин о землеустройстве, что шесть месяцев назад в сельсовет поступил? А второе: пусть уполномоченные скажут, что с хлебом, собранным на землеустройство, произошло и где он? И который они акт с артелью составляли? Вот и все пока что.
Матюха из-за стола сложил губы в презрительную улыбку и говорил, небрежно бросая слова:
- Тэк!.. Запомни себе навсегда, товарищ Мотузко, что эти вопросы сейчас к делу не относятся. Как они будут поставлены на повестке, вот тогда и будем их обсуждать.
- Итак, я предлагаю их поставить. А вы проголосуйте, как община на это.
- Да в чем дело? - пожал плечами в конце стола начміліції. И Матюха пожал плечами. Еще и на лице такое удивление у него, мол: и может же человек вот такую ерунду молоть! Вдруг похмурнів.
- Прошу, гражданин Мотузко, мне не указывать и призываю к порядку. Повестка есть. Все слышали?
Шум и движение у окна. Рукой по столу - трах!
- Вишвирну, как котенка, за дверь, только еще слово мне. Я не играть сюда пришел.
Он взял у секретаря лоскут бумаги - заявление ту, (видно еще и чернила на той заявлении не высохли) - и начал читать:
- К Обуховской сельсовета, Щербановского района, гражданина хутора Жеребцы Павла Кушниренко
Заявление
В ночь на 19 августа с. г. я уехал в с. Яреськи, за 65 верст от нас, на ярмарку, чтобы купить там себе коня. Был и купил себе в каких-то цыган гніду кобылицу 9 лет, заплатив за нее 180 руб. И уже собирался ехать домой, как подходят ко мне крестьяне с. Обуховки - Гордей Чумак, Веревка Филипп и др.- и заявляют, что лошадь это у меня - вроде Чумакова, которую вместе с другими шестью в эту же ночь было у них заведено с пастьби. Я, опасаясь самосуда надо мной, невиновным, озверевшими крестьянами, бросился бежать. Но меня было схвачено, очень сбит, и только милиция уже меня одбила в самосудчиків. Потом меня арестовали, и вот второй месяц я страдаю в допрі невинно за кого-то. Ведется следствие, и из него видно, что я не виноват, однако сижу, а дома хозяйство разваливается и семья без всяких средств к существованию. А спустя прошу слезно обухінську общину выдать женщине моей приговора, чтобы меня выпустили из допра хоть до суда, который разберет и оправдає окончательно меня, невинного.
Павел Кушниренко
Матюха положил заявление на стол. Взял второй лист в руки... На партах глухо зашумела община на задних рядах. Знали же все хорошо Кушниренко - бандит, каких мало. И знали, как было на ярмарке тогда. А теперь, ик, сльозливим которым притворяется, приговора ему, харцизяці!
Глухо шумела община. Матюха положил лист и, опершись обеими руками на стол, а голову втягши в плечи, грозно впился глазами в толпу. Целую минуту, может. Потом стало стихать. И тихо как все, вплоть ізнадвору отчетливо слышно было, как где-то на улице пели. Тогда он снова взял лист со стола. И, еще молча и грозно взглянув на общину, сказал неторопливо:
- Вот так заявление. Написано ясно, и можно просто голосовать. Но все же скажу, что наш прямой долг общества - защищать своих членов. Потому что это и с каждым из нас может случиться: купил, а оно краденое. И что же, невинно пропадать? Уже когда действительно, как кто, может, підозріва, он сам украл лошадь, то уже бы расследование выявило. А вот и начальник милиции говорит, что, наверное, каких-то цыган таки пойман. Ну, а пока-то дело разберется, человек страдает в допрі ни за что. Да и хозяйство погибает.
Немного помолчал. В классе тихо.
- Здесь приговор уже написан,- говорил дальше Матюха,- его только подписать надо. Думаю, что голосовать здесь ничего.
- Нет, голосовать здесь есть что,- отозвался с парты Давид,- а раньше как голосовать, надо же знать общине содержание приговора, за что голосовать.
- Подписывать будешь, то и прочтешь. А не согласен - не підпишешся, принуждать никто не будет. Да и потом...- Матюха улыбнулся.- Что же ты? Без году неделя, как на селе, что ты можешь знать по этому делу?
- Достаточно послушать, что народ за него говорит.
Тогда Яков Гнида с места крикнул:
- Только ты, эй! Нам аблакатів не надо! При грамотных не расписывайся! - Он встал из-за парты и направился к столу и к председателю тогда: -Товарищ председатель, и голосуй. Может, здесь найдутся такие, что за личні счеты,-так что же, и потакать им! Как у него лошадь украдена, так, значит, по его - хоть виноват, хоть нет, а гний в тюрьме! - и стал впереди парт: будет голоса считать. Матюха тогда:
- Это правильно,- и постукотів обручальным кольцом по столу.- Внимание, товарищи! Смотри же, Яков, кто там будет за что голосовать. Я голосую: кто против того, чтобы...
Давид с места:
- Не "кто"против", а "кто".
- ...чтобы Кушніренкові приговор выдать, поднимите руку,- и поднял лампу, чтобы виднее. Яков считает:
- Раз, два, три... кто то руку? Или выше подними, что ли. Прячешься за спину. А, то Хоменко!
- Да нет,- забеспокоился тот,- то я оперся.
- Семь,-сказал Яков.
- Так и запишем: семь против по личних щотах. А теперь, значит, подходи подписываться. Вот прямо с краю и подходи. А мы с секретарем тогда скріпимо.
Первый Гнида-сын подписал, даже не читая. Подошли, огинаючись, с передней парты мужчины. Робко взялся один за ручку, долго макал в чернильницу, долго скреб - перо испорчено,- аж пот на лбу выступил. Второй подписался. В классе зарухались: кто к столу, кто к двери. Встал и Давид с парты, с Тихоном и с Акимом подошли к столу. Именно кто-то положил ручку. Давид взял тогда лист и стал читать про себя, а Каким и Тихон смотрели в лист из-за Давыдовой спины. Прочитал, положил лист и повернулся от стола.
- Нет,- покачал головой,- я такого приговора не подпишу: и "в бандах не учавствовал", и "никаких подозрений на него не падает" - здесь, ребята, очень пальцы ваши знать. Матюха услышал.
- Что такое?! - подошел он к Давида вплотную, красный, и руки уже в кулаки сжаты, как башки. Вплоть сатанеет. И где же - народ вокруг - видит же, слышит, это же подрыв власти. У! Ну - что партиец Давид. Хоть весь дрожал, а одхилився от Давида (от греха). Взгляд упал к двери, где стоял группа, а за спинами Хоменко пытался убежать из класса. Сгреб того за грудину и вытащил на середину класса.
- Ты куда? Ты голосовал против? Нет? - и ударил в морду, вплоть тот зашелся.- Так подписывайся же, гад, если нет! Я тебя выучу!
Давид побледнел и весь дрожал как в лихорадке. Ступил шаг до головы. А здесь сейчас Тихон за руку, и Каким подступился.
- Давид, оставь!
Давид поривний.
- А, так ты еще и до сих пор морды бьешь? На общем собрании?! Ах ты, мерзавец!
- Совершенно мне с собрания!
Вплоть млеет парень. На лице боль и ненависть. А об руку Тихон, Которым, и двинулись к двери. Он не отнекивался. Только на дверях уже повернул лицо, бледное и строгое, и бросил через плечо:
- Ну, знай же, Матюхо, это тебе так не пройдет!
- Закрой дверь!
Закрыл кто-то из группы, что стоял у дверей. Стало опять тихо в классе, аж слышно было в тишине, как шкрябало по листе перо: выводит фамилию медленно кто-то тяжело, словно борозду проорює. Вот вытер заполою лицо залито Хоменко и тоже подписался. Подходили еще до стола. За столом сидел Матюха, одкинувшись на спинку стула, и, знать, медленно отходил. Наклонился к нему начміліції и что-то сказал.
- Да, Да!-кивнул председатель головой. Он поднялся и объявил собрание закрытым, потому текущих дел никаких нет. А приговор пусть люди подписывают. Яков Гнида останется присматривать. И как подпишутся все, чтобы на дом к нему занес.
Пошли. С парты поднялись Огиренко и лавочник и тоже вышли.
      
IX
В кухне на столе стоял потухший уже самовар, а Зинько мыла стаканы, стоя против окна. Конце стола сидел милиционер в шинели, в погонах и с саблей на боку. Пил чай. Широкое скуластое лицо, словно наспех топором тесаных, блестело от пота, и маленькие ручейки текли с низкого лба до бровей, а по бровях затем стекали на виски. Он поставил стакан на блюдце, достал из-под шинели с карманы в брюках платок и тщательно вытирался. Из столовой слышались женские голоса и звонкий женский смех.
- Еще налить? - спросила Зинько.
- А, ну его! Вот если бы налила в этот стакан градусов шестьдесят! Вот бы дело!
Он расстегнул воротник и вытер потную шею платком и так, как будто про себя, говорил: .
-Еще сказать нет - не так бы обидно было. А то ведь знаю: целую ночь дудлитимуть, еще и завтра похмелятимуться. А совести чортма, хотя бы рюмку налили для обычности.
- Вы же сказали хозяйке.
- Как это? "Пожалуйста, налей"? - Он откинулся к стене и с презрительной усмешкой взглянул на девушку.- Что же я, по-твоему? И я захочу - четвертина передо мной будет стоять, ведро. И гуляй, подходи, братва. Или у нас денег нет? Может, я червонцы за ночь прогуливаю! Ты знаешь то? Не в том дело! Посадила возле лохани чай пить, как наймита... И я с начальником где по гостях не бываем, вместе мы всегда.
На дворе залаяла собака. Зинько прихилилась до стекла - лунно улице. На крыльце уже.
Зашли в дом, звякнули шпоры. Матюха к гостей - приглашает их раздеваться, в комнату заходить.
- И в три счета, друзья, потому что вечер и так, считай, пропал!- хлопотал он.
- И с твоей демократией не чудо и до двенадцати ночи проваландатись,- сказал начміліції, расстегивая шинель.- Целая, брат, банда у тебя завелась. Что ты только думаешь?
- И что думаю? Не розкасіруємо - беда будет.
- Опредільонно!
Сахновский повесил шинель на вешалке; надел поверх френча погоны с саблей, с наганом в кобуре. Из-за стола поднялся милиционер.
- Ну, я, товарищ начальник, пойду.
- Далеко?
- Нет, здесь, на селе.
- Так, может, ночью зачем-то надо будет тебя.
- И вот и эта девушка найдет. Я здесь недалеко, к тетке Векли.
- Эта девушка?
Пауза. Милиционер взял в углу карабин, забросил за плечи и вышел из дома. Сахновский не сводил с девушки глаз. Боком к нему стоял, тонким профилем и строгим, как резьба. Видел - ноздря только дрожала, а бровь - трип и сломалась. Спустился глазами по голой шее на грудь ей, ниже - на состояние стройный. Дзинь, ступил шаг. Девушка здригнула и обернулась: губы сжаты, а глаза строгие из-под строгих бровей так и вонзила в глаза. Вот-вот взгляд зломиться, мелко у девушки дрожали колени. И вдруг - дзинь, ступил шаг и взял за локоть - вырвала и строго:
- Вот не трогайте.
С порога Матюха:
- Леня, да иди уже!
Тот крутнулся на каблуке и пошел к столовой. Через порог - звякнул малиново шпорами, поклонился до гостей. Подошел к хозяйке,- она сидела на диване за круглым столом среди молодежи,- поцеловал руку. Пожал руки барышням: кроме Наташи и Нины, сидела дочь крамарева, рыхлая, білобриса, "николаевская девица", и еще какая. В флирт играли. Из мужчин Данюша только сидел с ними. Другие за тем столом и о чем-то разговаривали. Матюха возле буфета с карафками возился. Старые женщины на стол накрывали.
- "Фиалка",- Лиза подала Наташе карточку флирта, а к Сахновского повернула лицо и улыбнулась с шуткой:
- О, какой же вы нехороший, Леонид Петрович!
-Я?
- Да, вы. Только почуяли барышни еще на кухне ваши шпоры, так у них сердечко в каждой забилось. А вы не идете. Или вас, случайно, цыганочка наша не приворожила? - и глянула быстро и со смехом. А Наташе и себе:
- Ой, она же хорошенькая!
- Пхи, красоту нашли,- сказала крамарева дочь и закопилила губу.- Именно, как цыганка, и еще как наденет ветошь... "Хризантема",- подала она карточку Сахновского. Тот прочитал: "Отчего вы так редко бываете у нас?" Посмотрел на нее. "Ну, и плохая же!" -подумал. Затем в карточку глаза ткнул и наткнулся на что-то, как будто подходящее для ответа: "Я очень тронут вашим участием",- передал он Паши, а тогда вытащил портсигар серебряный с золотыми монограммами и закурил. Смотрел сквозь дым на женские лица, с одной на другую перелезал. Вот Лиза - чем не бабочка! От шеи голой батистову кофточку на ней только - дрр, и рубашку,- обнажил ее до пояса, далее из-за стола не видно. Перевел взгляд на Наталью - этого всю фигуру видно: закинула ногу на ногу, из-под юбки чуть икра выглядит в ажурной панчішці,- припал к ней взглядом.
А Гнида пришел позже, вдвоем с сыном. Уже во время ужина. В доме шум, гам, как на свадьбе. Говорили все сразу, говорил каждый громко, словно бесідників своих считал глухих. Матюха уже в самой жилетке, и воротник рубашки, что с манишкой черным виноградом, розстебнений. На том конце стола женщины громко ґелґотіли. Гнида подошел к председателю. Пьяный в дризг голова. А таки поднял тяжелую розкуйовджену голову и глазами шевельнул трудно, как двумя пудовыми гирями.
- Ну, что там?
- Есть, подписали.- Гнида вытащил из-за пазухи свернутый вчетверо лист и положил на стол. Матюха тот развернул лист и бросил две гири свои подписи.
- Не все подписались,-сказал младший Гнида.
Матюха грозно:
- Кто именно?
- Да вот и Гордом Чумак, и Пивненко... Душ на десять наберется с теми, что голосовали против.- Он сел к столу и добавил: - А были и такие художники: "Дай зачеркну, передумал".
Матюха взглянул трудно.
- А ты не знаешь, что им делать, гадам? В морду их!
- И я знаю. Если бы и я - власть.
- Моей рукой!- тяжело откинулся Матюха на стуле. Вдруг подался всем туловищем вперед, движением нерозміреним, вплоть грудью навалился на стол, руку к графинчику протянул - свалил рюмку.
Налил в стакан первача, полную до краев, молча кивнул Иакову. Тот молча выпил всю до дна одним духом, тогда только крякнул и вытер небольшие усы широкой ладонью и заел чем-то.
Матюха еще поналивав рюмки.
- А у Давида сейчас какое-то сборище,- как заглотил кусок, вдруг вспомнил Яков и пристально смотрел на голову,- этого еще нам не хватало.
- Вот сейчас сборище?
- Ну да. Полон дом людей, и, видно, какие-то вопросы обдумывают.
Матюха из-под хмурых бровей взглянул на Якова и, пьяный, поднялся со стула.
- Где мой наган, Лізко?
Лиза вскочила, и женщины всполошились. А Огиренко сидел за столом рядом с зятем, взял крепко за руку и сказал:
- Корнюшо, подожди. Это не сейчас!
Тот только сверкнул глазами. И Сахновский из-за стола:
- Да в чем дело?! Что это за анархия! Власти не признают?! Данюша:
- И чудаки вы, уважаемое общество! Пусть строят себе на здоровье! Разве и нам не интересно знать, о чем там они, с позволения сказать, толкуют? И какие планы строят? Вот в чем дело,- до Гниды обратился: - нельзя туда мужа которого подослать?
- И там есть подходящий,-сказал Яков, немного подумав.
- Кто?- глянул трудно Матюха.
- Охтиз.
- Ну, вот и сядь, Корнюшо, все будет хорошо, а мы вот выпьем,- посадил-таки зятя, подсунул ему рюмку и сам взял, и другие. А как выпили, склонился грудью на стол и добавил вполголоса, чтобы на тот край стола, где женщины, не слышно было: - Здесь горячки, общество, пороть нечего. Надо со всех сторон обдумать, а тогда по-военному - рраз! - и ваших нет!
- Да в чем дело! - пьяный качнулся Сахновский на диване. А Яков сказал:
- Вот Кушниренко бы только нам вырвать.
Матюха взглянул на него:
- А без него у нас никому?
Из-за спины мимо него протянулись руки с миской вишневого киселя; одхилився Матюха:
- Подстерег где ночью, вот хоть бы и ты, и шлепнул, как собаку.
Данюша толкнул зятя. Тот взглянул на него и увидел, как взгляд с него Данюша возвел чуть в сторону, на эти руки с миской. Вернул себе голову,- а то Зинько ставила миску. Хмурый, толкнул ее.
- Иди к черту! Лазишь здесь!
- Не лазю, а блюдо подаю.
Матюха замахнулся на нее, но Зинько одхилилася,- не ударил. Только как-как от размаха сам не полетел вместе со стулом.
- Сволочь!
Из-за стола вскочила Лиза и подбежала к мужу. На служанку набросилась:
- И вечно ты, Зинка, розстроїш!
Зинько свела брови удивленно, пожала плечами. Потом молча ушла. Матюха велел Лиге в спальне для них столику накрыть: там они будут себе. И пусть Зинько кислиць вытянет. А то неудобно: может, и серьезные разговоры зайдут.
- И это чтобы сейчас же!- глянул он на Лизу хмуро. Потом подался туловищем пьяным к столу и долго не мог взять ложку пальцами, ругнулся вполголоса,- поймал-таки наконец, набрал киселя в миске, а потом обвел посоловевшими глазами гостей, что уже заедали киселем, и жестом розвезеним руки, что в ней была ложка,- "прошу безропотно!"
После киселя первые встали из-за стола - заторготіли стульями - женщины. Вылезли из-за стола мужчины. Огир, Гнида и лавочник старательно к богов крестились, а потом - благодарили за руку хозяина. Младшие закурили. Некоторые из женщин вышли на кухню и собирали большие платки на плечи. А Никанор Иванович завел граммофон. К столу, теперь уже застланной ковром, вновь сели старые, точили не законченное за ужином разговор. О ярмарка болтали. Лавочник ни одного не пропускает. А Огиря именно интересовали нынешние цены на волы.
- А что, может, обменять думаете?
- Да нет, у меня и эти еще не старые,- сказал Жеребец и помолчал немного,- вторую пару надо бы на весну. А то на одну тяжеловато.
Губаренко прищурил глаз и, пристально взглянув на Огиря, толкнул Гниду.
- Слышал? Тяжеловато уже на одну пару! Не пройдет тебе Ефима Федоровича и вторично раскулачивать.
Это в шутку. И Гнида все же неловко стало. Он виновато как-то свел брови и плечи и сказал:
- Как такое же урем'я тогда было.
- Да, было...
Пауза. Видел лавочник, как в Огиря под бровями тень легла, следовательно, стал почтенный сразу и так, словно, собственно, ни к кому не обращаясь, сказал задумчиво:
- Нет, как хозяин-таки, как умный человек,- хоть ты его не то что розкуркулюй, а не знаю что,-все равно хозяином будет. А как дурак дураком, как лайдацюга,- хоть ты ему ежегодно по паре волов давай с раскулачивание, то так-таки пролетарією и останется: или пропьет, или не присмотрит и сдохнет в него.
- А это вы верно сказали,- кивнул Гнида,- разве оно болит: он же его не наживал. Да и то еще думает другой: не станет, то вновь дадут.
- Э, нет, товарищи, забудь! Теперь уже и власть поняла, что сколько в шаплик не лей, а как в нем дна нет, то не нальешь. А нашему кенесе сколько не давай и земли, и семена, и скота,- не хліборобив он отродясь, батрачил,- вот его и судьба. А земледельцы есть натуральные, с деда-прадеда земледельцы. Вот на кого власть теперь должна внимание обратить свою!..- откинулся лавочник на стуле. Огир прислушался к пищеварения в своем желудке и слушал, или нет. Еще говорил лавочник:
- Это постепенно, конечно. Вот на середняка сейчас все внимание, а потом дальше - больше: уже и в аренду можно брать в самих малоимущих, не только в фонде.
Огир оторвал себя от замыслы и подался туловищем, грузний, к столу. Сказал, вздохнув:
- Земли держаться, как зубами. Разве уже который без скота, а земля далеко. А еще словно этот бродяга подведет народ и ходатайствовать станут.
Губаренко вытащил голову и бросил тихо, поглядев искоса на Гниду:
- А это уж пусть они,- кивнул на дом,- пусть младшие.
В Гниды только левая бровь тріпонулась, а он словно не слышал, заговорил снова о волы, о ценах на них на ярмарке.
Спела певица "Чайку". Молодежь смеялась на диване. Данюша так смешно рассказывал еврейские анекдоты. Вплоть и в Матюхи рожа красная, как баклажан, розплилась, размазалась в пьяную улыбку. Подошла Лиза и сказала, что уже готово. Матюха нахмурился и пождав, пока Данюша кончил рассказывать. Тогда поднялся и всем тем покачал головой. Как не просили женщины - еще хоть минуточку, еще хоть один коротенький пусть Данюша расскажет,- Матюха сумрачный:
- Низзя! Пусть потом.
Х
В спальне к кровати был приставлен кругленький столик, и на нем стояла уже графин с самогоном, стаканы и закуска.
- Ну, вот, друзья,- не сел, а слег Матюха поперек на кровати, головой растрепанной обіпершися об стену,- дело предстоит нам очень сурйозне, и спустя закрой, Яков, дверь и садитесь.
Начміліції выругался был, мол, не дадут и с женщинами пошутить, дело нашли. Данюша по плечу ляпнул его с пьяным улыбкой:
- Брось, Леня, глупостями заниматься: вот Паша... какой черт гадкий, а не бойся - пока не женишься...
- Да ну ее!
А Матюха заметил:
- Это, брат, не только меня, но и тебя касается, это черт на нашу голову появился. Главное;- что партийный! Вот в чем загвоздка!
- Да, может делов наделать, если как,- добавил Гнида Яков,- это не Тихон, этот знает ходы и в партию, и в уезд. Что ему, черту? И уже вижу по нему: рознюхує, сволочь. Вот и сегодня слышал на востоке - по Кушниренко говорили: как, мол, что в его учетная карточка на краденую лошадь сказалась? Где он взял ее, что все чисто, и масть, и приметы правильные. А Давид и говорит: "Да уж сам карточки не напечатал, видно, друг есть такой, что у карт". И за Дарью, что повесилась, пробе, или какое-то письмо где-то есть, кому-то говорила. Вообще, человек опасный. Словно что - пропали, считай!
На минуту все смолкли. Может, каждый суетливо просматривал куски жизни своего за последние годы: так сколько крестьян плачутся, не зная на кого,- озлидніли, остались без тягла. Собственно, то сам Гнида с компанией, а Данюша разве, бывало, шепнет: "У того бы следует, пусть немного осядет". И Матюха принимал пай только за то, что молчал. Сахновский по учетные карточки, и уже как откроется, всем одна шана: конокрады. За это не радуют. Еще на том лохмотьях жизни пьяного выступали пятна одна за другой, грязные и с кровью. Льоньці так ясно стали в воображении рига и толпа, на земле лежит Дарья,- только с веревки сняли. Делал расследование в сельсовете, а какой-то парень, как были с ним наедине в доме, на вопрос, что может показать: "Ты ее, падлюко, из мира свел". И хотел ударить. Арестовали его, а потом - кто знает? - милиционеры вели в город, а в шелюгах он бросился бежать... Ну, его и пристрелили...
Звякнули шпоры под столом. Сахновский поривно поднялся со стула и, взволнованный, прошелся по комнате. Вдруг остановился возле стола и сказал с паузами и твердо:
- Вот что, товарищи. По-моему, без всяких разговоров шльопнуть гада - и точка.
Тишина. Слышно, как за дверью в комнате хором смеялись женщины, а потом было слышно - то за дверью говорила Лиза, видно, смешное, потому что снова - смех. Матюха поднялся с кровати и, наливая стаканы, процедил по слову:
- Да, я поддерживаю. Шльопнуть!
Данюша только пожал плечами - кто же, мол, будет против? Но не в том вопрос, что с ним сделать, а как сделать? Чтобы и комар носа не подточил, а не так, что и пальцы знать. Вот над чем им надо подумать. Потому что их же целая компания, так не оставят: мол, кто знает, кто убил, черт его, мол, бери. А будут дошукуватись. Вот поэтому и надо составить план, все точно вычислить, создать соответствующую обстановку. Вот такая Данюшина предложение.
- Пока ты обстановку утвориш, он таких делов натворить успеет.
- Ну, "успеет"! Надо следить за ним. Яков Гнида кашлянул и наклонился к товарищам. У него, мол, тоже план есть. Не какой мудрый. Ну, а если бы получилось все так, как думается, очень бы хорошо было. Это так: вчера в мельнице он допоздна был, а Давид молол именно с Тихоном. Ну, Тихон вот пошел домой чего-то, а Марию прислал за себя. Так, вот же чертова баба,- сама к парню вязнет, прямо при людях. А потом вместе с мельницы и они уехали, а он, Гнида, ушел. Так у ворот Мотузчиних видел: закручивают уже любовь. Начміліції вплоть звякнул шпорами.
- И добрая женщина?
Яков тяжело вздохнул и, прищурив глаза, покрутил головой.
- Писанка. И еще детей нет же,- как девка. Ну, а Тихон же болеет, вот и нашла себе молодца.
Немного помолчал Яков. Мария перед ним как живая. Ворухнулись широкие брови у Якова.
- Да. Так вот я и подумал: нельзя ли в этом роль сыграть? Вот как закрутят они, чтобы хоть молва ушел. А тогда пустое уже: Давида и где-нибудь подкараулить можно. Или просто в доме - всегда читает конец стола против окна,- и концы в воду. Кто? А ясно кто: у кого отбил женщину - из ревности. А за это сколько дадут?
- Восемь лет,- сказал начальник милиции важно.
- Да ну, брат?! - вплоть свел брови радостно удивлен Яков.- Вот бы!..- и вновь подошла и стала Мария перед ним как живая. - То думал Яков, а сказал только:
- Да, это надо...
Все согласились на том, что действительно план Гнидин добрый. Но он удастся - это еще вопрос, потому что все зависит от того же самого Давида и Марии, а сбоку повлиять никак на развитие этих событий. Хорошо, как хорошо. А на всякий случай в Данюші другой план зародился.
Немножко сложнее, правда.
Все посмотрели на Данюшу. А он, крепко, глубоко затягшися сигаретой, обвил себя сизым табачным дымкой и начал разворачивать свой хитрый план. Слушали его внимательно и восторженно. На каких деталях, бывало, не утерпит кто и, тріпнувши головой, бросит: "Вот здорово!" Вновь притихав, пристально смотрел в Данюшине лицо. А как кончил, Матюха ударил кулаком по столу и сказал:
- Вот это я понимаю! Главное - правильно Данюша говорит: когда это у меня было, чтобы против голосовал кто? А то аж семь! Подняли уши.
- Можно сделать так, чтобы сами крестьяне и расквитались с ними вроде бы самосудом,- сказал Яков.
- И там уж найдем как! Пьем за удачу! Пили. Между рюмками еще говорили о том же: то тот, то другой вставлял какую-то деталь. А начміліції, бледный от хмеля, вдруг проговорил:
- Надо еще какую-то женщину в дело впутать. Что же я буду дознания делать на сухую! - он откинулся на постели головой к стене и, рукой обняв за голову Матюху, привлек к себе. Что-то говорил так тихо. Матюха пожал плечами и выпрямился.
- И черт тебя знает,- сказал вслух,- что у тебя за вкус такой дурацкий. Ну, что ты в ней нашел: малое, сухое.
- О ком это? - поинтересовался Данюша.- Не о Зинько случайно?
- И здесь Льоньці в душу запала,- засмеялся Матюха. Огиренко неуверенно пожал бровями. А начміліції вдруг приподнялся на постели и, пьяно сверкая глазами, нетерпеливо:
- Что, кончили, значит?
Еще минутку - распределили роли; план, собственно, удастся: Гнидин, Данюшин. А до того времени надо пристально следить всем за ним и, главное, нужно его каким-то замкнутым кругом обвести, чтобы он из него не випорснув. Это уже Сахновского дело: в районе "очки всем повтирати" и почту проверять.
Кто-то постучал в дверь. Лиза зашла. Спросила: чай им сюда или, может, выйдут в столовую?
- Сейчас,- сказал Матюха. Потом вспомнил что-то и повернул голову к женщине:- Где там и Зинько с кислицями?
- Разве не вносила? - Лиза пожала плечами и вышла.
Сахновский сел на кровати, глазами до двери. Не слышал уже, что там говорили. Где только далеко-далеко, там, за дверью, засмеялись женщины, и тосковал далеко где женский один глаз голос. И вдруг так и здвигнувся - одчинилися дверь захлопнулась, снова где-то далеко-далеко... А Зинько подошла к столу, поставила миску и быстро крутнулась. Матюха остановил ее.
- Вот что. Набери овса в ведерке в кладовке. И дашь лошадям начальника милиции. И ключ возьми, замкнеш сарай. Не давала же еще?
- Вы же не говорили ничего.
- Ну вот, иди!
Зинько вышла. На кухне самовар совпадение - хозяйка обрушилась с бранью на служанку. А и уже такая измученная за день, голова как не развалится,- и не сказала ничего, только плечами пожала. Потом накинула платок на большую голову и, взяв под лавой ведерко, вышла из дома.
Поздно уже. Полный месяц стоял высоко в небе, над самым двором. Тишина такая вокруг. Слышно, как шерхнув - упал письмо из каштана возле кладовки. А где-то далеко-далеко, на том краю села, тюкнув кто-то, и насиловали где-то далеко собаки. Зинке показалось: так им на хутор слышать ночью издалека. Даже запахло словно так: кленами из сада и с сорняками пустыря. Даже словно так и заболело...
А в амбаре пахло зерном и мышами. Зинько набрала полное ведерко овса и, заперев комнату, пошла через двор и ворота, на огород,- к клуни. Шла тихо, с опущенной головой и думала что-то. Пахли сорняки на огороде и с берега - листьями падалішнім.
XI
Седым туманом стелился вонючий табачный дым самосадовий, легко волнами качался над головами крестьян, сидевших вокруг стола, на скамье возле шестка с сигаретами. Душно в избе, а сидели хоть простоволосі, и в кожухах, в свитах, только порозстібалися, а не сбрасывали. Пропахшие потом, овчинами, черноземом. Двери были отклонены немного в сени - не помогало то: время от времени старая Мотузчиха захлиналась кашлем под трубой, где сидели еще женщины-соседки. Христя стояла - недавно вернулась с пирушки. Бывало, что по тому же, как отзыв от стола, глухо покашливал и Тихон с болью, рукой давя грудь. Давид тогда отклонялся от газеты и ждал, пока Тихон перекашляє, и подведет свое исхудалое лицо и скажет "уже, читай", тогда читал дальше.
В доме тихо. Внимательно слушали крестьяне, онемев в разных позах: кто весь подался всей фигурой до стола и слушал, широко раскрыв глаза, кто - низко головой похилившись, словно в задумчивости. И возле шестка, и на полу.
Дядя Гордей остановил Давида:
- А стой! Что оно, та стабилизация?
Давид выяснил, что это слово означает укрепление - словно на ногах тверже стал. Но разве это ответ? То он клал газету, прокашлювався и делал целый доклад: какими вышли капиталистические государства с мировой войны, которые противоречия разъедают весь капиталистический мир. Говорил о СССР, о возрождении нашего .господарства. Он вытаскивал книгу с покутья и читал цифры. Почувствовав, что уже утомились, перелистал газету, открыл страницу "Крестьянская жизнь". Это были коротенькие заметки сількорівські.
Рядом Давида сидел дядя Гордей, тоже заглянул в газету, потом проникся ближе.
- О, что оно нарисовано? Откуда-то ноги торчат. Кто сидел поближе, тоже пододвинулся, и от шестка встал кто-то.
- А читай.
Давид прочел: где-то в селе Демидовке, их же округа, председатель сельсовета напился у кого-то на крестинах, а возвращаясь ночью домой, рухнул в ров против сельсовета и там и заснул. Когда-то крестьяне заметили пропащего голову и вытащили из рва. На рисунке - еще только собирались вытаскивать. Еще из рва торчали ноги, хрюкала тут же свинья и лезла к председателю целоваться, а крестьяне оторопілі стояли, беспомощно разведя руками. С дядей кто улыбнулся улыбкой неясной. Один только Каким засмеялся громко. А дядя Гордей сказал, почтенный и нахмурений:
- Это же над нами смеются, над мужиками: ишь, которыми дураков нарисовано - шапки сняли, затылки чешут. Голова - то только придирка, где же голова? Сами сапоги торчат. Еще и сапоги "бульдо", не как у тех вон - пальцы вылезли.
Давид засмеялся.
- Как это только сапоги? А вот же: "В селе Демидовке председатель Кондрат Нестеренко". Это мы не знаем его, а не бойтесь - демидовке и по сапогах узнают.
- И то придуманное и село, и фамилия. Что бы же - власть и допустила о себе такое писать? - кто-то недоверчивый заметил, а тогда Давид сказал:
- А муж, как у него на теле болячки или чесотка, разве он вылечится, как в тулупе и спать ложиться? Нет! Надо сбросить и рубашку,- пусть болячки все на виду. Какую-то, может, надо йодом прижечь, какую-то, может, проколоть и выдавить. Так и наша республика. Не из пены морской она родилась, а родилась в сырых окопах, в нетопленных эшелонах, недоедая, не сбрасывая по месяцам рубашки. Что же нам тут стесняться, что мы чесоточные и в болячках? Есть и самогон у нас, есть и у власти бандиты, а некоторые из них и пролез в партию. Не прятаться, а сбросить рубашку и пристально с тряпочку и с йодом. Это сейчас, и делает и власть, и партия. А не смеются из крестьян, как вы говорите, дядя Гордею.
Дядя Гордей еще неуверенно качнул головой. Посмотрел пристально на Давида, а затем склонился головой и что-то долго думал. Давид читал второй уже сообщение о кооперации в каком-то селе. Дядя Гордей мало что слышал в задумчивости. И как кончил Давид, поднял голову и сказал тихо:
- Так... мы и о нашей написали в газету? Кто-хмуро:
- Не хватит газеты, как нашего председателя и все дела списать.
Тихон сказал:
- Хватит! А вот, пока в сборе и оптом, и написать. Пока же его так терпеть? Может же, правда хоть в высших органах есть. А нет - тогда в самый центр бомагу будем писать!
- А конечно! Может, хоть в высших органах люди же сидят? Или пока же это?
- У людей власть, а у нас жить нельзя! Зашумели все в доме. Подводили головы и возле шестка, мрачные, с глубокими морщинами. Еще из-под бровей у некоторых забито смотрели глаза. Но все будились где-то там под гнетом Матюшиного кулака: подавляемый гнев, разбереженные образы и бедняцкие надежды, смятые одним хриплым Матюшиным"низзя!"
Первым по паузе Хоменко приподнялся со скамьи - старый, с распухшим от Матюшиного кулака лицом - и сказал отчаянно:
-Ну, вот вы же видели, люди добрые! Как можно жить?! Бил Деникин, так то же буржуйская власть была, а это же наша, советская власть! Где же здесь правда? Как предался тому, чтобы кулаку, так бедный люд собак теперь считает!
-. Именное! Как что - сейчас за наган!
- Пиши, Давид!
-- А мельница паровой наш же, незаможницький, компанией в аренду себе взял підложно, а теперь и дерет с бедного по три шкуры за помол!
- Землеустройство умышленно задерживает, чтобы кулаку споловини землю сдавали!
- Пиши, Давид!
Дядя Гордей еще поднялся.
- А я и то скажу... Вот у нас лошади стали водить. Разве чужие, думаете? Ишь, за Кушниренко хлопочуть! Не иначе, как друга...-он оборвал и молча, удивленный, смотрел на дверь. И все посмотрели. На пороге стояла в халате, в рубахе с разорванным воротом. Под немыми взглядами мужчин, словно от холода, свела плечи и тихо сказала:
"Здравствуйте". Обвела глазами комнату. На полу Христе познала,- брови ворухнулись полуприкрытой у девушки, словно обрадовалась. И она тихо прошла через дом к полу.
Мужчины молчали. Что-то не давало им просто отвести глаза и заговорить дальше о своем. Девушка встала рядом Христе, в тени от станка, с широко одкритими и неподвижными глазами. Наконец Веревка старый спросил:
- Тебя, деточка, не били?
Зинько устало покачала головой - нет.
- А чего же это у тебя кровь?-спросила Христя вплоть испуганно. Зинько молча вытерла губы. Мужчины подошли ближе, и кто-то у стола поднес лампу: свет через станок упало девушке на бледное лицо, на разорванную рубашку.
- Да, кровь! -сказал еще кто-то.
Тогда же вдруг Зинько закрыла руками лицо и молча забылась в риданні.
Все в доме всполошились и не знали, что подумать. Только радовала Христя, обняв за плечи подругу. Из-за стола встал Давид и, подойдя к девушке, сначала молча смотрел на нее. Потом полуприкрытой взял руками за руки от лица и спросил хмуро, а сердечное:
- Чего ты плачешь, Зинка?
Видимо, в голосе зазвучала какая-то струна давним, полузабытым звуком,- девушка всхлипнула и вдруг затихла. Руки отвел ей ед лица: из-под рук большие скорбные глаза на него посмотрели. И затекла так. И онемел Давид. Потом ресницы у Зинки тихонько тріпнулись и прикрыли глаза сверху.
Еще кто-то спрашивал ее: что же произошло? Зинько рассказала: все пьяные там, у Матюхи, как у клуни начміліції схватил ее. Не знает - как она вырвалась от него и как бежала,- не знает. Опомнилась только на огороде у дяди Гордея - видно, упала через плетень, как бежала. Еще помнит: гнался за ней и стрелял.
Закашлял возле стола Тихон и харкнув.
- Может, и сейчас ищет еще? - кто-то спросил в тишине. Забеспокоились крестьяне. Одходили от пола. Кто-то застегнул кожуха и мял уже шапку в руках. В тишине слышно было, как в сарае запел петух. Все слышали, все так и кинулись: так, мол, засиделись. Быстренько обстібались, надевали шапки и прощались.
Конец стола сидели только Тихон, Гордей Чумак, и возле шестка Которым курил с Півненком. Давид стоял у станка задуман. Долгая пауза. Дядя Гордей первый поднялся и сказал:
- Пусть Зинько никуда уже не идет, пусть спит у вас. А ты, Давид,- ведь люди слышали, видели... неужели-таки везде такое право? То тогда уже будем сами как - ли друг друга душить, или как?! Это же - нельзя жить!
- Завтра буду в районе,- сказал Давид,- не может быть, чтобы и там... А нет,- знаю дорогу и в уезд. Тихон еще сидел конец стола.
- Иди уже, Тихоне,- сказал Давид,- сюда они не придут.
Тихон молча встал тогда, и все вчетвером вышли из дома.
Давид подошел к столу и опустил голову на руки. Христя стлалась. Зинько стояла у станка задумана. Затем тихо подошла к столу и стала, молчаливая. Давид не двигался - может, минуту так. Вот поривно поднял голову, глазами просто девушке в глаза,- встретились. И немо - долго, целую минуту молча смотрели друг на друга.
Стали задуманные Давиду глаза.
Первый он и сказал, еще задуман, а в голосе слышалась и радость, и тихий сумм. Языков подумал, потом вслух:
- Когда это было?! Ты еще была тогда подростком. Я тебя сразу и не узнал, Зинько, тогда во дворе. А это уже смотрю - и глаза, и как это ухмыльнулась,- странно: столько лет, а по одной улыбке узнал бы тебя. Только так давно это, словно во сне видел!
Зинько в улыбке тихой замарилась.
- А я... когда видела тебя последний раз! Еще как горела экономия, как партизаны налетели. По пожарище носился с наганом... Потом не видела - так как пошли на фронт. А часто думала, еще как и революция была, и уже как стала наймичкой. И так хотелось увидеть...
Девушка немного помолчала. Между черных бровей легла складка маленький - знать, мысли нахлынули. И вдруг морщина сошла, и улыбнулась девушка. И чего оно вспомнилось?
      
В них жил тогда летом, как белые стояли, за ковальчука в кузнице. Как похитила она ему однажды целую папку с бумагами в штабе (ходила туда с сестрой полы мыть)... Вот одчаяка была этакая! Давид выбрал, что ему надо было, а тогда и обратно однесла в пазухе.
А потом были же Давида арестовали: кто из хуторян выказал. Уже вели расстреливать ночью к кирпичные, и убежал Давид. Как тогда было страшно в экономии!.. И как вспомнит это, не верится как-то: еще такая и должна была, а бывало, и за Катей дожидаться меня уже стали, расскажет Зинке, что передать, где піджидає, и гейне девушка. Ночь... опасливо Оглядывается, не слідять. И тогда пределами среди житами... Свистеть умел всяко, как договаривались. Где отзовется свистом из ржи, туда, как перепеличка, и девушка упадет...
Помнит ли он?
Глаза Зіньчині близко к Давыдовых с полумраке... Как в те давние голубые летние ночи где-то на грани...
Сидят близко, и рассказывает шепотом девушка, что там, во дворе. И от того, что в степи широкой, а шепотом, немножко хвильно обоим, глаза горят не как обычно. Картуз Давид сбросит, на него наган положит. А потом приказ даст, что Кате передать. Потом умолкнут, и уже и идти им, а сидят... Брови у Зинки уже не строгие и не напряжены, а немножко кромками спустились, как уставшие крылья. Смотрит в звездное небо, задумана, а Давид - в ее задуманные глаза.
Подростком была еще,- парень не занимал. Хоть и шумела молодая кровь, хоть и манили глаза: "А!"-картуз наденет на голову, в руки наган.
- Будь здорова, Зинка!..
...Степью бредет напрямик, просто житами. Шумує кровь у юноши, бьет в голову юношеским рвением, аж хлюпает. Он останавливается лицом к экономии и тюкає с вызовом. А тогда заводит песни своей, партизанской, вплоть степь, вплоть ночь звездная притихнет и слушает...
- Эх, Зинка! Было...
Замарені глаза к нему, и улыбка тихая, замарена. А вдруг вздрогнула, и лицо стало на мгновение как из гипса вылепленное - неживое. Потом тихо брови сломались в печаль, из глаз глянул ужас. Она прихилилась близко к парню и сказала шепотом и хвильне:
- Давид, тебя хотят убить!
Тот вздрогнул и, одхилившись, пристально взглянул на девушку:
- Ты разве слышала что?
- Нет, я по ним вижу. И слышала-таки - кого підслідити, говорит Матюха, а я как раз зашла и услышала. Так хотел ударить.
Она замолчала и думала что-то. Потом склонилась головой и тихо качала, словно неслышное, без голоса, без слов тосковала над кем, а ей в бескрайнюю болела голова.
Христя подошла и что-то было весело сказала. И увидела задуманные лицо,- притихшая и прихилилась к подруге головой.
Поздно уже. Спали все в доме. На полу тихо время от времени стонал кто-то и лепетал в лихорадке. Давид бросил перо и одхилився ед листа - дописал именно. А тогда простер руки на столе и тяжело упал на них головой. Пропели третьи петухи.
XII
На утро сорвался ветер, и небо заволокло серыми растрепанными облаками. Языков грязная седая шерсть вверху плыла по воде, низко над домами. Вот-вот, казалось, за высокие тополя возле церкви зацепится и розклочиться или же повиснет на них запутанным прядью. Запахло сильнее осенью: листья пожелтевшие, как пух одуванчика, ветер рвал и кружил ним по голых огородах. Кружило воронье с криком. На выгоне быстро махали крыльями ветряные мельницы. И возле кучек плиток, на выгоне же, спешно возились женщины,- на тележках увозили их во дворы и прятали в сарай. Дождь будет.
Давид сразу же утром собрался было идти в Щербанівку, и, как глянул на час, вспомнил, что в них еще не довіяно. Перестал идти. Надо довівати, потому как задощиться!
На току, возле дома, с повітчини выкатили веялку на выстелены кодри. Зерно, раз уж сееная с плевел, в каморке лежало горой. Оттуда старый Веревка набирал коробкой и носил. Давид крутил веялку. Грохотала, старая, разбитая, на съеденных трибках, вплоть ей току мало. Рвал ветер, осыпал половой, порошил глаза. Отец как добавит коробку на киш, становится тогда колени кодри в зерно и рукой осторожно одгортае из-под веялки. А думал-высчитывал, сколько же надо до тех, что Христя из совхоза принесла, приложить, чтобы на лошадь. Может, об этом же думал и Давид.
Вечером пустилась морось.
...И мрячило утром второго дня, когда Давид, поднявшись с кровати, выглянул в окно. У порога вистругане под тик двор блестело, как жирная сковорода. Через улищо Гнидина дом и дальше - огород и ветряки за огородом были как в тумане. Со двора вошла Христя с топливом. Солома была мокрая от дождя. И сказала мать от печи, взглянув на сына возле окна:
- Как же ты, сын, пойдешь в такую час. Это же не близко.
- Надо идти.
Он оделся. Надел потом шинель сверху и туго, по-военному, препоясался поясом, буденовку - потому кепку не было. Мать говорила подождать: вот же картошка сварится. То пустое. Как день там один на самом хлебе побудет, не захляне. А что напомнили, то хорошо: он отрезал себе ломоть и впихнул в карман. Затем из книг вынул какие-то бумаги, свернул их и осторожно спрятал за обшлаг рукава. Вышел из дома.
Морось. В березе тяжело пыхтела паровая мельница. За огородом, на ріллях, слышать - кричало воронье. Пахло степью, пашней, кізяковим дымом: именно по домам топилось. По улице шли школьники с серыми полотняными сумочками через плечо. Как встречались, зминали, и, спинившися, задирали головы в больших, аж на уши, шапках, и молча еще долго смотрели вслед. Потом кричал какой-то где-то далеко, уже за півгін сзади: "Здравствуйте!"
Как вышел за село Давид, гудел только проволока на телефонных столбах. Слева, за рекой, темной полосой плямів лес сквозь морось. Просто - степь, затуманенная даль, разбросаны хутора. И над всем - туман и муторное однообразное гудение по столбам. Думал Давид о широченные неоглядні степные просторы, про тысячи Обухівок, глухих и темных, на далеких глухих масштабе.
Пронеслась над ними революция, как вихрь, в плуг тисячолемішний упряжений, перевернула целину. И вот: из черной, плодоносной земли густо и зелено - лестница. А в глуше где-где, затем, как полоснули сорняки...
Думал о Матюху с его компанией, о позавчерашнем сход, собрание у себя в доме, вот тогда, вечером. "Врешь, Матюхо! Когда хозяин приходит на ниву и видит, что сорняки глушат, он убродить в хлеб тогда и вырывает их с корнем. А потом охапками выносит на грань".
Ступал широко и думал еще за Обухівку.
К шелюгів дорога была хорошая, песчаная. И тальники. А потом пошли чернозем и солонцы. Ноги хоть еще и не вязли глубоко, и налипало на сапоги, и волочил их, как пудовые. На его счастье, сразу же за Михайлівськими хуторами нагнал какой-то мужчина рябою кобылой в телеге. Давид попросил подвезти его, тот взял - тоже ехал в район. Так что через два часа уже подъезжали к Щербанівки.
Сразу же от степи, откуда подъезжали Давид с михайловским мужем, выгон - ярмарковище - широко разлегся. Целый табун ветряков прилетел откуда-то и спустился тут. Дальше стояли гамазеї, магазины и ларьки базарные. Базар уже расходился. За гамазеями, слева,- имение бывшего инженера Погорілова. Некогда, еще мальчишкой, бывало, Давид приезжал с отцом на ярмарку, за высоким забором он казался какой-то сказкой: высокая водокачка, дома с террасами... В шпарочку забора видно тогда было: во дворе машины всякие, сад, подстриженные деревья и еще какие-то странные - вниз ветвями росли. Теперь забора совсем не было. На большом, поросшем бурьяном дворе стояла молчаливая водокачка, разбитые здания, груды кирпича из бурьяна. Только под садом стоял одремонтований флигель и конюшни. Возле кучи навоза с вилами возился в красной фуражке милиционер.
Дядя, как проезжали, обернулся к парню и сказал:
- Вот милиция здесь содержится. Вот под садом погреб, и я сидел в том подвале. Не дай бог никому! То арештантська есть таки, а то и в погреб сажают.
Давид поинтересовался, за что же его посадили были.
- И вот так сказать,- начал дядя,- живем же мы на хуторе. Ну, а жизнь наша, конечно. Пришли и ко мне ночью под окно: "Хозяин, одчини". Потом стали в окно лезть. А у меня ружье было, я и выстрелил. Одігнав-таки. Как же прилетела на утро милиция искать ружье. Я уже и отдал им; все равно арестовали. Трое суток держали, пока штраф не заплатил. Тпру!
Приехали.
Возле крыльца стояли подводы, на крыльце много крестьян. Было ровно одиннадцать, когда Давид зашел в канцелярию и взглянул на часы. В канцелярии за столами сидели и царапали перьями писари, даже на машинке стукотіла одна машинистка - хрупкая белокурая барышня. Возле дверей толпились крестьяне, и пахло черноземом и од сіряків - овцами под дождь. Кричали плакаты из стен: "Покупайте крестьянский заем!", "Повышай урожай!" Звал он в союз "Всеробземліс". Два крепких мужчины, рабочий и крестьянин, пожимали руки друг другу и кричали: "Да здравствует смычка города с деревней!" Как-то сразу где и делось в Давида чувство одиночества и подавленное настроение. Вновь одчув в себе такую уверенность и радость, словно то живые люди, живые заводы, фабрики дымят, звучат не на плакате, а в воздухе эскадрильи самолетов. Жизнь буйное - возрождение страны.
Сбросил буденовку, немножко лохматый и с веселыми глазами. Прошел в кабинет председателя. Сам секретарь был, а голова выехал где-то на деревню и вернется, может, к вечеру, а может, только завтра. Вот сожалению!
- А что вы хотели? - спросил секретарь.
И с землей в них никак не устроятся в Обуховке. С весны еще подавали приговор о проведении землеустройства, и вот не слышно ничего, и приговор тот где-то потерялся. То думают, опять вот. Сейчас в них производится организация земельных общин. И думают сход вот созвать, то хотел поболтать: надо, чтобы кто-то из района прибыл, ибо в них же, в Обуховке, "диктатура" Матюшина,- он может и морду побить, и сход разогнать.
Секретарь ничего определенного не сказал. Посмотрел пристально на парня - мол, если бы это был председатель.
- Да, жаль, что головы нет.
Зашел потом в партком. Там же это, из коридора просто дверь. Но именно сидел с Мироновым (это секретарь парткома) начальник милиции. И, как зашел Давид, Миронов одмахнувся рукой - сейчас занят. Давид вышел в коридор и сел на лутке, піджидаючи. Через несколько минут вышел из комнаты начміліції с забинтованной шеей. На Давида только глянул искоса остро и прошел, позвякивая шпорами. Давид тогда зашел в партком.
- Ну, что скажете, товарищ? - когда тот сел перед столом, спросил Миронов, закуривая, пристально глядя прищуренными глазами на парня.
Давид вытащил из-за обшлага какие-то бумаги, партбилет, положил на стол перед секретарем. Вот сначала зарегился