Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > Г > Головко Андрей > Сорняк - электронный текст

Сорняк - Андрей Головко

(вы находитесь на 5 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8


атикають. Вот и понимай - значит, воняет из бочки,- сказал Которым.
- Ай правда! - обрадовался Савка. Со двора вошел старый Карпенко, отец Якимов. Разделся, а потом подсел к ребятам, к столу.
- Что это вы, ребята, записарювали все?
- А это, папа, стенную газету пишем,- Татьяна деловито отказала, не поднимая головы, склоненной над листом. И писала далее, вслед за ручкой выводя и губами слова.
Покачал головой:
- Ой ребята, берегитесь, чтобы вы не написали чего на свою голову!
- Чего это "на свою голову", дядя Левонтію?
- Да слышал я: Татьяна читала что-то о голову там и о кооперации. Кто-то здорово пробирает. Этого они не подарят. И так волками смотрят.
- Пустое! - сказал Давид.- Волков боятся - в лес не ходить. Везде стенные газеты есть, в какую казарму не зайди, в который рабочий клуб не загляни, а на селе - в сельбуд. Это у нас только что-то за республика такая особенная.
- И кто же знает, как оно где? А у нас же, ишь! Может, еще и нам, старым, в доме места не будет за это? - сказал отец.
- Будет, не беспокойтесь, папа!
Отец по тому извлечение витушку из-под пола и начал молча мотать півмітка. Ребята делали свое. Было, что Давид вдруг спросил у дяди Левонтія: сколько оно десятин в Ракитном всей земли - и Книшевої, и Губаренкової, и других - огуль. Старик перестал мотать.
- Разве вы там и про землю пишете?
- Конечно! Земельный дело - это у нас сейчас самое главное. Проведем землеустройство - на ноги станем, а нет - так и не вылезем из нищеты. Это мне в статью надо - сколько земли. О нарезку здесь речь идет на поля, так вот во сколько оно в котором куску?
Дядя Левонтій пристально думал, просчитывая в голове. Сказал потом:
- Так десятин триста, а может, триста с лишним. Вот так-то.
Давид записал триста. И еще потом спрашивал дядю Левонтія о том, о другом. Карпенко всегда останавливал витушку и отвечал важно. А потом и мотал, а мысль не спала. Время от времени вставлял свое слово в разговор молодых.
Пошел Давид поздно от Акима.
Дома пряла сама мать на скамье, потому Христя до Гальки півнівської на попряхи пошла. Отец сапог Петрикове латал возле скамьи. Дети уже спали оба.
Подавая ужин сыну, мать вспомнила:
- Была Мария Тихонова. Говорила, чтобы небезпремінно к ним пришел. Дважды прибегала: сейчас вечером и вот только-только.
- Не говорила ли чего?
- Нет, не говорила. А только небезпремінно чтобы пришел, приказывала. И какая-то уж будто встревоженная.
"Пожалуй, Тихон вернулся из хуторов. Может, новость какая есть, а может, письмо принес",- догадался Давид. Быстренько поужинал и вышел из дома.
XVIII
У Книшевих ворот, через улицу от Кожушного двора, стояла группа мужчин. Слышен голос Гниды Иакова. Словно шли это откуда и стали. Была полночь, но познал Давида Яков, ибо умолк и ждал, пока тот перелезет через перелаз в Тихонів двор, а потом снова забалакав. Слышал Давид только отрывки: "...падок на чужие колбасы... пусть, сволочь".
В доме светилось. Хотя окна были позатуляні матками, и не плотно пристали к окнам, и видно было сверху узенькие полоски света. Дверь синешни были не засунені. А в хату зашел Давид, от стола шагнула Мария до дверей ему навстречу и остановилась среди избы взволнована и словно в растерянности. Розовая новая ситцевая кофточка, сшитая по последней обуховской модой, туго обтягла ее полные груди.і в две косы волосы заплетены обвивало голову красавицы двумя змеями. Глаза черные безмолвно смотрели на Давида и виновато, и радостно. Вдруг шевельнулся в них страх.
Давид шагнул с порога и, осмотрев дом, остановился на женщину долгим взглядом. Молчали оба. Только черные глаза звали к себе. Парень молча надел сброшенную шапку. А точки зрения никак не одірве. Мария бросилась еще шаг к нему. Глаза уже близко, и слышит Давид с розтулених уст горячее дыхание. И одно лишь слово горячо и с мольбой:
- Давид!
Тот напрягся и вырвал свой взгляд с ее глаз. Был одхилився. И вдруг ступил шаг и тяжело сел на скамью, одкинувшись головой к стене. Долго молчали. Давид первый провел ладонью по лбу снизу шапки, швырнул шапку на скамью и спросил, хмуро глядя на нее:
- Чего тебе, Мария, надо от меня? Мария подошла, тихая и сторожка, к нему и села рядом на скамье.
- Только не сердись, Давид! - взглянула с мольбой.
- Ну, что такое?
Мария молчала минуту. Вздохнула с хлипом, глубоко втягаючи воздух в себя, как дети, бывает, после плача, и говорила тихо, грустно глядя в угол и не видя ничего.
Хотела поговорить с ним, посоветоваться. Никого у нее из родни, кроме сестры, нет. Пусть только не сердится, хоть часок. Она знает, что он подумал, когда узнал, что прибежала за ним,- думал, что Тихон пришел. Нет, Тихон, может, еще придет. Еще же не как поздно...
- А, что я мелю? Тихон только завтра придет.
Голос у нее какой-то чужой Давиду - были в нем такие грустные ноты, так необычно было слышать его от женщины - всегда же как воплощенный смех. Она сбивалась - то говорила не то, что хотела, то пропускала такое же важное, что непременно надо было сказать, то обрывалась и долго молчала.
- Я слушаю,- говорил Давид. Женщина бросалась, вспоминала вслух, о чем же именно она,- и говорила еще:
- Ты, Давид, меня только пойми. Не подумай плохо меня,- волновалась,- я думала...- Она задумалась, а потом с болью выдавила: - Я покину Тихона.
Пауза. Глазами пришлась пристально, чтобы не пропустить, как и штрих здвигнеться. Давиду брови сошлись - морщина глубже стала между ними. Он поднял ресницы и спросил пристально:
- Чего это?
Мария молчала поникли. И вдруг рухнулась к парню, лицо загорелось, и заговорила горячо, поривне. В словах звучал еще сожалению. Разве это жизнь ей с ним? В доме этой - как в гробу она. Это не всегда так было, но давно, кто знает и сколы. И тогда, как Давид впервые в них был. Пусть не дума (опять похилилась) плохо о ней: что и замуж вышла без любви за Тихона. Что как веселая и смеется, то уже и легкомысленна. То у нее характер такой.
Еще как девкой была - бедные, без родителей детства остались. А взглянуть на нее - словно и не знать, в каком счастье живет: веселая, а на улице без нее и не пение. Но чтобы кто сказал плохое за нее - никто! До замужества не знала никого. Ребята гурьбой за ней бегали, а она все равно смеется на ґулях до всех. Было и возле перелаза. Но чтобы повела в кладовую с перелаза которого, никто не похвастає. К миру бродили лунными ночами вне дома, вызвали гуками, а она на полу в доме - хоть и не спится ей, ну и не выходила...
И было - он в ту весну у соседей у них на хуторах теслювали из Обуховки, и Тихон с ними - дом строили. Так и увиделись. В воскресенье он на шишки выходил. И к нему Мария приветливая и смеется. А он - как то не до него. Потом не смеялась уже. До всех еще - хоть и не так, как раньше, а к нему уже - нет. И встретится - слова не найдет и не насміє как-то. А он тихий, почтенный, и разговоры у него не о пустом, как у других парней. И с ней хорошо. По ночам стала думать за него... как-То уже перед летом, как дом уже кончали, он утром зашел к ним - на огороде, полола именно - и говорит:
- Запала ты, Мария, в душу мне. Как пойдешь за меня, буду сватать.
Так и поженились. Жил он еще в доме старой, мать старушка была в него. Любо жили. Эту новую хату в то лето мазали. И что тогда думалось...
А теперь - как в гробу...
Она похилилась качала головой и тихо ней. Словно возле ног у нее позривані, пов'ялі надежды лежали, а она то над ними в задумчивости и в жюри склонилась. Давид тоже смотрел в землю и молчал. Первая Мария подняла голову и словно с сожалением и с болью:
- Что же ты мне скажешь, Давид? - спросила и не сводила глаз.
- Да,- не скоро, после паузы, сказал Давид,- трудно мне что-нибудь говорить: чужая душа - потемки. Когда это с жиру, не хочу и говорить. А если нет, то тоже тебе виднее, Мария. А то скажу только, разве только в детях, в наших собственных,- радость наша? А у кого нет? А у кого умерли? А кто никогда не женится? Да, когда бы вот словно произошло - все дети вымерли за одну ночь на всей земле, и за одну ночь все женщины обезплодніли бы, я бы, пожалуй, на утро пустил бы себе пулю в голову. И, может, это не только я. Ибо жизнь потеряло бы тогда для нас свое будущее. Мы бы остановились над пропастью, что в ню оборвались все дороги. Но - мир полон детей.
Давид хотя говорил это, но слышал, что этим ее не утешить. У нее лицо словно высечено из камня - ни штрих и не рухнулася. Тогда говорил еще:
- Да разве и не было, Мария, так: нет, нет детей и год, и два, и более, а потом пойдут дети.
Даже хотел улыбкой немного ей сумм развеять: в пример привел престарелых Акима и Анну библейских. Но и пожалел сейчас за свою шутку: еще ниже склонилась она головой. В уме ей и до сих пор еще словно звучала Давыдова язык - "словно все женщины обезплодніли". На "все" вплоть прижал он.
Не думает ли временем, то она.
И сказала Мария:
- Уже и до баб ходила, и у врача была,- все говорят: всем здорова, а то - человек.
Давид помолчал. Потом о Тихона говорить стал. Именно это же больной он, а она бы покинула его. Как же он сам бобылем остался бы? Ни сварить, ни постирать некому. О сердце уже и не говорит Давид. Разве легко? Два года жили, любили.
- А! да разве ж я виновата?! - в отчаянии тихо всплеснула руками.- И Тихон разве не поймет, что сердцу хоть и скажешь,- не послушает. Я же знаю Тихона: ну, он погрустит, немного мрачный будет... Он же сам знает. А разве мы врагами бы расстались? И я прибегу к нему утром и шлаков, и обперу, пока выздоровеет... Женится - вдову с детьми возьмет.
Давид пристально взглянул на нее. Он разгадал как-то сразу всю ее. Еще как сказала: "Утром прибегу и шлаков ему". Откуда прибежит? Где-то около думает быть. Поднялся. А за руку Мария схватила и умоляла - еще минуточку. Не будут уже об этом. И Тихона, когда так хочет Давид, не покинет она, только пусть посидит.
Глаза такие у нее умоляющие и горячие. Вплоть Давиду лицо загорелось красно.
- Ну, что тебе? - вплоть бросил злой, не столько на нее, сколько на себя: почувствовал, что слабеет.
- Тебя, Давид! - горячо шепотом Мария.- Я не буду бросать Тихона, буду жить с ним. Он и не узнает ничего. И ребенок будет - не будет знать, будет думать, что его. Давид, дорогой, ничего мне - только тебя! - и пошел к нему - именно воплощенное в женщину мольбы и хотение его.
- Пусти, Мария! - Давид уволился и хвильний прошелся по комнате к полу, обратно. Мария за ним тихая к полу прошла. Стрілись, разминулись. Потом вдруг остановился, повернулся к женщине и сказал:
- Вот что. Если бы мы, Мария, с тобой в табуне бродили, тогда бы и не говорили. А то мы живем в человеческой общине. А это - куда более сложная штука. Итак, давай эту разговор оставим.
Разве он скроет от нее? Иногда черт знает что у него так шарпонеться к ней. Это не разврат. Но... много "но"; и чутье у человека сложнее, чем в табуне. Вот сказать - что бы тогда Тихон? Хочет ли она, чтобы и в глаза друг другу не смотрели? И так их горсть, но и те чтобы перегризлись, как собаки. Да и потом - разве только в этом жизнь? Говорил же он вчера...
- Давид, ты поверишь мне,- подалась к нему женщина,- вот завтра бы я услышала под сердцем у себя, уже завтра ты меня не узнал бы. Ну, когда же я взгляну на эту хату-пустошь, душа у меня пусто становится.
Тихая Мария и опечаленная. Протянула руки, на плечи положила парню. И он не принял их. Уже как скользнули с плеч и за голову крепко схватили, а всем телом - коленями, грудью - хвильна к нему прижалась, и из уст раскрытых горячее дыхание ударило в лицо,- тогда рванул ее руки, сжал до бесчувствия в своих руках и с болью оторвал ее от себя и неловко толкнул. Мария пошатнулась и боком ударилось об пол. Аж застонала - и не от боли.
Давид широкими шагами подошел к скамейке, сгреб шапку и, не надевая ее, не оглядываясь, вышел из дома.
Как дверь хлопнула, Мария еще бросилась глазами. Об закрытую дверь глаза ударились и упали наземь. Увядшая вся как-то сразу. Грудь ее тяжело подымались и давила тесная кофточка. Она стянула ее с себя, разорвав под рукавом, и небрежно бросила на скамью; упала наземь кофточка розовая. Женщина спустила немічно руки низко между колен и головой до колен похилилась.
Бросилась, как снова скрипнула дверь. Глянула уже усталостная, и вдруг на лице уже нечаянная радость выступила красно. С пола не встала, а так и ждала, сидя на постели, притихшая, с затамованим дыханием. Давид бросил на скамью шапку и, не подходя близко, сказал спокойный, но сумрачный:
- Нас кто-то, Мария, запер.
Ничего не сказала. Лицо - как высеченный - нет штрих на нем не рухнулась. А только сразу вся побледнела. Опустила голову на колени. Давид молчал. Потом рассуждал вслух:
- Ну что же? Окна же не вырывать. Придется до утра пробыть. Вот такой сожалению: хоть бы работу из дома взять.- В кармане полапав - не было ничего, выбросил дома все из кармана. Или спать моститися?
Он сбросил шинель и помостив ее на скамье в покутья. Тогда встала с пола Мария. Подошла молча к нему, шинель приняла и повесила на столбе под сводом. Потом Взяла с пола Тихонів кожух и помостила в стороны на скамье и подушку перебила пухкенько - положила в голову, накрыла одеялом. И так же молча прошла к полу и вновь села на постели.
На сволоке Давид тем временем какую-то книжку увидел. Достал - и оно его же, Давидов, "Земельный кодекс", что Тихон взял почитать. Читаемый уже, перечитаний Давидом, но он взял-таки. Тогда лиг. Нет, приподнялся еще и сбросил сапоги, придвинул лампу себе на край стола и тогда уже лег, не раздеваясь. Еще приподнялся на локоть.
- Ложись и ты, Мария,- сказал, как только мог, добро,- поздно уже.
Голос его Марию зогрів - только вздохнула. Потом встала, под дымоходом в башке помешала опару и, сев снова на пол, опустила руки на сундук, что у пола стояла, а на руки положила голову.
Так долго сидела. И думала она в эту одинокую ночь о счастье свое, такое же простое и незамысловатое, что казалось таким близким, что ждала его с часинки на часок. И думала о Тихона еще. Похудевший, хмурый стоял он перед ней, нелюбимый. Сдавил рукой грудь и долго кашлял, потом с кровью харкал и смотрел на него измученным взглядом. Уперш сегодня у Марии не было сожаления. И впервые мысль пришла, стала за спиной и что-то сказала над ухо тихо,- женщина аж бросилась и одхилилась от нее.
Тихо в доме. Не шарудів страницами Давид.
Мария подошла к нему - он спит. Приняла из груди книжку, положила на стол. Смотрела долго на его мужественное, красивое и печальное во сне лицо. Потом прикрутила лампу и подошла к полу, к незім'ятої постели, такой беленькой на сегодня дерюгой застеленої, и легла тихая на нее ничком.
...Проснулся утром Давид ед голосов в доме. Уже розвиднялось. Возле корыта на скамье сеяла муку Мария. А женский голос - из-за стола не видно Давиду чей - взволнованно говорил:
- Да хоть буди его! Пока раньше, менее людей хоть видеть, менее языками будут хлопать.
- Пусть говорят люди,- сказала Мария,- мне безразлично. Может, и ты, Килино, думаешь, что у нас что было с ним. Аж ничего!
Видно Давиду теперь - женщина и одійшла немного от стола и за спиной Марии невероятно кивнула головой, а улыбка такая у нее, мол, "найди более глупую!". А сказала:
- И такое! Чего бы я думала! -и сразу же заспешила: - Ой никогда! Давай сито и побегу уже.
Мария достала на гвіздочку под полкой сито и дала ей. И крутнулась и выбежала из дома.
Давид встал.
- Значит, радио включено?- сказал с улыбкой. И Мария с тихой улыбкой посмотрела на него долгим уставшим взглядом. И вся была бледная и осунувшаяся за ночь: не знать, хоть на часок глаза за эту ночь змежила.
XIX
Того же дня и облетела, как радиоволнами, всю Обухівку сенсация: "Давида сю ночь с Марией застали на месте". Говорили женщины об этом, возле колодцев собравшись, выбежав из дома горшок с плетня снять и через тын увидев соседку...
Факт, переходя из уст в ухо, обрастал, набирал сока из женских буйных представлений, играл, переливался красками. Говорили и мужчины. Эти не смаковали подробности, как женщины, а рассматривали факт в самой его существенности. Немало мудрых мужичих сентенций по поводу этого вылилось и из-под усов, и с голых ртов, что на них еще и "материно молоко не обсохло".
...К вечеру возле кооператива стояли группой дяди. Сначала говорили о почтенные дела, пока не углядел кто Тихона: виткнувся из-за школы и шел по улице с топором в руке. (С хуторов, знать, с работы).
Как поравнялся с мужчинами, поздоровался. Кто-то ответил ему, кто - то-нет. А Гнида вищирився с глумливим смехом и бросил в спину ему:
- Эй ты, скорее хоть чапай! На горячее именно попадешь! Смех. Молодой Книшенко добавил еще:
- Пожалуй, и до сих пор в доме смалятиною воняет.
Смех.
Тихон оглянулся - да, на него все смотрят и смеются. Одурели или пьяны? Только челюстями шевельнул с ненавистью Тихон и пошел. Тогда кто-то в толпе вдруг заинтересовался:
- А как оно Тихон на это посмотрит? Гнида словно этого только и ждал.
- Не знаете Тихона разве? -сказал неторопливо и уверенно.- Он только со стороны смотреть - тихий и послушный, ану же только разожги его. В тихом омуте, не зря же говорится, черти водятся. Попам'ятаєте меня, скажете,- врал Иаков,- если между ними не прозойде какая драма! Вот он пошел с топором, что, думаете, не подстережет некогда и не провалит председателя сопернику?! Ревность - это, брат, такая штука, что из человека зверя может сделать! И еще кто-то:
- А очень просто! Разве же в Щербанівці не зарубил один топором обоих - застал на месте!
- Так что же! Увидите тогда!
...Как проходил возле Півненка, то ворота производил, позвал на Тихона:
- Это из хуторов?
- С хуторов.
- Ну, что же там хуторяне?
Пивненко положил пилу и, глядя на Тихона, вытащил кисет и стал закуривать. Тихон подошел к нему. Вонзил топор в дривітню и закурил с его кисета. Тогда рассказывал. Что же хуторяне? Не все и хуторяне одной мысли: кулаки - то уже конечно, за них и речи нет. В Огиря все сборища собираются. А незаможники - у кого как земля. Есть и из бедняков те, что земля близко,- и не напоминай им лучше. А есть согласные. Он вот целых два вечера с ними шептался. Успокоил их - они думали, что обуховке под самые хутора думают земли себе. Есть такие, что и на поселок согласны выйти.
- Э, будет волокита! Это - нечего и говорить! - молвил Пивненко уныло.- ты хотел, Тихоне, как сила такая!
- Сила их, если как, то вот где!- ляпнул Кожушна по карману упорно и смотрел на товарища хитровато прищуренными глазами.- Думаешь, как власть, так на них и управы нет? Нет, брат! Советская власть - это власть наша, правильная!- Спросил, Давида не видел он, поэтому то дома.
Пивненко мукнув как-то, потом сказал, что дома, видел. А Тихонове удивительно сразу стало - на него глянул и словно смутился, потом отвел взгляд.
- Чего ты?
- Да... пусть сам узнаешь.
Тихон пристально взглянул на него и забеспокоился.
- Да что там-потому что, Андрей?!
Поэтому неловко было. Он мялся и то смотрел на Тихона, то одводив глаза в сторону. Наконец решился, отвел глаза с товаришевого лицо и, упершись ими в рыжую стену уезд-чины, обитую дождями, выдавил из себя:
-И по селу говорят: якобы сю ночь застали его у тебя с Марией.
Тихон вплоть бросился. Лицо трудно свел с неподвижными на нем глазами, глубоко запавшими, брови упали на глаза. И остолбенел. Потом - в руках еще куріла сигарета - поднес к усам, жадно затянулся ею раз, другой, вплоть осмалило усы. Тогда бросил - зашипело она на мерзлой земле. А вдруг схватился за грудь рукой, закашлял долго с хрипом. Потом вихаркався с кровью и молча ушел.
Крикнул Пивненко уже вслед ему:
- Топор забыл!
Вынес за ворота и отдал ему топор. А Тихон не взял ее под мышку и на плечо не сбросил. Нес в руке за топорище. Мимо Мотузчин двор как проходил - и не глянул.
А на дворе было пусто, как перешагнул через перелаз. В вечерних сутінях смотрела небольшая хата темными окнами - еще не светилось. В хлеву хрюкало поросенок, а в распахнутую дверь конюшни слышно было Марии гневно-ласковый голос к лошади. Видно, мешке мешала, а он лез.
- Тпру! Ой какой ты! Дам вот!.. Какой нетерпеливый! - слышно было, как поляскала по шее.
Тихон похмурився. Так голос его, такой дорогой и знакомый, потянул ему в груди. Словно живет посмотрел в мысли лицо с подушки фамилию жены, и глаза с тихим стыдом и с любовью к нему. "Ой какой ты!.." - а сама льнет и лицо прячет ему в грудь. Что-то оборвалось внутри у Тихона и словно в бездну упало, и лицо с ласковыми глазами, и словно за ними и он оборвался и двинулся вниз, в ту бездну. А это кто прошел через двор, кто вошел в дом и стал, как столб, словно и не он это.
Потом бросил топор под лавку и еще стоял в полушубке и в шапке посреди хаты. Прошелся тяжелыми шагами, словно розміряючи пол ними, к полу. Упал на подушки взгляд,отвернулся. Прошелся к столу и долго стоял возле него поникший. Потом сел на скамье и голову тяжелую, как не развалится от мыслей и от боли, обхватил руками, как обручами.
Как долго так сидит - он знает? Пролетело в воображении за это время жизни. Как парнем еще плотничал на хуторах и впервые встретил. Как мазали дом, свою уже. Как встретился с Давидом радостно! И давние-давние воспоминания вставали еще юношеские дни: в экономии за погонщиков, в лесу в партизанах... Грезили о какой свет хороший! У Тихона новая хата, а бросать думал и с Давидом и с другими обухівцями в Ганівську экономию, в колхоз. Помнится, тогда кто-то из обухівців крякал: "ел колхозе - кто будет потом обливаться, а второй за начальника, жир нагуляет и только баб портить". Думалось тогда... Вспомнил про письмо в кармане и о газету. С какой радостью нес домой и по дороге все щупал: не выпало. А теперь - как то кусок папиросной бумаги. Вспомнил, что Мария умоляла когда его, чтобы курить бросил: в груди у него болит же. Теперь не скажет. Эх ты, жизнь! Никак не задушит! И он закашлялся долго и с болью. Тогда поднял голову.
В доме совсем уже в темноте стало. Под окном быстро протопали чьи-то ноги по мерзлой земле. Хлопнула дверь синешни, потом домашние скрипнула. Вошла Мария. Сейчас возле помойки на скамье взяла кружку и обхлюпнула руки, а тогда крутнулась, у кочерг на гвіздочку сняла тряпку и молча терла руки. Тихона не видела, видно. И, как тряпку вешала, вздохнула вслух чего-то трудно. Потом обернулась.
- Ой! Ибо, кто это? - аж испугалась и хвильне ступила шаг, вдивилась в полумраке на фигура.- Ты ли это, Тихоне?
И Тихон слышал, как она тяжело задышала. Стояла все. Вдруг крутнулась, вспомнила, что свет засветить надо. Шарила спичек на карнизе, а никак не найдет,- где она задела их? Так и не нашла. Хоть и слышал Тихон, как шерхнула была пачка под ее руками на карнизе. Ну да, еще видно, что она вот поросенку только вынесет, тогда засветит.
В темноте возле лохани наготовила поросенку в ведро и понесла. У Тихона в ушах раздавался еще ее голос сдержанно-хвильний. Угадывал, какое у нее сейчас лицо: видимо, растерянное и зчервоніле, потому что побоялась и свет зажечь. Снова склонился головой. И долго ли, скоро второй раз скрипнула дверь, и на цеберці скобка брякнулась возле лохани.
Теперь Мария сейчас подошла к печи и взяла спички с карниза. Потом взяла лампу на переднічному окне и подошла с ней к столу. Тихон спросил, пристально на нее глядя:
- Тебе спички? Или ты уже нашла пачку? Где она была?
- В зарічку. Пожалуй, еще как топила, то бросила. И именно чиркнула спичку - лицо как высеченное. Тихон тогда с болью с отвращением скривил губы в презрительную улыбку и поднялся со скамьи. Скинул полушубок, бросил на скамье и шапку. Сел возле скамьи на стуле. И уже потом ни спрашивал у нее ни про что, ни отзывался.
Мария заметила это и насторожилась. Может, сказал уже кто ему? Чувствовала, что и ей как-то надо сказать о том, но не знала как. Уже сколько времени он в доме, а она не говорила еще. Разве так - как только это решила! Нет, слышит, что оборвется, что скажет не так, как хочет. И не знала - с шуткой это сказать, с сердцем. А! и чего она тогда сейчас, как поросенку мешала, и не решилась, и в темноте же в доме было. А может, так он,- наморився? Или в хуторах что нехорошо услышал?
Молчание угнетало, и она, чтобы сказать:
- Кончили сарай Химці?
Тихон хмуро такнув по паузе. А прежде чем сказал это, подумал со злостью: "Понаравилось! Еще бы рада из дома мужа прочь избавиться". Закурил и жадно затянулся бешеным самосадом. Кашлял глухо и долго, с хрипом, и харкал, с болью и злостью, на пол. Ужинать он не хочет. И мыть голову тоже. Мария посмотрела на него долгим взглядом. Что это с ним сегодня? Искусственно-удивленно пожала плечами.
- Еще никогда таким не был!
- Да, не был,- бросил сигарету и вновь замолчал. Потом сказал: - Постели мне, я лягу!
Мария метнулась от печи, постелила, как всегда, для двоих. Вплоть словно обрадовалась: мо, и действительно ничего не знает? Может, так, заболел? Тихон, не раздеваясь, лег на постель в сапогах на полу с краю. Одну руку под голову заложил, а второй ладонью закрыл глаза и затих.
Еще долго Мария по дому лазило. Подбивала тесто в башке, хлопотала у печи. Но и она ни ужинать не села, ни чугун с кипятком с печи не вытаскивала,- не мыла в тот вечер и она председателя.
Была тревожная еще, а где-то на самом дне в груди уже пружилась радость. Весь день сегодня, как только пошел Давид был он в мыслях у нее, с мысли не шел. Как живой стоял перед ней, милый до умопомрачения. И в глазах у него - разве не видела Мария, что у него в глазах? Как тогда, возле полу, обхватила за голову, так сжал руки, и весь дрожал, и весь обращался к ней. А! она знает, чего он сдержался тогда. Звучат в ушах до сих пор его вещи в ту ночь:
"Когда бы мы с тобой в табуне ходили, мы бы и не говорили об этом". Думала, ждала - задавит в объятиях. "А мы в общине!.. Или хочешь, чтобы, как собаки, перегрызлись..." О, она знает: все то Тихон! Все через него. И впервые в ту ночь думала без сожаления о нем - больного. Даже хотелось, чтобы скорее... А потом и днем вновь думала о Тихона. С тревогой ждала, когда вернется, потому что еще сама не знала, как его встретит. Может, как станет перед глазами, тихий и осунувшийся, с позападалими глазами, с хрипом в груди, может, будет его жалко. Днем она сама себя не знала: и жалко было, но как-то по-странному - и сожаление, и нет. Как дергала солому, на розвернений прикидок посмотрела и думала с грустью о Тихона. В конюшне, как лошадь ляскала добро по шее: "Кто тобой будет пахать, когда Тихон..." И не додумала, вздохнула с грустью. А из-за коневої головы в темноте конюшни языков учулося - "стой!" - милый голос, и из-за коневої головы его дорогое лицо: держит за поводья в руке коня - новый хозяин. Но все же была взволнована и ждала мужа с тревогой. И тогда, в дом как зашла... А сейчас - нет уж. Вот смотрит - лежит он на полу неподвижно, и ничего у нее к нему нет. Хоть бы так и умер. Где только глубоко - тихий-тихий сожалению.
Не скоро уже слышал Тихон, как она вышла в сени и задвинула дверь. Ждал притихший, с закрытыми глазами, и было хвильно. Но вот слышит - подошла к полу, бросила какую-то одежку в ногах у него на пол, тогда дмухнула на лампу и тихо легла поперек полу головой к стене, у него в ногах. У Тихона еще что-то оборвалось, и он в последний раз подумал: "Да, все правда". Долго лежал неподвижный в той же позе и в невеселых мыслях.
Мария, может, уже спала. Может, уже и север, уже и к миру около. Тихон закурил ощупь в темноте и еще думал. А как бросил докурену сигарету на землю: "вот Так и я, как эта сигарета докурена: тлею с одбитими печенками! Никому не нужный теперь! Ба - родной товарищ... родная женщина... Ну и пусть!" А он - окурок. И стало сразу как-то странно равнодушно. И усталость, словно теплым тяжелым покрывалом, укрыло.
"...А Мария в ногах и, видимо, раскрыта же?"
Он поднялся в темноте, вглядываясь в белую фигуру Марииной в ногах. Гнева уже не было. Была такая необычайная тишина в душе. Молчал минутку, потом тихо:
- Мария, чего ты там легла?
Женщина не обозвался, хоть и знал же он, что она не спит. А может, спит? Он підліз на коленях к ней и тихо в темноте провел ей по лицу ладонью. Слышал - в ладонь черкнули, тріпнулись ресницы. Она поднялась и бросилась неспокойно, с нескрываемым отвращением:
- Не вздумай еще лезть ко мне! Прочь!
Тихонове кровь ударила в лицо и разлилась по нему. Слышать, захрипел сильнее в груди,- напомнил ему... Откуда-то снизу в грудь с болью ударило. Он еще помолчал. Вдруг проникся к ней близко со скривленим лицом и процедил сквозь зубы:
- У, ты! Думаешь - лизу?!
Марию отбросило назад не чутою еще ею от него такой страшной бранью. Быстро и тяжело дышала, истово глядя на него в темноту. И из темноты ей в глаз приближались большие черные впадины Тихоновых.
- Ты думаешь, что я не знаю ничего? Я знаю все! Одхилилася еще Мария, и голос, срываясь: .
- Что же ты знаешь?
- Все! Пауза.
- Ну и знай! - сказала, как будто с вызовом. А отклонилась еще - боялась, что ударит. Совсем легла на спину, опираясь на одкинуті назад руки. Тихон около над ней. Хоть ночь, а видит каждую черточку на его напряженном лице. И все такое чужое и такое знакомое. В грудь хлипнуло, словно прорвало плотину, не известное еще никогда к ней чувства: к своей женщины в первую ночь по ее измене, в первую ночь, как одіпхнула. Самому противно, .а не может. Уже схватил за плечи:
- Ложись сюда! Раз ты такая...
Мария шарпнулась и ударила его в лицо. Бросилась с пола, и рука - цап ее за руку, а вторая, розтопірчена, в грудь ударил Марию, вплоть ей дыхание перехватило, по голове... и как упала с полу - еще и судьбы...
Разве он знает, что было судьбы? Вот сидит на скамье растрепанный, тяжело дыша, с поникшей головой. За окном ночью - с песней молодежь мимо двор. За сарай зашли, видно, потому тише песня. И стихла. Слышно стало, как на полу возле полу в темноте что-то билось белое, растрепанные и тихо стонало.

XX
Только стало на мир благословляться, еще другие дома сонно пляміли темными окнами (потому воскресенье же и на рассвете не вставали), а в Веревок в доме уже все были на ногах. Отец, обут уже, что-то за пакетик, завернутый в бумагу, бережно положил в нижнее карман боковую в пиджаке. Кристина сказала:
- И прячьте как следует. Потому что теперь на ярмарки такие художники из города наїздять, что незчуєтесь, как и вытащат.
- У меня не вытянут! -сказал отец, наверное, но еще и поверх пиджака пощупал рукой деньги. Одежда сверху свиту и препоясался туго ремнем. На шею башлык старенький. Иметь кусок хлеба в чистенькую тряпочку завернула и положила ему в відлогу башликову. Еще что-то хотела сказать, но не насміє? А наконец решилась:
- Может, деньги останутся, набери ты Христе хоть попало на кофточку. Девка же! А Христя, зчервонівши:
- Да, мама, хоть бы на лошадь хватило! - Хоть и знать было по глазам, как же хотелось ей на кофточку веселенького ситца! Такого, как вот Галька півнівська набрала себе в кооперативе. Отец сказал:
- Пусть уже некогда. Как немного на ноги станем. Он взял затем в кочергах плетка и ушел из дома.
И все пошли проводить его. Даже дети побежали, босые и растрепанные.
- А, блин! Ну, куда вы, голыми? - завернула их мать была строгенько, и вспомнила что-то и подумала:
"Да, и детям надо" - и уже добро им: - Хоть в ботинки повступайте, успеете!
Докійка вернулась, а Петя только матери "такнув" и подскоком босиком по белому мороза уже возле отряда.
В отряде отец налигав телку и вывел. Возле колодца зарипів свод, извлечение в корыто Давид свеженькой. Напилась немного. А мать подошла к ней и тихо гладила рукой. Два года жила в них. Два года ухаживала, радовалась - коровка, думала, будет...
- Хоть не продавай же, старый, потрошителям. Продай во двор котором дяде. Скажешь: из-под коровы якономічеської, из-под немки.
Отец:
-Продадим-кто купит. Ну, помогай ибо',- цьвохнув плеткой и повел со двора. Еще и за ворота вышла мать. На дорогу, мерзлую, комковатую, еще не накочену, покачала головой:
- Как она дойдет до той Щербанівки. Нигде же не была еще в далекой дороге...
Как зашла в дом, Христя уже разжигала в печи. Начала и старая на борщ чинить. Давид сидел конец стола, рылся в книгах и выписывал какие-то цифры, пометки на листке бумаги (должен же сегодня в избе-читальне делать доклад о международном положении, то и выбирал цифры и составлял конспект). До своего выступления он относился как-внимательнее других. Потому - сумеет заинтересовать с первого раза, тогда уже - полдела. Поэтому так старательно рылся в книжках, забыв все вокруг. И как уже совсем рассвело и погасили лампу, только вернулся и подсел к окну и вновь за свое.
Уж когда вытопили, мать сказала:
- Вот хватит уже тебе, Давид. Все с теми книгами. И как оно голова не заболит столько читать. Может, уже обедать будем?
- Хоть и обедать.
Все были дома, потому что в церковь от них никто не ходил - безбожники. Еще иметь хоть в пост-таки говіє раз и Докійку сводит. А уже старый и молодежи, даже зачем Петрик, а и то: "Народ затемняют только теми церквями". Иметь покачает головой, пожурят нежурно сына, а сама: "Бог святой знает!" В углу, как еще тридцать лет назад, висит "спас" и "матерь божья" - благословение. От времени полиняли, зчорніли они, и тускло выступают их печальные лица. Сколько - без числа минут, как все слить в одну,- целый год из своего полвека, ни на мгновение не одхиляючись, промолила их, свернув в повиновении натруженные руки. И что же они дали? Пока уже дети, махнув рукой на них, и не пошли сами... теперь хоть молилась старая, и не к ним, не к богам, а к тем потухших в прошлом болей и мук, и надежд, что десятками лет поздними вечерами, ранними утрами с глаз своих украпляла в зчорнілі доски. Может, поэтому и лица на них такие родные и грустные?..
Обедали - именно люди из церкви отправились. Знать, это еще не скоро соберутся в избу-читальню. Пока пообедают.
Но Давид сейчас же, встав из-за стола, начал собираться. Надо ему затем еще до Тихона зайти. Ну, а Христя к девушек забежит - запнулась. И вместе вышли.
XXI
В Кожушного во дворе первое, что бросилось Давиду, это - в хлеву хрюкало во весь голос поросенок, а из загона через калитку смотрела тоскними глазами корова, затем вытянула шею и ревела, аж грустно. Или голоден, или ненапоєна. Дверь синешни стояли открытые и домашние только прихилені, а не на засову.
А как зашел,- посреди избы Тихон в полушубке, розстебнений и без шапки. На Давидове "здравствуй" ответил глухо, словно то в пустой хате эхо от Давидова же голоса. Потом взял шапку со скамьи и направился к двери мимо парня, на него и не взглянул. Давид удивлен схватил Тихона за руку и остановил. Тот не вырвал руки.
- Что с тобой, Тихоне?
Тихон хмуро глянул на товарища и отвел взгляд упал где-то в угол возле лохани. Давид пристально, с беспокойством смотрел на него: побледневший и еще языков сильнее запали глаза. В доме больше никого не было. Блеснула догадка. А как только Давид осмотрел дом, увидел постель разбросанную на полу, сбитую солому возле пола, то уже не сомневался, с тревогой говорил Тихонове:
- Ты спятил, Тихоне! Бил Марию, наверное? Тихон тяжело взглянул на Давида хмурими глазами, и в них сверкнула и к нему ненависть.
- Ну?!
Давид грустно покачал головой. Тогда Тихон вырвал руку и пошел к двери. А вслед ему Давид горячо:
- И, Тихоне! Лжи ты поверил вот!
Тихон остановился у порога и пристально взглянул исподлобья. Давид отправился к нему и заговорил, уныло и горячо глядя на него. И не думал, и не думал никогда, что Тихон такой легковерный: кто белькнув глупым языком, а он уже и потерял смысл. Ну, защепнуло какое-то падаль их позавчера вечером. Но имеет ли он его, Давида, за товарища, или слово для него его, Давидове, не мякина? Пусть слышит: она там на полу всю ночь спала, а он тут на скамье. И в мыслях у него не было.
На его лицо долго и пристально смотрел Тихон. Слышал что, потому что весь был в глазах, жадно ловил, как ворушились Давиду уста, рвали слова, как взгляд, откровенный, и ясен, и немного с укором, лился теплым лучом сквозь его глаза аж в грудь. Слышал, как одтавало сердце. И первое, чем стукнуло, ломая ровный ритм, это радостью, глянула из запавших глаз. Словно затерянного без вести товарища вдруг встретил и о заблудшей (лета том, даром что одну ночь) без вести милую жену весть принес он: что жива, что любит. Вдруг вздрогнули черты и застыли в несказанном муке, а из груди глухо и со стоном вырвалось:
- Что же я наделал?
Почему он, Давид, вчера вечером - где он был? Как здесь в доме их было двое и третий, сатана, подошел из-за спины и над ухом прислонен. А к ней подбежал, пожалуй, и цитьнув.
- Ну, уж Мария говорила, неужели ты ей не поверил? - Давид это.
Тихон задумался, вспомнил Марию вчера. Еще подозрительно глянул на товарища. Нет, Давид не врет. Так, как лгут или прячут что-то, не смотрят ясно. И он рассказал Давиду обо всем, как было вчера.
Прежде всего - это такая бы, казалось, ерунда, спички искала на карнизе, чтобы засветить, не нашла. А слышал же, как шерхнула пачкой. Это чтобы не светить ей. Зачем ей это было надо? Еще Тихон задумался. Давид его успокаивал. Говорил, что, может, и волновалась женщина. Это просто в характере человека.
- А ты ее, вижу. Тихоне, бил? Где она сейчас? Тихон поник головой. Не знает Тихон,. где она сейчас. Ночью, вчера, знает еще, бил на полу, и как же бил ее!.. Скота не бил так сроду. Потом она упала на землю, дальше - не знает уже. Так будто снится ему, что сидел он ночью, а она билась на соломе и стонала. А когда встала? Где делась? - не знает. Может, именно тогда, как, упав на стол головой, лежал... и до самого мира так. А глянул - не было уже. А это еще и из дома не выходил. И услышал уже - корова ревет: ни давано же у него еще никому, ни наповано.
- И это пустое, Тихоне! А вот что с ней случилось?
- Пойду, может, простит! Ну как же ум потерял! - сказал Тихон.-А она, видимо, у сестры Лукии, на том краю деревни живет. Если у сестры, то хорошо. Надо сразу же сходить и рассказать ей все. Это сегодня же надо будет сделать.
- Ну, а на хуторах же, что там? - по маленькой паузе спросил Давид.
- И в хуторах хорошо, Давид! И гостинец тебе есть. Он расстегнул полушубок и вытащил из боковой карман пиджака клеенчатые палітурочки от записной книжки, достал оттуда "учетную карточку" на коня и с нее уже клочок бумаги, свернутый вчетверо. Подал Давиду молча, только глазами пристально смотрел чуть с прищуром. То было письмо Кушніренків с допру.
Давид жадно впился в него от слова до слова. Сумрачный, затем блеснули глаза.
- Тихоне! Ты знаешь, что это ты принес?
Тихон - прищуренно с улыбкой, и молчит умышленно.
- Вот, брат, им - капут! Вот и ниточка, что до клубка докажет: здесь и фінагента, что убит, вспоминает, и лошади... Фамилия одірване именно Кушніренкове - скурил Илья, видно. Ну, то, брат, на то и научная экспертиза является. Те узнают, кто писал.
- Говорил, чтобы никому,- тайно и хмуро сказал Тихон.
- Ну, ясно!
Давид молча и осторожно спрятал письмо под шинель, аж в нижнее карман пиджака и весело тогда Тихона по плечу ударил.
- Теперь живем, Тихоне!
Ну, а сейчас скотину накормят и в читальню. Нет, еще Кожушна из кармана вытащил газету. На хуторах достал.
- Вот кстати, за какое число? - прежде всего бросился Давид, но Тихон сказал:
- Не туда, Давид, смотришь. Смотри вон там, где "Крестьянская жизнь".
Давид перевернул газету и взглянул на ту страницу, что Тихон указал. И вдруг аж загорелся от радости, от неожиданной: в газете был напечатан его первый сообщение, что бросил на почте еще сейчас по приезде. Говорилось в нем кратко о жизни в глухой Обуховке, паровая мельница, что в КНС Матюха с компанией отвоевал. О пьянстве головы и о пьяный разгул. Все было напечатано, от слова до слова. Давид, хватаясь, глотая слова, перечитал все, потом оторвал глаза на товарища рад и зчервонілий глянул.
- Сегодня и прочитаем! - говорил весело.- Пусть знают, что не в трущобах где-то живем, а в советской республике!
Тихон закашлялся тогда и, может, поэтому не сказал ничего.
Потом вдвоем они подавали скоту. Еще поросенок хрюкало, как уже были к воротам подошли. Тихон вернулся в дом и через минуту вынес ему в цеберці. Схлюпнув потом на руки из корыта возле колодца и догнал Давида уже на улице. Тот піджидав и, еще ожидая, улыбался уже чего-то. А как подошел ближе Тихон, сказал веселенько:
- А у тебя уже, Тихоне, и рожа в дерти! Это же еще только поросенку вынес!
- Неужто и на морде? - Тихон вытер лицо заполою полушубка, а тогда вздохнул, уронив невесело:
- Эх, как-как, то не только морда в дерти будет, но и голова в тесте!
Шли потом и молчали.
XXII
И просто на улице возле избы-читальни, и на крыльце уже людей было немало. Больше мододь. На вистрочені узорные грудь праздничных свиток повыставляли дукачи девушки, а из-под цветастых платков маковіють лицо на солнечном морозе. Ребята из-под шапок повыпускали кудри. Шум, смех, голоса... А над всем - семенами, как кузнечики в траве, трещат. И на землю шелуху белым цветом сыплется.
Возле крыльца стояла группа мужчин, бородачей. Именно дядя Гордей что-то в кругу их произносит. А скоро увидел Давида с Тихоном, как те подошли, сначала пристально был взглянул на обоих и почему-то обрадовался. Сказал весело:
- Ну, Давид, хоть стены розпихай! Уже и в доме полно! Кто-то из группы предостерег дяди Гордея в шутку:
- Хоть не пугай, Гордею. А то вчера ремонт сделали, а ты уже и стены распихивать? Еще одкинуться!
- И они здесь, соизволили прийти,-тихо и умышленно трудно, языков не сказал, а выкорчевал из себя младший Пивненко и кивнул на крыльцо, где на скамейке сидели: Гнида Яков, Кныш, лавочник и другие из их компании. Стоял на крыльце и Тягнирядно со здоровенным костурякою в руке. Матюхи только то было.
- Что же, пришли - пусть послушают,- сказал Давид,- тем более, что и будет что послушать!
- Может, есть что?
За Давида Тихон ответил, стоял ближе к Чумаку:
- Есть, в газете, в "Голосе труда", пропечатали за них. Крестьяне заинтересовались. Но Давид сказал, что заодно пусть уже прочтет в доме. Тогда запихкали сильнее сигаретами, докурювали и потом повалили за Давидом и с Чумаком, потовпились через запружен крыльцо в дом.
Яков Гнида вслед им, встряхнув шелуху с полушубка на помост, бросил насмешливо:
- О, культпросвет поплелся!
Но это было снаружи. А глубже где - сперва удивление, далее вплоть беспокойство шевельнулось: видел, что пришли вдвоем с Тихоном - вместе! Что за чертовщина этакое! Неужели женщина не помогает? А план же его как теперь будет? Он так в задумчивости и приподнялся и с Кнышем, Тягнирядном и с другими пошел за ними в дверь. Слышал он, что стенную газету какую-то будут зачитывать, ну, надо и ему: "Может, придется и закрыть эту лавочку".
В доме не как было и полно еще. То дядя Гордей просто недооценил ее вместимости. И здесь, как и на улице, лузгали семечки, курили, аж дым уже коромыслом, и болтали шумно. И что приятно поразило Давида - это то, что были в доме и бородачи, и пожилые женщины. Хоть немного, хоть с найбідовіших, но - это впервые.
Вон с краю, на скамейке, с Христею и с Зінькою сидит и півнівська невестка, женщина Андреева, и Ивга-вдова.
Как зашли мужчины, улыбнулась півнівська им навстречу:
- Вы не выгонять нас лезете?
- О, таких девушек только подавай нам! - кто из мужчин тоже весело. А дядя Гордей важно женщин тихо:
- Только вы смотрите тут, не ушами ляпать пришли. Будем голосовать, что ли, смотрите и вы!
- Да уж!
На Зинько упал Давидов взгляд. Он улыбнулся ей с приветствием, а она ясно обдала глазами парня, потом улыбнулась тихо, словно из журою. Потом глаза задуманные стали. Давид еще пробежал глазами по товпі. И ген на скамейке кучка женщин: старая Карпенчиха, еще какие-то. А между ними, как между спелым колосом цветка, девушки. В цветастых платках, которые в красных лентах. Шум в доме, присне девичий смех, и над всем, как и там, на улице, словно кузнечики в траве, семена трещит и шелуху на помост белым цветом сыплется.
Под стеной на скамейке, рядом с Нюркою, убранной и накрашенной - "на полном фасоне", сидела... Давид вплоть глазами кліпнув. Нет, она-таки, Мария. В большом клетчатом платке, видно, в сестриній, ибо Давид ни разу ее такой не видел, немного бледная и с глубоко запавшими глазами. Она притворно весело и оживленно болтала с сестрой Лукією и с Нюркою, а глазами все на дверь. И знать - аж от двери нес на себе Давид ее взгляд, а это только уловил. И что-то было в нем, от чего парень быстро отвел глаза.
На свободной скамейке с краю сел, а дальше залезли: дядя Гордей, Пивненко, еще мужчины. Тихон у Давида сел. В проходе под стеной до крайнего окна, около стола, подошел Гнида и сел на лутке. Закатил полу полушубка и из штанов достал семена, стал щелкать. Кныш сел на переднем скамейке, где уже весело болтали крамарева Паша, Анна Ивановна с мужем. Тягнирядно стоял со своим костылем, прислонившись к стене, неподалеку от Гниды., здоровенное, как не к потолку, обормот. В дверь еще, слышно было, валила молодежь. .Шумно, весело. Под руками шниряла малышня, пролезала вперед и располагалась на полу, вплоть некоторых до самых ножек стола приперли.
Гнида окрысился на них: "К черту отсюда!" Но сзади голос твердый дядь Гордиев:
- Пусть и дети! Сидите, ребята!
Со второй избы вынес Которым на руках, как скатерть белую, большой развернутый лист и положил на стол. Край один свес - видно на нем красное нарисовано что-то и написано. "Газета",- пролопотіло по толпе. А среди малышей - движение, подались лицом к столу.
- Что оно такое? - спрашивал какой-то.
- Разве ты не видишь? - ответил Петрик Мотузчин.- То же солнце нарисовано, что оно восходит. Это наши ребята сделали газету.
Которым, торжественный сегодня, позвал на хористов. Выбирались из толпы, из коридорчика повалили ребята, девушки и выстраивались, сплітались в венок за столом. В дверь снаружи еще валили.
К Тихона Давид прислонен и тихо сказал что-то. Тот резко повернулся, глянул по хате через головы, нашел. И долго смотрел на нее. Что-то именно говорила с бабами и смеялась. И хотя он видел, что смеялась она натянуто, но смеялась, но пришла... Встретились взглядами, в глазах ее сверкнула ненависть. Тихон отвел от нее и опустил. И уже потом и слышал все, и видел, как сквозь туман, словно где-то далеко,- и шум, и голоса. Только как гаркнул хор "Интернационал", а все вокруг рухнулось и замерло, и Тихон встал. Глаза на Якова именно упали. "Вот сволочь такая же: и с подоконника не встал, и шапки не снял!" Потом, как стих уже хор, все сели, а что-то говорил. И бросился Тихон только от возгласа:
- Гнида Яков! - это спешил Кныш очередь захватить своим кандидатом в президиум.
Записал. Но Гнида только глазом обвел собрание и уже знал, что провалят, так же народа из его лагеря была только кучка. Поэтому и снял свою кандидатуру, мол:
- Не хочу, потому что это собрание какое-то подозрительное! Которым с выражением большого удовольствия вычеркнул его фамилию. Даже карандаша был помусолил - забыл, что химический.
Назвали еще имя: Чумак Гордей, Веревка Давид, Кожушна. Из хора кто-то из молодых женских голосов:
- Ивга Сиренко!
Где-то сзади движение. Оглянулись лицо с улыбкой. На лутке Гнида вищирився, и Тягнирядно зареготався на всю хату. А сзади со скамейки, не вставая и смущенно, Ивга сказала:
- Ну что же это, нельзя и люди женщине сунуться! Смех какой! - а в хор кому-то, потому что не узнала: - А вам стыдно из старой женщины смеяться!
Виткнулась Зинько из-за девушек и, немножко зчервоніла, тете Ївзі сказала:
- И я, вот ей-право, без смеха!
- Иди, Ївго, теперь же равноправие! Уже мужчины теперь и женщин не имеют полного права бить! - щирив Гнида зубы. И кто-то из женщин уговаривал: "Ну и посиди, какое страшное". Но Ивга рассердилась:
- Иди, как ты умна!
- Пивненко Химка! - тогда крикнул кто-то из мужчин.- Не пока же будем действительно возжатися.
Еще кого-то назвали. Но это уже так, знали все, что трех надо, то и пройдут все три первые, вся действительность обуховская за это свидетельствовало. Нет, на этот раз Чумак и Давид прошли, Кожушного провалили, потому хотелось Химку многим провести, а Христя с Зінькою в хоре настоящую предвыборную агитацию провели за нее. Заняли места:
Гордей посередине, Химка, стесняясь, розовая, прошла под хохотом Тягнирядна и Гниды и неловко села очень ровно на стуле, не осмеливаясь взглянуть на людей. Гордей подбодрил ее: "Чего ты, мол, сидишь, как птица на пасхальных яйцах? Смелее надо!" В Химки еще больший румянец.
Объявил председатель - Гордей - повестку дневную: доклад Веревки Давида о международном положении, чтение стенной газеты, и еще есть газета из города, то прочтут, кое-что есть интересное и для них, обухівців.
Дальше пристально осмотрел собрание.
- Давайте покинем лузгать семечки, потому что ничего и не будет слышно.
Кто замялся, кто покинул лузгать. Даже Гнида Яков встряхнул из полушубка шелухи, внимательный - как же, мол, головы и не слушать, а потом демонстративно еще одкинув заполу и вытащил полную горсть, Тягниряднові подал, набрал себе, еще и перевіяв из руки в руку, губами дуя. Стал опять есть, только еще пристальнее и яростнее.
Гордей похмурився, а лишь то сказал, что - конечно, кто нет, пусть щелкает. И курить надо бросить, а то и задушитись можно. Затем к Давида покачал головой. Тот встал, обвел глазами восторженно лица молодежи, и в бородах, и возле стола детвору.
Стал говорить.
Сначала немножко о избу-читальню: зачем она и что в ней делать. Далее связное от этого и к обзору международного, как и внутреннего состояния страны, перешел. Говорил красиво, громко, быстро и вплетая в речь живые красочные образы. Чужих слов избегал, а как случались которые "консерваторы", "бюджет", каждое выяснял. Дольше остановился был на хозяйственной жизни; на увеличении продукции - и в промышленности, и в сельском хозяйстве. Приводил цифры, чтобы сравнить с довоенным уровнем и с двадцать первым годом. Очень большие числа, как миллионы, ради наглядности превращал в живые образы. Вот, скажем: хлеба столько-то миллионов собрали, это вон сколько вагонов битком набитых, это, как на