Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > Г > Головко Андрей > Сорняк - электронный текст

Сорняк - Андрей Головко

(вы находитесь на 6 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8


душу поделить, вон по сколько упадет...
Слушали внимательны, даже семена медленно сами как-то забывали, что оно есть в кармане. И, хоть тусклые, возникали образы: Англии, что вражеская к ним, Америки. И все же делалось вплоть спокійніш: не в ладу, значит, и они, буржуи, живут! А то ведь совсем было о войне говорили. Бадьоріш становилось: если то правда, что говорит,- дела добрые! И можно верить: вот продналог же полегчал, где на кого и вовсе нет - пригадувалось. Глаза все довірливіш смотрели на Давида и уши внимательно слушали. Думали: "А что же, и очень просто, может, и правда, что материя скоро подешевеет, что переселенческий фонд какой-то есть, что кредит открыли для бедноты".
Как закончил Давид, посыпались вопросы. Знать по ним было, любопытство у крестьян о жизни, не только их, обуховское, но и о жизни целой страны, на далеких масштабе. Спрашивали: за что материя такая дорога? Как живут рабочие - может, видел, как был по городам? И другие, много других.
Давид на все отвечал внимательно. И, как уже было последнее, почувствовал немного усталость и выпил воды. Потом опустил глаза па газету, что на столе лежала, и еще говорил так:
- А теперь, когда мы взглянули на жизнь шире, на жизнь целой страны, и увидели, как она растет и развивается в новую счастливую жизнь, давайте вспомним, как мы живем. Ли и мы так? Ведь мы, наша Обуховка, одна из миллионов тех частиц, из которых состоит республика. А ее жизнь должна быть нашей жизнью, а наше-ее.
Это перед ним на столе стенная газета самыми ними - ребятами - и написана. В ней пытались показать жизнь как она есть: хорошее, плохое. В ней пробуют и мысли подать, как сделать, чтобы получилось лучше.
В доме все притихли. Слышно было сзади голоса:
- Не вставай! Чего там не видел! Ушами слухайтеї Детишки возле стола - аж рты разинули. И даже Гнида покинул лузгать.
Прежде всего прочитал Давид "Как нам с землей быть?". Это коротенькая попытка решить самый больной вопрос обуховское - беспорядочная землепользования. Крестьяне пристально слушали: все дела писано было - и земля правильно показана по клиньях, и план землеустройства хороший. Одним словом, чего бы и лучше, и... Только махали рукой: разве же у них этого можно добиться? Уже пробовали! Или еще фунтов надо кому? Или... Он уже Тихон добивался же земли, как-как не видно - пойдет уже навеки на свою норму... Это все среди себя тихо, не мешая читать Давиду. Дальше было о лесах, о кооперации...
Гнида, как только услышал слово "кооператив", вплоть бросился и насторожился. А говорилось не о его кооператив, а вообще по какой-то, что стоит на площади, а через улицу, напротив, частная лавка с зелеными дверями. Тут уже Гнида с Губаренком сжалились. О сельди вонючие писалось далее.
В доме смех - догадались. Гнида спрыгнул как ошпаренный из коробки.
- Это что такое за насмешка?! - и подобрался к столу. Чумак поднялся.
- Какая же это насмешка? Как в нашем кооперативе никогда не было вонючим селедок, то чего же и горячиться? Это, может, где-то было. Где правления, может, с лавочником - родственники или покумилась.
По дому еще более сильный смех - знать, куда Гордом стреляет: в Губаренко Гнида и кумував вот осенью. Вспыхнули, как пламенем, лицо у кумовьев. Хотел Яков порвать газету, но Гордом заслонил и отвел его руку. Подался Тягнирядно. Тогда же со скамейки встал и подошел ближе Кожушна Тихон, сумрачный и решительный, и Пивненко у стены стал, и еще кое-кто наготове. А Давид глянул остро на Гниду и сказал ему:
- Ты успокойся, Гнида! Это еще только вонючие сельди. А я вот найду тебе еще лучше то и прочитаю из "Голоса труда". Дай вот только стенную газету дочитаем.
Эти слова на Иакова - как холодный душ на голову: он сразу притих и отошел к окну.
- Ну-ка, читай,- уже там овладел собой и таки вищирився, хоть и невесело. Затем, как уже Давид читал дальше о каких-то девушек, что к бабе Упирки ходят виворожувати судьбу себе и воруют полотно у матерей - ей носят,- это еще прослушал Яков, а потом подозвал брата Фильку и что-то над ухо ему сказал. Тот сейчас и полез в толпе к двери, а сзади тогда голос хрипловатый, как бывает после кашля, женский:
- Это безобразіяЇ Я буду жаловаться! - Нюрка бабушку свою одстоювала.
- А что, неправда? - кто-то.
- На тебя жаловаться надо! Бес тебя из "Пальмиры" притаскав сюда!
Призвал к порядку голова, потому что еще не вся же газета. Еще стишок один был, была и байка - это кто-то подслушал, как ночью через улицу обшарпанная школа их с церковью болтала. Школа грустно спрашивала: "Чего ты и лентяй, и из тебя никакой пользы людям, а покрашена, а я детей уму-разуму учу, а, вишь, обшарпанная". Не знать затем - автор не смог ответить за церковь, сама церковь закопилила губу и не захотела с обшарпанной соседкой говорить, а только тем и закончилось: вышел сторож дед Софрон и ляпнул час. Церковь зевнула и. стала дремать. А школа еще долго с грустью смотрела на темные крыши и думала: "Где же правда?"
И в конце призыв: "Пишите все в стенную газету". На этом газета и кончилось. По комнате зашумели - делились впечатлениями, ребята аж на стол лезли: какой-то рисунок увидели интересный. Петя даже головой крутил - ой, мол, и нарисовано же всякими красками, здорово нарисовано! Потом медленно стихать стало в доме и стихло. Потому что вновь вытащил Давид из кармана лист. Яков насторожился, а Давид вновь, прежде чем читать, вкратце сказал:
- Это мы свою жизнь видели, обуховское: темное, глухое и в бескрайнюю плохое. Но не везде же такое.- Он прочитает вот, не выбирая из газеты, о жизни других сел, и пусть посмотрят. И это не за горами. Вот в селе Коваливка, это как на город ехать, сорок верст отсюда, производится землеустройство и переходят на многопілля. В какой-то Гарбузовке школу одремонтували. В городе Сорочинцах коммуна "Маяк" пустила все три водяные мельницы на Псле, что до того стояли. Ну, а это где-то, правда, и на их Обу-хівку похоже, пьяный председатель сельсовета зашел на делегатское собрание крестьянок и стал материть всех. Еще где-школа обеспечена топливом на зиму и одремонтована.
- А вот и о нас,- сказал Давид,- пишут в газете, чтобы не мы только знали, а все, кто читает, вся Украина. Он начал читать:
- "Глухое село Обуховка, Щербановского района..." - но и замолчал, потому что вдруг, словно кто-то толкнул из сеней, качнулся от дверей толпу и в дом влетел Матюха. На нем лохматая шапка была сбита на затылок, рожа красная: вот-вот, казалось, репное на ней шкура. Все со страхом одхилялись от него и давали дорогу. У первого охранника стал и, увидев, что в руках Давида не "контрреволюция", а настоящая печатная газета, молча смотрел, хоть и грозно и исподлобья. Вся фигура говорила без слов: "Ну-ну, чем вы здесь занимаетесь?" Яков проникся к нему и начал что-то говорить. Со скамейки Кныш взглянул на него и покачал головой. Веревка пождав, пока все затихли, и снова начал:
- "Глухое село Обуховка, Щербановского района. До железной дороги двадцать пять верст, до уездного города - семьдесят. Когда и в Обуховке шумела революция: отобрали земли барские и кулаков, всего до трех тысяч десятин. И далеко земля, за десять верст. Не вхліборобиш на ней, и еще бедняку с шкапиною. Где ближе, ту кулаки захватили себе. Еще с весны на землеустройство собрались были обуховке, и приговора часть села составила. И где приговора того и вести нет. Есть в Обуховке артель в кавычках, мошенством мельницы парового, что в КНС в аренде был, захватили себе: это - председатель сельсовета Матюха, еще председатель КЧС Гнида, лавочник Губаренко и кулак Кныш. Дерут с крестьян фунты дорогого мирчука (шесть фунтов), только стонут те, а они наживаются, А власть спит в Обуховке. Нет, то спит сельсовет с запертыми дверями с утра до ночи. А голова ее с утра до ночи пьет, не вихмеляється, с компанией. Бьет морды крестьянам, как когда чиновник, а его подручным - на все .права и воля. Пока же это будет?"
- Вот и все,-сказал Давид и положил газету. В доме и до сих пор тишина, и даже дыхание затаили. Матюха, словно остолбенел, стоял, не двигался. Или это ему снится? Шевельнул рукой - шелохнулась. Нет, он не спит. А то Давид что-то говорит... И вдруг очнулся Матюха, вновь к лицу прилила кровь, и он резко подался к столу и крикнул хрипло:
- А! так ты власть взрывать! Кто тебе розрішав?! - и грозно надвигался на Давида. То взволнован, но твердо ответил:
- Читать орган губисполкома и губпарткому - на это разрешения от тебя, Матюхо, мне не спрашивать!
Матюха дернулся, но что-то языков за полы его схватило и не пустило ударить в первое же мгновение. А мгновение как пролетела эта, сразу почувствовал, что за это мгновение погубил себя: народ же, слышат же, видят. Надо ударить, а не сведет руки, страшно. Тогда в гневе тріпнув головой и кулаком грозно поссорился:
- Ну, ты гляди! Знай! - и быстро отвернулся, а на Гниду и на Тягнирядна тоже гневно:-Пойдем!
Толпа заволновалась и начал и себе выливаться в дверь. Найостанні вышли Давид с товарищами.
XXIII
Хотя крестьяне и говорили Давиду: "Ой, что-то будет! Берегись, Давид!" - но Давид с восторгом и радостью смотрел на их лица, на них в глазах сквозь забитость и запуганность и что-то новое выступало, какая-то надежда. Это же на их собственных глазах Матюха - гром и молния на Обуховке, ба на весь Щербанивский район когда-то, что матери детей вместо волком и им пугают: "Цыц, он предсідатель идет!" - это же он сегодня на людях оторопілий стоял перед Давидом, а ударить не посмел. И тогда на востоке - пригадувалось. Нет, значит, и он то лишь для них был "царь и бог". Не нарывался ни на кого, а, вишь, нарвался... И в газете здорово пропечатано. Крестьяне каждый своими глазами смотрел, как там написано: "Матюха пьет, гуляет". И за паровой мельницы, и за Гниду. Это же вся Украина читает. И власть высшая знать.
Долго не расходились возле избы-читальни и потом еще кучами стояли у ворот допоздна. Сегодня было о чем говорить. За землю вновь теперь живее, смелее, и кто даже вчера безнадежно махал рукой, теперь горячился:
- И что же, действительно! Где мы живем - на планиду какой-то или в Советской республике? Люди вон, видишь, а мы что - не люди?!
Кто-то скажет:
- А что же ты раньше махал рукой?
- Нечего за ранее вспоминать! И сейчас не поздно! ...Уже смеркалось, как Давид с товарищами шел к своему двору. Еще и на воротах дядя Гордей предостерег:
- Глядися же, Давид! Потому они такие, что и налет на дом сделают.
И пусть не выходит никуда поздно. Как надо будет, к нему зайдут. Ишь, списки надо сегодня переписать, потому что на завтра же в Щербанівку думает Давид. Тоже занесут с Тихоном. Где тот Тихон? Его не было в группе. А кто сказал, что видел - на тот уголок ушел куда-то.
Поговорили еще и за воротами немного. Потом разошлись.
Давиду почему так весело. Немного тревожно, но то - пустое. Ну, что они ему сделают? На людях не займут, а підслідити вечером - тоже черта с два! О налет вспомнил, что Чумак предостерегал его, только усмехнулся. Ну, а то подумал: черт их знает. Тягнирядно и Яков, правда, ребята "одірви и брось". Поэтому, как шел в дом, взял вилы-трійчатки и поставил в кочергах. А под лавкой топор - пусть только сунутся! Отец уже дома был, именно обротьку чинил у света, а видел, как Давид зашел.
Спросил встревоженно:
- Зачем ты, сын, вилы в кочерги ставишь? Давид немного замялся: не хотелось говорить, чтобы стариков не пугать. Наконец нашелся и, совсем языков весело, сказал:
- А вы же лошадь привели, будем этого уже с вилами стеречь.
Иметь аж руки свернула - как в мольбе:
- Не приведи господи! На этом уже как трудно стягивались, не дай бог заведут, тогда хоть в яму ложись.
Отец сказал хмуро:
- Надо запоры поделать,- завтра к кузнецу сходю. А на эту ночь в яслях лягу.
Так и было: поужинали, и старик, взяв сиряка, пошел спать в сарай.
Приходил Гордом Чумак со своими списками. Тихона не было. И на дом к нему заходил Гордом, и хата привитые снаружи и колышек застромлено. Еще, знать, не приходил. Ну, как только вернется, должен бы сюда прийти.
Нет, не было Тихона; уже и поздно. Гордей посидел еще немного, поговорили с Давидом, а потом ушел. Да еще и со двора постучал в окно и сказал Давиду:
- Не сиди так против окна!
Давид сел глубже в угол. Стал карандаша ножом подстругивать.
В доме уже легли спать. Прибежала с улицы и Христя, розовая и веселая. Потом одломила кусочек хлеба и ужинала - борща ей не хотелось. Немного смотрела на Давида пристально, тогда задумалась.
По паузе сказала тихо:
- Сегодня Зинько такая грустная была. Спрашивала меня, правда ли, что вот болтают?
Парень взволнован взглянул на сестру.
- Что же ты сказала ей?
Кристина повела плечами.
- Сказала, что я не знаю.
Давид задумался. Может, в мыслях стала перед ним фигура девушки с большими темными и печальными глазами, как тогда в доме в ту ночь, и заплаканная. Может, где-то вдали, в древности, зашелестели ржи пахучие, буйно-зеленые в тревожные лунные ночи. И сейчас на душе у него так, как тогда,- и грустно, и радостно. Слышит, как молодая кровь переливается... А в жизни - они. Брови у нее уже не строгие и не напряжены, а немножко кромками спустились, как уставшие крылья. Смотрит в звездное небо задумана, а Давид в ее задуманные глаза...
Низко склонился на руку парень.
Но вот свел замарене лицо. На Христе взгляд упал еще замарений. Потом в глазах словно что-то расцвело. Он улыбнулся сестры радостный и весело:
- Эх, Христе! Не знаешь ты ничего!
...Уже все спали в доме, и Христя. А Давид еще долго сидел конец стола и что-то быстро вдохновенно писал.
XXIV
Встал Давид рано, как и всегда, хоть и за полночь лег. Но в Щербанівку ехать не пришлось: виз немного был неисправен, и пшеницы надо было довіяти, чтобы в Щербанівку в заготконтору отвезти .та деньги, одолженные на коня,- тридцать рублей,- отдать Чумаку.
Этот день так и прошел: возле телеги провозились до обеда, после обеда в риге веяли зерно.
А утром второго дня уже среди двора стоял викочений виз из-под повети, и на него мешки составляли.
Из дома вышла мать и позвала завтракать.
Сидели уже круг столика посреди комнаты, как вдруг дверь одчинилися и в дом вошел Тихон, он был еще бледнее, как до сих пор, и глаза еще глубже позападали. У порога снял шапку и не проходил дальше. Вынул из кармана какой-то лист и тогда уже подошел и положил на скамье. Узнал, что едет Давид в Щербанівку, да и занес вот.
Старый Веревка сказал:
- Садись к нам завтракать, Тихоне.
Тихон поблагодарил. Но ведь и Давид взглянул на него искренне, с сочувствием, и тоже звал. А Христя підвелась и из-под скамьи вытащила стул, поставила для него, а мысника ложку для него взяла. Тогда Тихон молча положил шапку на скамье и сел к столику.
Ели какое-то время все молча, не находили, о чем говорить. Старый Шнур был похвастался, что коня он купил на ярмарке. Тихон безразлично спросил, за сколько и каких лет. Сказал старый Веревка. Но потом уже не знал больше ничего говорить, хотя все думали об одном. И мать первая, что думала, спросила:
- Может, у тебя, Тихоне, нет дома хлеба печеного? То дадим. А на завтра - хоть сама сходю, а хоть пошлю Христе и учинимо.
Тихон сказал, что о хлебе не знает он или есть, или нет Снова иметь по паузе опросила:
- А не приходила?
- Нет,- сказал Тихон и положил ложку,- не приходила, и сам ходил к ней, то не показалась и на глаза. И сундук же еще здесь.
Он говорил тихо и тяжело, словно не слова, а выворачивал камни.
- Кто его знает. Как сундуки не берет, может, еще и одумается!
Тихон мрачный и задуман сказал тихо, словно сам себе:
- Э, нет уж! Не одумается! К Упирки частит, все виворожує что-то. А там вскоре злигається с кем-то...
Давид вплоть поднял голову и положил ложку. Интересно ему, что за Упирка в них.
- Баба такая, никак ее лихоманка не хватит,- нехотя сказал отец,- знахурка. Уже не одну девку и женщину испортила. А было, что на тот свет загоняла. Живет у дочери, вдовы Векли, на том конце села. Самогонщиця Фекла, Фома-беженец у нее за апаратчика, не то приймак, не то наемник. Да и живут так: самогон и гадания. Морочат народ!
- Не говори так, старый. То баба знающа,-сказала мать,- разве как и мы пошли к ней с Мокриною за кони тогда, разве не угадала? "И не ищите, сказала, не найдете лошадей". А украли - выпало на картах - проезжие какие-то, вроде цыгане. Выпал и недалекий друг, кто выдавал им. "И повели на восход, туда и ищите",- сказала.
Отец аж раздраженно плюнул и поднялся от стола.
- Вот еще такая глупая, но и старая уже. "На восходе солнца",- передразнил он жену.- А нашли где Гордиев коня? На восход солнца? Как в Яреськах, это же совсем в другую сторону. Да ты и то знай еще, что у нее и притон тех самых конокрадов. Фома же первый. А Кушниренко, как был, и дневал, и ночевал там. И эти, наши, туда часто наведываются. Ты вот что,- обратился он к Тихона,- как к Упирки уже частит, а тебе и на глаза не показывается, плюнь да и из головы выбрось. Не стоит она, чтобы за нее и думать. Да и... детей же у вас нет.
Тихон склонился головой.
- Я уже все передумал! Не думаю уже! А на дворе, как Давид выезжал за ворота, шел задуман рядом с ним, держась за ручицю, говорил:
- Справляйся же там и возвращайся, Давид, будем до дела браться. То еще берегся, было ради кого, хотя думал, что было. А теперь - убьют, туда и дорога. А правды мы же должны добиться! Хоть не себе, может, то людям!
Давид бодрил:
- Нигде и мы не подінемось, с людьми будем! Будь здоров!
...И еще в степи за селом все думал о Тихона, и скніло сердце за него. Потом медленно - день такой ясный и солнечный, и воздух морозный терпкувате - проясніло и в мыслях. Веселіш уже думал о Тихона: "А, что там над собой крякать!" Тронул гніду веселенько вожжами - підтюпачили. Смотрел на зеленые поля, на седую вдали полосу леса вне Пслом, и воспоминания нахлынули... Завел тихо песню давнюю, бывшую партизанскую.
А возвращался поздно уже,- в шелюгах именно солнце зашло. Как будто нигде и не медлил: в райисполкоме вновь не застал председателя - уехал куда-то на торги, на почте тоже только письма в газеты, к "Голоса труда", сдал заказным. Вот в заготконторі немного. Ну, зато ехал порожняком - продал хлеб.
-Ньо, гнедая! Недалеко уже! - підтюпачили. И въехали в село, только свет посветили.
Давид выпряг лошадь. В доме слышно - стучал станок. Потом поставил в сарае ее и есть уже дал. А это прутом железным переп'яв двери и загвинчував ключом, как вдруг с огорода из-за дома выбежала фигура с полумраке и шмыгнула мимо окна. На углу остановилась, видно, Давида увидела и подошла к нему. Зинько это. Оддихалась и сказала взволнованно и шепотом:
- Давид, ой что-то неладное они задумали! Парень подался к ней, а она, хватаясь, рассказывала:
- Илько прибегал верхом, вот уже как смерклось. Матюха и ужинать покинул, сейчас же уехал. Иакова взял с собой на хутор. Илько только и успел в сенях шепнуть, что неладное что-то. Начальник милиции приехал, в Огиря сейчас, а это послали сюда за Матюхой. И кулаков-хуторян в Огиря сборище было.
Давид забеспокоился. А Зинько замолчала, а потом с мольбой:
- Давид, ну убеги куда-нибудь, хоть на эти дни! Хотя в наших, в экономии, переховайся!
Давид думал.
Нет, прятаться чего же ему? Эту ночь все равно ничего не успеют сделать. А днем тоже ничего не сделают. А за тот день он увидит. Как-как, то, может, и придется бежать из Обуховки. Не прятаться, потому что теперь у него в руках. Просто в город, в газету или к прокурору.
- Ой когда бы то же, Давид, не поздно было! - тревожилась Зинько и смотрела на него снизу, чуть запрокинув голову. А глаза против зрение - блестящие! - Я так, Давид, боюсь. Еще и Матюха с воскресенья такой сердитый вот стал, как волк. Все думаю, боюсь, а что, как прогонит? Тогда же я не буду знать, не прибегу уже.
Потом задуманные глаза отвела, а не выронила. Видит Давид, как у них две звезды упали. Может, угадал, может, нет. Но он проникся к ней около лицом и говорил горячо:
- Зинка, не надо плакать! Все будет хорошо! - Он еще вспомнил почему-то, как журавли летели, а в дворе по вечерам пленные австрийцы... Она же не забыла? Пели, бывало, журавлиной. И дядя Стах... Вспоминает она, как, бывало, он хорошо говорил, как собирались у них в доме: о революции, о будущем... Он у него, Давида, никогда мысли не идет, где он? "Не будет господина! Тут во дворе бывшие батраки сами будут жить. И будет все ваше - земля, скот, здания. И где это дом, построите еще дома, и сад насадите больше..." Когда он, Давид, и сейчас думает о коллективе, так сожалению дядя Стаха, что его нет. И Кате...
Оба задуманы.
- А ты, Зинка, будешь! И когда еще, как на фронте думал о жизни, когда в воображении становилось оно, новое и радостное, там, в економічеських сорняках, приходила ты, Зинка, из далекого прошлого. С тех житів зеленых, эти буйные звездные ночи. Ты же не забыла?
Глаза у нее мечтательные, а не суровые и не тревожные уже. Блестят против зрение. Только брови кромками вниз, как крылья утомлены. Давид долго смотрел в ее глаза: все ближе, ближе... И вдруг затаил дыхание, вздрогнул и упал в ее глаза...
А через минуту уже от ворот что-то тихо бросила Зинько, он не расслышал. Но что-то такое радостное! И побежала на огороды в ночь. Давид стоял и вслед ей не нибудь оторвется. И как уже стихло, а не хотелось в дом идти. Ночь такая же звездная и прозрачная. Хотелось, как когда-то в те ночи, как житами бровей, раскинуть широко руки, и идти куда-то, и петь всеми грудью песню молодецкую... Чтобы аж ночь слушала, чтобы слушали зари.
XXV
Илья не знал ничего. Чувствовал, что задумали что-то недоброе, что все были озабочены. Разве еще когда был такой и Даниил растрепанный и встревожен, как выбежал сам на улицу к Илька и посылал в Обухівку за Матюхой? Но что их так смутило, не знал. Запечатанного письма побоялся тогда же раскрыть, потому заметят, а сейчас жалел: что-то задумали.
Одкинувшись туловищем назад на лошади, чтобы не так трясло без седла на рыси, он все время настороженно прислушивался назад. Но только и слышно было - фыркал конь сзади и грохотала по накоченій дороге Матюшина бричка.
Ни слова еще от самой Обуховки Илько не уловил - в бричке оба молчали, и, как оглядывался, видел две блестящие крапинки сигарет в темноте.
В Ракитном, как въехали в глубокую балку, немного утих грохот колес - стишились. И впервые Матюха что-то неразборчиво спросил или сказал Гнида. Тот ответил:
- Да, именно!
Илья натянул поводья и еще больше откинулся на коне и ухо чуйніш насторожил. Снова говорил Матюха:
- Что, говорил же - не воловодься с ним! Да нет, какие-то дурацкие планы задумал! А теперь, может, такого уже натворил... Дурно Ленька не тревожился бы! Может, такое...- и дальше не слышал Илько, потому что снова слышать - стьобнули кнутом, и сзади загрохотали колеса, хоть и было еще на гору. Тронул и парень своего коня ногами и догадался: о Давиде речь шла.
До хутора уже более не стишувались. Вплоть порой Илько карьер имел пускать своего коня, когда сзади Матюшин вороной наседал. Ед вербичок с дороги на толоку съехали. Из темноты выступили черные пятна зданий: большой дом в саду с освещенными окнами, две бревенчатые амбары, длиннющая сарай и отряды. Яростно залаяли собаки и бросились к воротам.
Только с повозки спрыгнул Матюха и бросил вожжи наймитові.
- Не випрягай же, к яслям поставь! - и пошли с Иаковом в дом.
В кухне хлопотала служанка возле печи. Огириха с невесткой за столом лепили вареники - нарядными біленькими треугольничками раскладывали на сите. Что-то болтали с рыжими милиционером, который сидел в шинели на скамье.
Матюха поздоровался за руку с обеими женщинами и кивнул на одхилені дверь в столовую, мол, там? Огириха сказала, что там все и что ждут уже.
Как раздевался и вешал кожуха на вешалке у дверей в горницу, слышал - в неплотно прикрытую дверь звякают шпоры Льоньчині, а старый Жеребец тяжело и медленно, словно волами ехал, говорил:
- Через то же и религия приходит в упадок. Куда уж наш отец Євлампій годится? Старый уже. А теперь не то жизни. Надо, чтобы и в политике хорошо разбирались, потому что на самих заповедях не уедешь далеко. Но и мы же еще хорошие! Когда уже мы, хозяева, и пуд то боимся одірвати, что же кенесе уже тогда. Мы должны всем пример показывать. А уж даром кто захочет - это же и не сам он приедет, а еще и певчие, душ, пожалуй, на двадцать.
Матюха вспомнил, что в воскресенье в Обухівку автокефального попа пригласили. Вплоть похмурився.
"Здесь этой напасти никак не здихаєшся, а они о попов нашли время",- думал хмуро, вытащил из полушубка наган и положил в карман.
Зашли в комнату, их там уже ждали все. Даниил аж со стула вскочил, обрадованный. Он был растерян, и всегда нарядно причесанная "полька" была потрепана. Круг стола сидело несколько хуторян. По комнате ходил взволнованно, заложив руки в карманы галифе, начміліції - звенел шпорами. А Тягнирядно тупо смотрел под ноги ему и думал: "Хорошие сапоги в Леньки - шеврові". И думал, что у него когда-то были такие, еще как в банде Христова был. А это же в тюрьме больше двух лет - опустился совсем. Надо поправлять дела.
Матюха первый подошел к начміліції и шепотом и встревоженно спросил:
- Ну что там такое, Льонько?
Тот взглянул на него и кліпнув белыми ресницами.
- Да, брат!.. Вот узнаешь!
Бросил взгляд на Огиренка, на старого Огиря и на хуторян. Хозяин догадался и тяжело поднялся со стула и мужчинам покачал головой.
- Не будем мешать молодым. Пойдем в тот дом, люди добрые, еще поболтаем,
Все молча вышли, остались только молодые. Как захлопнулась дверь, вновь Матюха первый - нетерпеливый и смущен:
- Ну, и что же у вас там случилось такое? Сахновский подошел к столу, потрогал во френче, вытащил какой-то бумажку и сказал:
- А то случилось, что один дуралей из тюрьмы написал, а второй письмо не уничтожил. Вот и теперь понюхайте, чем оно пахнет!
Матюха и Гнида оторопели и, не моргая, смотрели на начміліції. Огиренко похмурився и покраснел, не знать, обиженный, или виноват. Подошел Тягнирядно трудно к столу. Сахновский оглянулся на дверь и рассказывал:
- На почте сегодня письмо перехватил - заказное в "Голос труда". Пишет... ну, много там много всяких пишет, а в конце о конокрадство, о фінагента.
Кто побледнел. Все затаили дыхание. А начміліції помолчал немного и заговорил дальше:
- "Прокуратуро, обрати свое внимание. А мы и матеріалець некоторое припасли: письмо одного конокрада с допру до своих товарищей". Вот и все! Хватит с вас? - грозно обвел он глазами.- Нет, друзья! Если так мы будем и в дальнейшем ушами ляпать, то незчуємось, как нас всех к черту пе-решльопають. Или думаешь,- повернулся он к Матюхи,- посмотрят на тебя, что ты партийный? Еще хуже тебе будет! А ты с ним панькаєшся!
- Да это же этот болтун! - на Якова он гневно взглянул.- Все планы у него не виспіли. И через какого гада и хочет всех в тюрьму спровадить! - Потом на Данюшу посмотрел.- И, разиня! Еще тогда говорил за это письмо. Как ты главы своей в черта не потеряешь?!
Данюша, красный и потный, вытер лицо платочком и растерянно повел плечами.
- Ну, кто знает, как оно получилось!
Да он и сейчас никак до ума не разберет - кто же его мог? Знает наверняка, что дома где-то вытряс. Потому что вечером приходила Кушніренкова женщина и принесла письмо. Данюша в пиджак положил. Днем же никуда не выходил со двора, а бросился на второе утро, именно мать собралась ехать в Обухівку, передать Матюсі хотел,- лап - нет. Думал, Илько, может, нашел. Говорил так, как найдет и не скурить,- расписка, мол, какая-то,- рубль даст.
- Дурак! "Рубль дам"! И он реготався с тебя. Думаешь, он очень в тебя благонадежный? Подай сюдв Илька!
Огиренко вышел за Ильком, но в доме его не было, послал служанку улицу за ним, чтобы сейчас же, "на носках", был.
Затем стали совещаться. Что письмо у Веревки - это "факт",- как говорил Матюха. И что его надо вырвать у него - это тоже "факт". Потому, что хоть и ликвидировать его самого, а письмо черт его знает, может, и не у него уже, может, кому и передал - разве мало их: Тихон, Которому...- как бельмо на глазу. Слышали же, может, и Данюша, и Сахновский, что у них в воскресенье было. И до сих пор еще Матюха нестямився. На всю губернию посрамили, партком уже знает, наверное. Никак нельзя и дня дольше ждать. С Иаковом они говорили - вздумали, как это сделать, чтобы и от них избавиться, а заодно и себя "ребілітірувати". А только Льоньці придется поработать.
Илья зашел.
- Звали меня? - спросил и стоял без шапки, в драном армяке у порога, подозрительно и немного встревоженно глядя на них. И не в Данила чего-спросил это, а словно слышал,- на Матюху смотрит. Тот поднялся и, словно совершенно спокойно, молча прошелся по хате у Илька. Начміліції сказал строго к наемнику:
- А подойди ближе! '
Илья нерешительно направился к столу и опять стал.
- Ты батрак! В союзе "Всеробземліс" состоїш? - спросил, чтобы спросить, начміліції, потом перевел глаза с него на Матюху, что именно за спиной у Ильи остановился, и - морг! Только парень хотел что-то ответить, как Матюшина тяжелая ладонь со всего размаха в висок его - трах! Вплоть поточився бедняга и с хлипом схватился за висок. И пока не опомнился, Матюха тогда быстро к нему лицом до самого лица и быстро спросил:
- Где письмо дев? Не ври, я знаю!
Илько весь похолонув, только горело лицо. А в голове, как молния: "Как он узнал?" И хоть был ошарашений неожиданным ударом, но почувствовал: "нельзя, никак нельзя говорить!" Так и ответил:
- Какое письмо? Я и не видел никакого письма.
- Ах ты, байстрюк! Не видел? - Матюха впился взглядом в Ильку засльозені глаза.- А Давиду кто дал? Сам мне показывал.
Илько удивлен пожал плечами: никакого Давида он не видел отродясь и не знает. Матюха думал - когда это Илько был в Обуховке за эти недели. Вспомнил - тогда же перед тем воскресеньем привозил Огириху. И сказал наугад, хоть определенным голосом:
- А как приезжал тогда, привозил мать? Думаешь, не знаю? Вы же виделись тогда с ним? Илько уже смелее:
- И я его никогда не видел. А тогда, как приезжал,- пусть люди скажут. Я просто со двора и поехал домой.- Это как сказал, подумал: "Врет, не знает! Ну, черта с два!"
Матюха весь вспыхнул.
- Да уж и не святой дух возвестил ему! Ты, видно, парень, ни у кого в руках не было, да и маніжишся. У меня ты заговориш. Где письмо? - вновь пристал к наемнику и ударил в лицо. Парень согнулся, но молчал. Втирал заскорузлой ладонью кровь и не смотрел ни на кого, а вниз.
Матюха сатанов. Окровавленное лицо хлопцеве и из глаз страх будили в нем острое чувство звериной ярости и хмельной наслаждения. Ед Ількового заюшеного лицо, от ощущения своей неограниченной силы и власти над ним ноздри раздувались в него и, казалось, жадно ловили запах теплой крови. Потом он на Тягнирядна покачал головой. Тот подошел к Илька - здоровенный против него, как вич.
- Бери его!
Матюха за этим словом вытащил из кармана наган и двинулся к двери.
- Да хоть на эти двери, а то люди там,- сказал неспокойно Огиренко. Матюха вернулся и пошел за Даниилом во вторую комнату. Тягнирядно за руку вел Илька, из комнаты через парадную дверь Огиренко выступил на крыльцо в сад.
Ночь звездная. В лицо в саду пахнуло пахом пожелтевших листьев и шаруділо листья под ногами, как вели. Илько ступал - вплоть ему странно - так легко по письме назад: мышцы напряжены, и невольно казалось - хотел опинатись, а они пругко сгибали ноги, и весь напряженный. Был в руке Тягнирядна свою шевельнул, сжал до боли, как в тисках тот. И только хмуро муркнув:
- Ну, ну, я тебя!
И сзади Матюха:
- Где здесь яма? Или на пашню веди.
Тягнирядно сказал:
- И вот за отрядами есть пильщицька яма.
Уже вели через двор возле отрядов. В отряде именно волы заборюкались - это старый подручный тех, что с ярмарки пригнали, бьет. И вспомнилось Ильку сразу, как еще сегодня навоз возил ними на ниву. И навоз - разве тогда так благоухал, как сейчас из отрядов? А от клуни с ожередів медяно пахла свежая ржаная солома. Как стерни когда-то в древности, как еще пастушком... И возле машины в это лето пахло так - носил солому. По какой-то ассоциации вспомнилось - тогда же под навесом, как терли пряжа, как же он Зинке и приказывал, чтобы никому ни словечка. Словно предчувствовал тогда, говорил и это же: "Узнают - убьют". Вплоть было больно на Зинько или на кого - и сам не знал. И вдруг бросился от мысли: "Да неужели же убьют?"
- Ну, ну! -Тягнирядно скрутил руку, вплоть хрупнула в плечи, и парень, стиснув зубы, глухо застонал. Сзади и Матюха еще подбежал и на ходе сапогом ударил - вплоть парень как не упал.
У пильщицької ямы остановились. Тягнирядно скрестил Ильку руки за спиной и крепко государств их, заломлюючи к затылку парню. Хрупнуло в плечах с невыразимой болью, и грудь болью шарпнуло, словно разрывало их. Весь согнулся, вытянув шею, лицом до самых колен. А Матюха в морду ногой.
- Чего ты гнешься? Стань как полагается! Тягнирядно дернул скрещенные и заломленные руки вниз. Илько, вплоть хлипнувши с болью, исправился.
- Вот что, ты...- начал Матюха трудно.- Только ты мне не скажешь по правде про ту письмо, так и знай: до утра загребемо тут в яме, как собаку! Уже и копна з'їдів будет стоять на завтра на сем месте. Так вот, гляди мне! Где ты дев письма?
В руке у Матюхи хрупнув наган - то он взвел курок.
- Да, дядя, товарищ председатель! Я же не знаю ничего! Матюха долго и пристально смотрел ему в лицо, а затем отошел на шаг.
- У, гад! - вырвалось у него. Слышно было, как тихо спустил курок и начал вытирать окровавленную руку о штаны.
- Ну, счастье твое, что ты не знаешь! И намотай себе - найдешь листок, не тыч свою морду, а хозяевам оддай! Брось его, Оверку, к черту! И умойся ты, сопляк, и чтобы ни гугу никому! Слышал?
На том Матюха с Тягнирядном и покинули Илька. А как зашли в дом, Сахновский скривил к Матюхи лицо, сказал недовольно:
- Ты опять, Корнюшо, глупость, видимо, какую-то врезал? Матюха обиделся.
- Никакой глупости! А допросить надо! Или как по-твоему?
Он поделился последствиями своего допроса с товарищами. Ничего не знает Илько. Ну, а что письмо у Давида, об этом не может быть и речи - ясно. Итак, к делу теперь. Что с ним делать и как? Терять и часинки нельзя. Начали над этим размышлять.
Была зашла Огириха - ужинать несла. Но зять так потурив ее, что аж на пороге споткнулась: не до ужина им теперь!
Морщили лбы и говорили много и горячо. План приняли конце Матюшин и Гнидин. План белыми нитками шит, но-пусть. Кто там доскіпуватися будет. Здесь лишь как избавиться, то избавиться, а там уже и Льоньці работа будет. Те два не очень опасны. Ну, а Веревке разве путь к шелюгів, а дальше ему пути нет. И это небарно. За эту ночь не вспіють - за вон ту обязательно надо. Не пока же его.
- Да, волынить нечего,- согласился и начміліції.- а на это время надо пристально за ним следить, чтобы не убежал. День и ночь глаз с него не спускать. А то мы сейчас сидим, а он уже, может, и отправился куда.
Матюха от самого этого предположения схватился со стула обеспокоен и сейчас же начал одеваться. И Яков. С ними и Тягнирядно ехать. Начал одеваться и начміліції.
Огиренко Илька позвал на улице, но он не отзывался. Так и пришлось самому и с рыжим милиционером запрягать лошади Льоньчині. А Матюха сам взнуздал своего, и сели втроем в бричку.
Еще крикнул что-то Сахновский от порога,- не расслышал Матюха и уже не переспросил. Дернул за вожжи - вплоть вороной храпнув и об дугу головой ударился. А тогда потянул из всех четырех и скочки вылетел в распахнутые ворота, в черную ночь.
XXVI
Мария все еще жила у сестры Лукии. После той ночи о Тихона не могла вспоминать, чтобы не вздрогнуть от обиды и от ненависти к нему. И тогда еще в воскресенье, как возвращалась с сестрой и с Нюркою домой, а Тихон догнал,- только сверкнула на него гневно глазами, но и словом до него не обозвался. И в избе-читальне тогда - знает один лишь Лукия, то смех был у нее и веселье. Так никто же не видел тех синяков у нее на спине, на груди. И только Лукия видела потом, как пришла домой,- упала на пол ничком Мария и рыдала, как еще никогда, пожалуй. До самого вечера. И света не светили в тот вечер.
Лукия радовала сестру. Говорила, что жизнь их еще решат, что - либо мужчины не били в юности? - и прогоняли, а потом отойдет, соскучится - сам еще и просить придет.
Мария вплоть стонала тогда:
- А, Лукіє! Разве же я!..
Была полночь в доме, и не видела Лукия лицо сестры, как и свела его от подушки. По голосу слышала только всю ту печаль и одчай Марии, и по голосу знала, что глаза заплаканные и скорбные в нее. Говорила тогда, ломая руки:
- Лукіє, ты пойми: пришли вдвоем, словно ничего не произошло. Был и взглянул, и враз и отвел глаза. И потом, как говорил он из-за стола, глаз не сводила с него, а он хоть бы раз взглянул. Для кого же я ушла? Для кого синяки забыла и смеялась?
Лукия поняла ее, почему-то обрадовалась словно.
- Ой какая же ты дурочка, Мария,- ласково журила и гладила рукой по голове,- чего же ты раньше не сказала мне, не призналась сразу? И не плакала бы это ты! Разве я не видела, Давид был тогда, не знаю, чего такой был? Пришедшие вместе с Тихоном - ну, что же тут такого? Не только женщины хитры, а хитрыми и мужчины бывают. Вот посмотришь - все будет хорошо!
Она долго говорила с сестрой, радовала ее, рассказывала случаи, подобные этому, что она знала их. И даже о своем что-то покойника юности рассказала. А о Давида - правда: куда Тихонове к нему. И, может, и умрет вскоре. А нет - и так Давид возьмет. Но надо время выждать. Так все же - товарищи они с Тихоном и за одним делом идут, так сейчас откровенно не осмелится. Можно будет пока и тихонько любить друг друга. Или к ним придет когда вечером...
По паузе задумана говорила еще Лукия:
- Кто его знает. И Тихон - смотреть на него, то разве до весны дотянет. Хата же новая - вдвоем же мазали, и хозяйство сполна. Если бы умер, прости господи, лучше бы было. Ну, а кто же его знает?
В тот же вечер были с Марией в бабы Упирки. На картах выпало: "Ранней дорогой - радость. Думает о ней трефовый какой-то, и есть у него враг - червовый король. Плохо думает, и вот - гроб выпала". На червового короля бросила баба Упирка: "Болезнь. Ну, а ничего, поправится. Казенный дом, словно тюрьма, что ли, ранней дорогой рипав. Какой-то обман".
Мария жадно, не сводя глаз, смотрела в сухое, поморщене лицо столетней старухи, на ее запавший беззубый рот - как она, шамкая, выпускала слова. И каждое слово, как птица, женщине в сердце задевали крыльями. Еще упоминалось невольно, как тогда когда Лукии, еще в германскую войну, гадала Упирка и угадала же, что убит ее мужа. И еще кому не гадала - все угадывала. Вот о лошади - рассказывают же, что угадала: одну - найдут в ярмарке на восход солнца, а тех, хоть пусть ищут, хоть не ищут - на картах выпало: пропали. Поэтому и жадно ловила женщина каждое слово, и каждое слово было такое вещее и значительное. И все - словно в душе побывала в Марии - угадала.
Думала: тюрьма? Может, с Ним что-нибудь сделают. То бледнела, то заливало лицо кровью.
А на утро Фекла, дочь бабья, вдова, бывшая красавица и "скусителька", как говорили о ней обуховские женщины, а теперь - самогонщиця, шептала женщины:
- И дура будешь, как с ним ты не зійдешся! Давид хороший же и... от этого сразу ребенок будет,- смеялась и говорила ей тихо похабные слова, вплоть Мария покраснела.- Я вижу! Мне ты поверь!
И говорила еще - а! что там говорить. Жить раз, и молодость - одна, не успеет оглянуться, как уже седина в волосах, как и у нее.
Эх, что, если бы ей это, Веклі, такое счастье случалось, как она была молодой! Не посмотрела бы! Стоит на дороге - сойди! А нет - турнула бы!
Из хижины от аппарата Хома, приймак Веклин - беженец, тоже, знать, к карт прислушивается.
- От такого всего жди! Тюрьма недурное выпадает на картах зря не выпадет. Ну .что же-Марию тогда замуж оддамо за трефового. Ох и повеселимся же!
...Была и на второй день Мария у бабы Упирки. И вчера вечером допоздна. Когда-то Яков с Тягнирядном пришли, а еще же сидела. Как домой вернулась, Лукия уже спать легла.
А сегодня это пряла Мария, задуманная и встревожена. И все ей почему-то рвалась нить. С Лукією почти совсем не разговаривали. И пробовала, но сестра отвечала ей с трудом и иногда невпопад. Про вчерашний вечер не рассказывала совсем.
Только все думала что-то над гребнем и все конца искала в шпульке.
Вечером Лукіїна девка Онысько пришла из магазина - не было керосина на вечер, то ходила. Рассказывала, что людей много в кооперативе. Говорил Яков, что материя подорожает. Набирал их Филька и тот второй, женат, на костюмы себе самого дорогого. И Фекла набрала себе и Нюрці. Был и Давид с Тихоном, с людьми там. Говорил - ложь, не подорожает. И как зрізались были с Гнидой. И Тихон потом встрял, а Яков на него: "Чья бы мычала, а уже бы твоя молчала. Под суд тебя надо - женщину вон как свою побил! Скитается в чужом доме. А ты, как тот барон,- вторую уже, наверное, ищешь. Безвинно избил женщину. Пусть он и Давид скажет. Что какой-то дурак запер",- говорил, что просила будто Мария и его, Иакова, чтобы свести с мужем. И он советовал позивати, а не мириться.
- А что же Тихон? - вплоть затаила дыхание Мария.
- Тихон Молчал.
И вспомнилось почему-то опять Марии, вчера - ночью - сбегал Яков куда-то и принес... И может же такое случиться, как нарочно: когда еще девкой, как с Тихоном встретились, было у нее на кофточке праздничной вот на сером поле цветочки розовые с зелененькими листочками...
Лукия первая по длинной молчании сказала:
- Да и правда - пока же его? Надо забрать сундук, а тогда уже или в суд, или куда.
Мария старательно тянула нитку из вить. Уже смеркалось, в доме. И сказала она, не боясь, что на лицо глянуть, а все же почему-то взволнованно:
- Это все глупости! И что мы вот говорили с тобой, Лукіє... Тихона я не покину! Сегодня пойду!
Те две аж опешили. Но ни одна почему-то не нашла ничего сказать. Только уже позже Лукия задумано сказала:
- Оно и Тихон мужчина ничего. Прожила два года. И на картах выпало, что хоть и больной, а выздоровеет.
Тогда Мария встала из-за прялки и начала собираться домой. Но пошла позднее, как никого в доме не было: Лукия к коровы пошла, а Онисько-по топливо.
Напялила сестрину Мария платок большую клетчатую, в сенях в кошеле взяла свой узелок спрятан, небольшой, под платок и вышла взволнованная. И Лукии в отряд забыла позвать, что идет она. Но и сама увидела и спросила, куда она.
-А иду же! - и не осмотрелась, и ни слова больше не сказала.
Пошла глухими улицами низом вне левадами - чтобы хоть люди не видели и не смеялись: идет избитая, некликана к мужу. Против своего двора свернула с улицы и через леваду взошла на свой огород. Увидела - топилось в доме. Аж остановилась была и не знала, что же ей делать: это кто-то из чужих есть. Но, поколебавшись, робко двинулась к дому.
В доме светилось, уже видны в переднічне окно - огонь в печи полыхал. Из людей никого не видно, и голосов не слышно. Двері стояли одчинені.
Мария неслышное, как тень, под стеной прокралась и шмыгнула в сени. А ей сердце так застучало, вплоть рукой грудь и сжала мгновение не знала, что же ей теперь. Мгновение такая тяжелая и длинная. В конце языков вздрогнула - положила платок в горошек зачем-тоже на кошель. Потом оддихалась, словно на гору бежала она, а не шла, крадучись, на цыпочках, и одчинила двери.
Тихон с засученными рукавами по локоть что-то месил в корыте на скамье. Как только скрипнула дверь, стал и повернул голову, да так и остолбенел. От порога Мария ступила шаг и сейчас словно угрузла в пол. Только смотрела, бледная, глубокими впадинами глаз. А потом ступил еще шаг и взволнованно, словно шутя, и добро к Тихону:
- Ах ты, готовлю несчастный этакий!
Тихон услышал в ее голосе и грусть, и печаль, и радость. А покрасневшее лицо к нему с болезненной улыбкой.
- Ну где-ибо ты взялась?!
Выдержка в тесте руки из корыта. На нее радостный смотрит. Руки в тесте,- а то бы схватил, такую милую и такую ждану и нежданную.
- Помой вон хоть в чугунке,- сказала Мария и уже засучила рукава. Вдруг вспомнила что-то, одкотила рукава. Крутнулась по дому. Прялка так и стояла, не вынесенная из дома. Мария словно обрадовалась ей, быстро подошла к ней, покрутила и с улыбкой некрасивым, искусственным осмотрелась к мужу.
- А я думала, что ты уже и прялку мою выбросил. Тихона смех тот аж от чугунка свел. Он пристально посмотрел на женщину, и ему сожалению. Разве он не знает, что не смех у нее. Еще и не говорили они, еще думает, что он до сих пор так о ней думает. А женщина уже и шпульку сняла, смотрела - так и не допряла. Потом порывисто шпульку на коробку и поставила снова крутнулась и языков вот только вспомнила:
- Ишь, пока это обута, мичок надо снять с чердака.- Она уже на пороге. А вслед Тихон:
- Там же лестница не стоит как следует, упадешь. Вот я подержу.- Но Мария поспешно:
- И такое, чего бы я упала? Сколько лазил! - А все не шла почему-то сказала,- он лучше топлива пусть побежит и внесет быстренько. И ждала, пока Тихон оделся и вместе и вышли из дома.
И когда вернулся Тихон, не было еще Марии в доме. Он возле шестка бросил вязанку соломы, а носилки вынес в сени. Прислушался на чердак - не слышно ничего. Тогда вспомнил сразу, какая чудная Мария сегодня и необычная. Страшная Догадка сверкнула в голове... "Еще и веревка именно на балке, где сало висело". Он быстро подошел к лестнице и позвал на чердак:
- Мария!
Тишина. Быстро по лестнице Тихон, а с чердака вдруг голос сердито, как то не Марии.
- Ну, чего ты лезешь! Чего ты орешь? На вот вить.
Тихон молча взял вить в нее и слез вниз. Вплоть ізніяковів и за догадку эту свою дурацкую - и такое же взбредет в голову! - и за ее грубое "чего ты лезешь?". Подержав лестницу еще, как слезала, а тогда в доме бросил на скамье вить. Мария что-то пристально рассматривала,- вплоть до лампы подошла, похвалила-таки посконь свою нарочно громко, чтобы и муж слышал. Но и это все как-то словно заученное говорила. Потом положила в пічурку их и уже в тот вечер за них не вспоминала и прясть не села.
Возилась с тестом долго. Тихон галушки был себе замесил. Привела их к делу. Потом поступила на хлеб на завтра, пораньше. Тихон на скамье сидел и не сводил с нее глаз. И рассказал все он ей. Винився и клялся, что в дальнейшем, когда хоть пальцем тронет ее,- руку себе одрубає.
Мария склонилась над дежой и не смотрела на него. Рассказывал, что он - разве же знал этакое! Уже как Давид пришел и рассказал, как было. Это сильнее Марию интересовало. Вплоть была что-то спросила у Тихона. И как тот ответил, услышала горячо в груди: "Он не сказал всего Тихонове, целовала, что нападалась на него, промолчал". Обрадовалась Мария, и не того, что Тихон не узнал о том, а от того, что Давид промолчал. И дальше уже, хоть слушала мужа, не слышала, потому что вся была где-то в другом мире, где была она и еще кто-то, а Тихона не было.
И после ужина не села прясть Мария. Тихон восходил еще к лошади овса ему засыпал. А в дом внес платок в горошек и положил на столе ее молча. И был уже, пока и спать легли, мрачный и виновато-ласковый к Марии. Даже и лег как-то робко рядом с ней.
Как закурил и стал кашлять, смотрела широко раскрытыми глазами в темноту и думала о картах бабьи Упирчині. Выпало, что и больной, и выздоровеет. И тюрьма выпала... На этом дольше Мария и вертелась, словно в зачарованім кругу. Все же спустя было, а сначала же выпало. И как выпало, еще же тогда ничего не было, и в мыслях не возлагала. И видишь - раз выпало на картах - есть. Значит, правда. И то все - "сердце успокаивают трефовый" - правда.
Но что сейчас у женщины с сердцем, что его терзает, как когтями,- в кровь? И плакала в ту ночь, отвернувшись к стене и подавляя рыдания. Но это была глухая ночь, как Тихон спал, может. И то уже, может, проснулся от ее хлипання. Рукой провел, как и в ту ночь, по лицу в слезах и схватился вдруг до нее встревоженный.
Приходился, спрашивал, чего она плачет. А как она скажет? Разве она знает? Только еще сильнее плакала и под ласками его сама ласкала его: гладила рукой голову, брала его руку и прикладывала к себе глаз, лицо его прижималась, своим заплаканным и мокрым от слез.
XXVII
На утро, как только Тихон открыл глаза, Мария уже хлопотала в доме. На столе блимала-лампа догорала,- что и был вчера в кооперативе, а керосина забыл взять. За окнами уже светало. А в печи, видно, топилось, потому что на скамье против печи в кадке месит Мария, а на ней красные пятна меняться от пламени печи.
Как увидела Тихона, тот поднялся, первое, что бросилось в глаза Марии,- грязная и драна рубашка на нем. В ту же субботу не принимал он, и до сих пор в той, что на работе был. Она покинула бочку и одной рукой - Вторая же в тесте - долго рылась в сундуке.
Вынула новую белую рубашку, кальсоны и положила на сундуке.
- Возьми рубашку. Тихоне,- сказала грустно, взглянув на него, и вновь стала месить, а потом лепить хлібиння. Тихон переодевался у пола и с Марии глаз не сводил. Вздумал о плач ее ночью: какая-то она странная ему после ночи, словно очень побледнела и запали ей глаза. А хлеб тот месила, к печи доглядалася хватаясь, так как Тихон в дорогу куда рядился, а хлеба в доме не было, и спешила. Так и показалось на мгновение Тихонове. И в будни рубашку белую берет.
Не было пуговице у воротника. Тихон сказал женщине. Но ей никогда. Вот только хлеб в печь посаджає.
- Ну, и не спішка,- махнул рукой Тихон, надевая полушубок, и вышел к лошади наведаться.
Розвиднялося. Где-то за церковью, на том краю деревни, насиловали собаки, и слышно было в тихом воздухе далекий и глухой гул голосов, а иногда из него вырывались крики. Вплоть до ворот Тихон подошел и встал, прислушался. Бежали по улице люди.
- Не слышал, Тихоне, что оно?
- Не слышал.
А через улицу, от колодца, Книшева невестка с ведрами:
- Милиция проскакала. Ходят по селу, трясут самогон, пожалуй.
- Такой бы крик ото был?!- кто-то из группы бросил на ходу.
А Тихон не пошел. Какое это чудо - шум в Обуховке. Может, обібрано кого-то, может, кто-то голову проломил кому-то спьяну. Милиция раз проскакала, чего же туда уже и бежать. Он бросил есть лошади и корове,