Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > Г > Головко Андрей > Сорняк - электронный текст

Сорняк - Андрей Головко

(вы находитесь на 8 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8


И пришла зима, и прошлая - аж весной Давид Веревка возвращался из города в Обухівку.
Поезд прибыл на станцию заранее - в полдень, но по розгаслій дороге идти было трудно; версту по версте месил ногами Давид, на каждом шагу проваливаясь в талом снегу; шел; шел - уже и солнце садилось, а он еще только доходил до бывшей Ганівської экономии. До слободы еще оставалось верст десять. Однако хоть поздно, а был бы таки дома сегодня - еще донесли бы ноги, и, следовательно, лишь виткнулась из-за сада ковалева домишко, такая радость тронула парня - сразу почувствовал, что дальше не пойдет. Пожалуй, незачем спешить. Да еще в темноте по такой дороге. И еще... это же и она, уже соскучилась, наверное. Вспомнил, как писала в последнем письме: ведь с тех пор, как узнала, что скоро выйдет из больницы, и с тех пор каждый день как глаз не видивить. Вечером за плотину, бывает, выйдет - не маячит по дороге со станции. "Стою, стою под ивами бывает, а тебя, дорогой, нет и нет",- писала.
Вплоть ускорил движение Давид. Недалеко уже. Даже уже слышать почечный дух от ив более прудом. Гин которых двое осталось, а тогда свернуть с пути, перейти плотину и в дом так - рип: "здравствуйте только вам, люди добрые". Он даже руку поднял к голове и будто хотел снять шапку, и только сбил на затылок и вздохнул глубоко на все грудь.
Да, хорошая-таки штука жизнь. Вот так идти по грузькій весенней дороге - обвіяний молодым духом невыносимой талого снега, и земли, и ивовых почек. Хорошее! А что путает ноги усталость и чавкает в драных сапогах - зря: вот и отдохнет, и портянки просушить. О, ба! Впереди в темноте блеснул огонек (видно, в хибарке свет засветилось). Хорошее!
И вдруг будто споткнулся на какой-то мысли. Вплоть нахмурил брови и стиснул челюсти. Да и то всилу-силу переступил. И как осталась уже позади, не мог еще и тогда, чтобы не оглянуться на нее. А так, тогда в шелюгах, если бы не подоспели... Аж не верится, что это было. Да и всю жизнь тогда в Обуховке - не верится, что это была действительность, а не привиділось в тяжелом маячному сне. И то в нем, в причудливом мире призраков - он, Давид, трясся, как в лихорадке, говорил посмаглими губами и дрался, со стоном, чтобы проснуться - прорваться в действительность. А его... обратно на аркане.
Это же именно тут догнали были тогда. Ой, гады, били как. А потом, как скотину, взяли на веревку, а другой конец Тягнирядно бросил петлю коню на шею и - айда. Вот вспомнил Давид - аж загорелись разбереженные воспоминанием ноги, разбитые, в крови: тащили на аркане по мерзлой ухабах. Еще благодарить коню, что не разнес костей: как не погонял его Тягнирядно, а он что сорвется и станет, глаза косит назад, храпит и цапує. Пока-то всадник сорвет его вновь, а Давид и одсапне тем временем. Однако как в село уже добрались, всилу-силу волочил ноги. Да и ноги не были: в целых сапогах выходил из дома, а то уже сами голенища болтались на ногах, а голые ступни - именно куски мяса. И так просто к сельсовету.
А потом - погреб в раймилиции, допросы и тальника... Если бы не подоспели были тогда, уже никогда из того сна и не проснулся. И как-то они пришлись именно тогда. Теплыми пальцами коснулась в век и одкрила их. И на звездном фоне увидел Давид ее, Зіньчине, измученное и зраділе лицо. Вот и все, чем вспыхнул ему новый мир после долгого забвения и снова погас. Потом очнулся в ковалевій хибарке. И она, Зинько, таки у него. Рассказала, как одбили его; на руках пронесли ребята до хуторка, а там Савка подводу у тети достал и вот во двор уже рассветом привезли исподтишка. "Здесь не страшно уже",- ублажала. А сама и в доме не сидела. Уже потом призналась, что сама очень боялась и стоила на улице весь день не принесет их сюда бедствия час, чтобы хоть увидеть издалека и чтобы в погреб, на чердаке Давида спрятать. Но их не было. А ночью приехали лошадьми Гордом Чумак из Півненком (Илько загадал). Рассказывали, что на селе такой переполох - и начміліції приехал. Трясут всюду. Когда бы еще и сюда не догадались. Скорей схватили Давида на подводу и на станцию. (Поезд в полночь).
Э-эх, и не вспоминать. Точка. Вот идет, а впереди - новая жизнь... Именно, Давид: новая жизнь!
Вплоть сбросил шапку и шел так простоволосой. Так и в хату порог переступил - шапка в руках, и - "здоровые были".
Что уже рады были ему все - не знали, где посадить, с чего начать расспрашивать и из чего о своих новостях рассказывать. Степан был дома. (Еще в больницу Зинько писала, вернулся он из Красной Армии). Был дома и дядя Клим,- вся "ганівська община" была в сборе, хоть и заседание делать. "Какой там первый пункт у нас?" - веселый старый коваль. "И который - он хоть и с этого начать (дядя Клим) - дерево же возим". Писал Которым и в больницу об этом. Ну, и так вообще - то жизнь теперь - советское жизни. Выборы это только закончились: Гордом Чумак головой, и в члены сельсовета провели все своих людей. Вот и Степан в членах теперь. Эти наладят жизнь. Да и в районе же - и председатель райвику второй, и секретарь райпарткому другой, а Миронова и из партии выбросили. Ну, и дома в старых все в порядке - Зинько вот была как-то на слободе. "Христе просватали",- обмолвилась Зинько и зчервоніла вдруг: "Кому что, а тебе сватовство". И от продналога уволили, якобы наложен неправильно было. Папа уже знать, которая была правильность. И спросил дядя Клим, что за них слышать. Давид рассказал, что перед отъездом заходил к прокурору - расследование уже закончено, а это на воскресенье через неделю - именно в Щербанівці ярмарка - и суд им будет: уедет сессия губ-суда в Щербанівку. Он-потому как! Вот так новость. Задиркали мужчины папиросной бумагой, закадили. "Ну, и цур им, не против ночи их вспоминать,- сплюнул коваль,- есть, и кроме них, о чем поговорить".
И все-таки было о чем.
И за ужином, и поужинав,- обсівшись возле шестка, чтобы курить в печь, болтали допоздна мужчины о сем, о том. Уже и ковалиха и Климова женщина с детьми легли на полу. Сама Зинько не укладывалась спать: все надеялась, что, может же, попадет часок, чтобы украдкой хоть прикоснуться к нему. И потеряла надежду. Аж расстроилась и губенята немножко надула. Еще хоть таки немного согнала злость на всех: прогнала от шестка (или им места в доме лучшего нет?) - соломы ей надо. Постелила потом мужчинам судьбы всем вповалку, головами к ряды, тогда и себе бросила дерюгу и подущину на скамью и легла. Но не спала, все ждала. И уже поздно за полночь (пропел петух), как погасили свет и легли мужчины и именно с краю Давид,- долго держалась, да и ни-таки,- тихо-тихо крадучись в темноте, чтобы не шерхнути, опустила руку со скамейки и - наткнулась на его протянутую руку. Хап - и вплелись пальцами друг в друга. Потом и уснули оба так - не размыкая рук.
А на утро Давид встал, едва рассвело, и сразу же собрался уходить. Не пускали. Ковалиха будто что-то услышала матернім сердцем, припадала к нему, как к сыну: "да И позавтракал бы, чем натощак идти, а, мо, боится объесться?" - "А, такое! - только рукой махнул Давид, улыбаясь.- Не в том дело: пока підмерзло вот, идти будет легче". Да и попрощался. Зинько и накинула себе кафтан на плечи - провела за порог, а потом, незаметно так, и через двор аж за сад. Может, и дальше, и Давид сам виноват. Прижал ее к себе, заглянул счастлив в глаза ей и не то в шутку, не то на самом деле: "А может, ты, Зіню, и не возвращалась?" Девушка зашарілась и так и прикипела к нему. А вдруг одкинулась и развела руки: "Так, босая, в опорках?" Давид спросил: "И ты, девушка, с умом? Беги, беги, прямо на печь". И сам двинулся прочь. Потом, оглянувшись, увидел, что она стоит,- крикнул, еще и обругал на нее рукой.
В Обухівку Давид пришел заранее - именно школьники собирались в школу. Село жило. Дружно курились трубы домов, скрипели журавли у колодцев, ревел скот по дворам, и в морозном воздухе звонко, слышались человеческие голоса. А сквозь все, как удары здорового равного пульса, паровая мельница в берегу. Мелем,- значит.
Мимо Матюшин двор как проходил - глянул с интересом. Пусто на дворе, уныло стоят здания, а хата даже с заколоченными ставнями. (Хвасталась Зинько, что переехала Матюшиха к отцу на хутор). Перевел глаза Давид на узорные ворота и не мог, чтобы не улыбнуться: "А что - чирва масть? Правда, не всегда и чирва - козырь!" Преминул Півненків двор. У Марии в доме топилось.! И вдруг сжалось сердце - Тихона вспомнил. Не выдержал, бедняга, умер в тюрьме. Который сожалению. Вот бы шел, а он бы возле загона: "Здоров, Тихоне!" - "Здравствуй", и подошел бы к забору - парень. Із'їли, подлецы! И так уже до самого дома не развеялся тихая грусть. Уже в доме забылось немного в радостной встречи. Сами женщины были дома - мать и Христя с Докійкою. "А мужчины,- весело рассказывала Кристина,- один в школу пошел, а отец - к мельницам.
- От каведе же приставлен,- добавила мать важно,- теперь же и мы, сынок, люди. Да и не удержалась старая: веки задрожали в нее, и слезы выступили на глазах. Однако и сквозь слезы не помутилось их невиданно прозрачная синь. Вот будто впервые в жизни увидел Давид, что у матери глаза синие. Смахнула рукой слезы с ресниц иметь и уже веселенько к сыну с лаской: - видимому, зморився и голодный. Давид сказал, что підночував в хуторе, но легли поздно, то голова мутная чуть - позавтракав, хоть и задрімає на часок. Однако не пришлось: как только сел завтракать - Каким прибежал (услышал, что вернулся).
- Го-го! - Здоровались, смеялись, как дети малые. Далее: "Ну, и как, и завтракай быстренько". Не дал и поесть парню ладно. Вплоть рассердилась Мотузчиха, а Якимове смех:
- Не хлебом единым жив будет человек, тетя Марина. И после больницы много и есть низзя. Айда! - И выбежали из дома.
Так и вкрутило в себя Давида жизни обуховское, с первого же дня. Еще первого дня был бы за гостя - разглядывал (когда же куда глазом не бросит, да и новая новость). Из сельсовета в КНС, в мельницу, в "Якимову канцелярию" (Которым и заведующий избой-читальней, и секретарь коллектива "Победа"). Всех обошел, со всеми повидался, набалакався.
А уже второго дня возил лес с другими на поселок, возился по хозяйству, на общественной работе (именно к землеустройства готовились, со дня на день ждали в село землемеров). Никогда в порядке и оглянуться. То и не удивительно, что не заметил Давид, как и подошло число этакое: пришла с РВК до сельсовета оповістка, что в воскресенье этакого числа в селе Щербанівці выездная сессия губсуду будет рассматривать дело "Матюшиної банды" и чтобы об этом как можно шире оповестить население. Вместе с этим и повестки были получены на Давида и еще на многих обухівців: явиться по свидетелей в суд на тогда же. Сегодня получено это, а завтра и воскресенье. И именно в Щербанівці ярмарка.
Или когда и был такой наезд в Щербанівці, как под этот ярмарка. Весь выгон - ярмарковище - был запружен повозками, аж туда за мельницы. Обуховке как приехали, то уже нормально негде было и стать. С трудом пробились на этот край. Но и сюда под самые плетни разлился ярмарка и даже в улицу выплеснулись телеги. Пожалуй, хоть и себе в улице становиться. И Каким возразил: мол, или же лучших мест не заслужили, что будем в проходе жаться. Он спрыгнул с повозки и скрылся в толпе, а вскоре вернулся "из разведки" вдвоем со Степаном ковалевим. Нашел место.
Возле почты обратили в руины бывшего имения и между пнями и грудами кирпича добрались до амбара. Тут за гамазеєм в уюте и расположились.
Повипрягали лошади, связали к телегам. С телег повыходили женщины, заметляли юбками, отряхиваясь,- как гуси на берегу из воды. Все по-праздничному повбирані совета такого дня, румяные на морозе. От телеги неподалеку дядя Клим узнал обухівців - подошел с хуторянами сюда. И Зинько где не взялась - уже с девушками, к мужчинам только "здравствуйте!" бросила, а Давида задела острым взглядом. Тем временем Степан рассказывал, что еще вчера прибыл в Щербанівку, и суд все сполна, и арестованных пригнали. А вот только с сельбуду,- не начиналось еще: на восемь часов назначено.
- Підождемо,- говорил дядя Гордей,- больше ждали. В уюте от ветра под гамазеєм сели, стали закуривать. Женщины собрались на ярмарку пойти пока что, уже и снялись были, и вдруг півнівська женщина вскрикнула удивленно - и к девушкам:
-Девушки, смотри!
Все оглянулись и так стояли удивленно глазами на толпу. Что-то, видно, случилось. Люди, до сих пор группами стояли себе возле повозок, заметушились; кое-кто взобрался на телегу, и все смотрели ген в ту сторону на дом раймилиции. Приподнялись и обуховке. А моторная Христя Мотузчина аж на телегу зіп'ялась и вдруг взволнованно крикнула:
- Да взгляните же. Ведут!
Все так и кинулись. Кто на пенек, на кучу кирпича, на колесо или на полудрабок вылез - и все туда глазами через головы толпы. Действительно повели. Со двора раймилиции через двор между рядами телег тихо продвигалась окруженная стражей толпа заключенных. Таки не очень близко, порядке и не распознать каждого. Двое в шинелях - видно, Сахновский и рыжий милиционер. Тягнирядна знать - от всех на целую голову выше; и, вероятно, по мохнатой шапке Матюху познать, а других и никак. Но, видно, там все до одного. Вон сколько их. Как на зверей, толпится народ вдоль дороги, сразу же вслед за толпой микаючись в поход. И так валом валили с ней к сельбуду.
Целый день длился суд. И весь день у сельбуду толчея, а на крыльце и в дверях - пробка. Так весь день надворные дверь в зал и не закрывались. А на крыльце как рой повис шапкой,- люди, кому не удалось пробраться внутрь. Хоть слово, может, какое-то упадет-таки и сюда через порог.
Иногда изнутри на свежий воздух вылезал упрілий, в розстебнутім кожухе, один из слабогрудых, что уже ней мог сидеть более в духоте. Только со ступеней, как уже обступят его, расспрашивая, и уже хотя бы и хотел вырваться - зря. Пока новый кто-то вылезет еще. Тогда сами покинут, как перечитану газету, и хватают свежее, дальше число.
Так у сельбуду. Но и на ярмарке сегодня весь день только и разговоров было, что о суде. Потом, когда день уже потемнел, засветилось по домам свет, сложили палатки,- уже и роз'їздитися бы (некоторые же и уезжал, но большинство и не уходили), там-там между телегами на ярмарковищі стали заниматься очага (ладно, что кладбище вблизи с крестами). Видно, положили себе дождаться конца хоть бы и всю ночь.
А суд и затянулся: только в полночь истек рассмотрение дела, затем целых пять часов длилась судебная совещание. И всю ночь не спала Щербанивка, не тушили света, на площади горели костры и тихим ропотом бродил лагерь, как запущена дрожжами опара.
И вот вдруг уже на рассвете снова поднялся шум возле сельбуду. Бросались люди из домов, от очагов на площади, но к сельбуду не протолпиться - толпа этакий. И в клекоті голосов трудно что-то понять. До расстрела трех, а кого же именно? А других же как? И чего еще ждут, не расходятся?
В боковые двери, что ход за сцену, вдруг выхватились двое охранников - розступись, и пробили в толпе проход на улицу к подвод, что стояли наготове. Потом вслед за ними вывели трех. Найпередніший Сахновский - очень бледный, с темными пятнами глаз и будто безротий (так стиснутые губы), но шел необыкновенно ровно, как будто ничего не замечая вокруг. Вслед за ним шел Матюха - поникший и сгорбленный в своей мохнатой шапке; он как-то неуверенно ступал ногами, словно не просто шел, а пытаясь обязательно попадать ногами в протоптанные следы Сахновского. Сзади Тягнирядно - неуклюжий и какой-то уродливый: уходя в проходе, он то подмигивал глупо не знать кому в толпе, то делано равнодушно спльовував сквозь зубы, а в конце остановился, уперся, как вол, и должны были вести к подводы силой, а он бился в руках и хрипло рычал отвратительную брань. Порозсаджували на подводах их, на каждое село по двое часовых, и двинулись.
Вскоре вывели и других осужденных: Огир Даниил, Кушниренко, Гниденки оба - Яков и Филипп, рыжий милиционер, Книшенко, Губарь Хома и Фекла-самогонщиця.
Одну только Марию Кожушну осужден на три года условно и из-под стражи освободили.
Этих провели во двор раймилиции - пешком этапом, потом одпровадять в город - в тюрьму.
Теперь и народ повалил ед сельбуду шумным толпами, и через несколько минут весь майдан стал как разрытый муравейник.
Возле амбара обуховке запрягали лошадей, весело перекликаясь от повозок. А Гордей подгонял своих: ну-ну, ребята. Мол, такой утро не упустить бы: підмерзло красиво, можно бы и за деревом на хутор смотаться.
- Есть, дядя Гордею,- крикнул Которым, сплигнувши на телегу. В Півненка женщины никак не усядутся. А кто-то уже тронулся. Давид и себе подобрал вожжи и садиться, а возле телеги Зинько никак не добалакає с девушками; уже и Степан кричит, чтобы идти.
- Садись, Зинка,- Давид к ней.
- Не по дороге же,- ясно, наивно девушка взглянула на него.
- Ой, по дороге,- прищурился Давид и улыбнулся! тепло, любовно. Зинько взволнованно задышала, лицо у нее загорелось сразу, и глаза стали ясные и синие. Только и сказала растерянно:
- Да хоть бы я была дома предупредила!
А Давид под локоть ее, девушки со смехом за руки - прыг, и на телеге уже девушка. Двинулись.
Пока на путь уехали, и пришлось прекращать, и слезать и группой стаскивать с дороги повозки,- попохмуривсь Гордом на телеге: когда бы это дома уже быть об этой поре. Наконец выбились-таки на дорогу. Сначала ехали тихо, но не утерпел Давид - крикнул Якимове: эй, эй, а пусть только трогают! Крикнул и Каким-то - эхом покатился гук вперед по дороге. Сперва где-то далеко впереди загрохотало, потом ближе, ближе.
Ударил вожжами по лошадях Давид. И сейчас из всех восьми копыт лошади рванули и гаркнули колеса. Холодные скалочки мерзлой дороги, как дробью, ударили в лицо, осыпали всего. И дядя Гордей - вплоть заслонил глаза рукой, улыбается в бороду. И сзади девушки залились смехом. Оглянулся и Давид - осыпало и их. Упала каждая лицом в ладони, что-то кричит Зинько - не слышно ничего. Только видит Давид - из-под ладони в ней смеются к нему ее глаза, радостные, синие. Что-то крикнул в нее Давид, сам не слыша своего голоса, и еще ударил по коням. И уже не оглядывался, не слышал, не видел ничего. А только и слышал, как под колесами - и спереди, и сзади, под множеством копыт и колес, словно туго нап'ята струна, дорога звенела в утреннюю даль.
1926