Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > Г > Головко Андрей > Пилипко - электронный текст

Пилипко - Андрей Головко

АНДРЕЙ ГОЛОВКО
ПИЛИПКО

Рассказы

У него глаза как васильки во ржи. А над ними из-под драного картузика волосы - белокурыми ржаными колосьями. Это - Пилипко. А еще - распашонка, штанишки на нем с семерки, залатанные-залатанные. Потому - бедняки. И хата ген за плетнем развалившимся такая же полатана и убог. А за ней к левады - клочок огорода - кусты ступить негде... Это так было, так есть. И есть еще где-то в степи кусок "панской" земли (как революция стала - из комитета дали), и на ней сейчас волнуется рожь и пшеницы яровой полоска. Колосочками тихо так: ш... ш... А жать то же придется? Идет гражданская война. В округе гайдамаки и немцы насилуют, все отбирают обратно, на старое возвращают... Вот и к ним в Михнівку сегодня вступили. Пилипко с мальчишками-пастухами видел все с холма, где пасли. Сначала - ген-ген на пути поднялась пыль. Присмотрелись - солдаты, валка за колонной. Деревня в долине молчало. И вдруг забовкав тревогу звон, и бахнул выстрел под ивами, второй, еще... Заклокотали. Валка тогда рассыпалась по степи и сунула цепь за цепью все ближе, ближе... Иногда где на пригорке залегали в житі. й четко тогда строчили пулеметы и гаркали залпы. Вновь схоплювались и двигались, двигались... Долго так. И все же к вечеру подошли вплоть до имения край села, вплоть до левад. За ивами ребятам не видно уже стало. Слышалось только как шарпнувсь крик: "А-а-а" - покатился по степи. Выстрелы стихли. Впоследствии прозвучали где-то по селу, потом - за селом, потом - дальше, дальше... Пилипко грустно вздохнул и сказал:
- Так, наши отступили.
А Даниил, товарищ его, молча взглянул на него и тоже вздохнул...
Поздно вечером ребята возвращались со скотом домой. В пыли медленно ехали на лошадях и молчали - посмутилися. Разве бросит который вслух ругательства на корову, что забрела в пшеницу.
- А сдохла бы ты была ему до вечера! Ач, тесно ей дорогой!
И кнутом - хлоп, хлоп... Опять молчали.
А вдоль пути с тихим шумом хлюпались зеленые волны хлебов. Текли, текли...
Как проезжали мимо имение, Пилипко первый увидел немца в синем на воротах, а на дворе - повозки, суету людей. Сказал ребятам:
- Смотри, штаб, видимо.
Те бросились глазами и притихли. А как отбыли восвояси, кто-то сказал:
- Это контрибуцию стаскивать. Вот в Песках было уже такое. Расстреляли много, отбирали все. Это чтобы, значит, барское имение обратно вынести.
Филиппку глаза сверкнули сразу.
- Ну, черта с два, - бросил он и подвел с вызовом голову. - Пусть попробуют. Он Грицко с партизанами забегал вне вон ту ночь, то говорил: "Мы как турнем немцев, то в "Ірманії" осмотреть".
А все же почему похмурився. Глазами одшукав свою Лоска (корова это их) и взглядом с сожалением погладил ее: "может, и тебя отнимут". В прошлом году еще телице из комитета дали им ее из отрядов помещичьих. А теперь, может, обратно отнимут.
Молчал всю дорогу по улице. И ребята молчали, тревожно прислушивались, как билось сполохане село. Со всех концов насиловали собаки. Улицей прогупотів разъезд - исчез в степи... А люди в сутінях неслышно сновали по огородам, вне соломами - прятались. Где-то болезненный крик смущал ночь - били кого-то, и плакала жена, дети...
В Пилипка аж екнуло в груди. И когда свернули за угол, где их дом уже видно, суетливо взглянул туда. Не светилось еще. Маленькими окошками убогая хата смотрела на улицу и притихла. И на дворе тихо так.
Подъехав к воротам, парень спрыгнул с коня и отворил их. А тогда поставил лошадь в конюшню, а корову к яслям привязал. Из дома с дійницею вышла мать и, молчаливая, подошла к корове. Пилипко тоже молча стоял и отбивал теленок, пока мать доила. Только как закончила уже и, печальная, коровку погладила, сказал тихо:
- И чего вы, мама? Может, еще и не возьмут.
Мать грустно взглянула на сына и вздохнула:
- Э, где уже не возьмут! - А впоследствии, как уже вернула в дом, добавила: - Еще хотя бы только это. А то ведь Грицко в партизанах. А это - ой, как у них строго!..
Тихо пошла к дому. А Пилипко за ней - тихо, как тень.
В доме ночью. Возле шестка сидело несколько "дядь" и пыхтели сигаретами, о чем-то тихо разговаривая. Как скрипнула дверь-стихли были сразу, и, увидев, что это свои, успокоились и начали снова.
- Бежать надо! - сказал Никита Воробей (Пилипко узнал по голосу). - Потому расстреляют, это как дважды два. Вон в Песках - слышали? Завели в глинища и избили всех. А кого не нашли - дома жгли.
Тишина в доме. Где-то в сутінях вздохнула мать и детвора заскулила. Отец тогда пилат:
- А я никуда не тікатиму, - сказал и хвильно затянулся сигаретой раз, другой, - убьют, пусть! А как дом сожгут, куда же семья денется? По миру побираться?!
- Не сожгут.
- Кто им дал такое право? - заговорили все сразу и гневно размахивая руками.
- Ну, перевернулось на старое, одбери назад. А курить, а убивать... за что же!
- Да и сыновья добрые, - сказал отец Пилипків и склонился головой, - родителей таскают, а они где-то в лесу попритулювались.
Никита Воробей захвилювавсь.
- Не говори так, Явтух, - сказал он и, прислонившись, начал шепотом рассказывать, как вчера партизаны под Хведорівкою сражались с немцами и гайдамаками. - Душ до полусотни потеряли своих, а тогда бросились к лесов и сразу за Ветровой Балкой в оврагах попрятались. Семь верст всего, им только весть дать, а то налетели бы - как языком злизало бы эту напасть.
- Ага, дай весть, как из слободы никого не выпускают. Мало того, что убьют, как поймают, а еще и всю деревню сжечь могут.
Умолкли, лишь сигареты блестели. Вот какая-то пихнула пламенем и на мгновение осветила убогую хижину, мрачные фигуры в тютюновім дыма. Снаружи кто-то хлопнул дверью, и какая-то женщина вбежала запыхавшаяся - стала на пороге.
- Никита у вас?
- А что такое? - отозвался тот и поднялся. Все тоже встали на ноги. А женщина вдруг зарыдала, закрыв руками лицо. Слышалось лишь, что кого-то забрали и били очень, а это в штаб повели... Тосковала женщина и билась в тоске. Никита тогда очень сжал ей руки и бросил шепотом:
- Цыц! Еще услышат...
Хватаясь, вышли из дома. Пилипко видел в окно, как дальше, сутінями, отправились они на огород и где-то в сорняках потерялись...
Тихо стало в доме. Снаружи где-то поблизости насиловали собаки и крики слышались. Отец долго прислушивался. А тогда хвильний прошелся по комнате и сел в конце стола. Положил руки свои мозолистые, натруженные, протянул по столу и тяжело упал на них головой. Тишина. Звенела где-то муха в шкафу в паутине. Хлипала мать, к шестка прислонившись, и вся вплоть скорчилась, маленькая такая стала. В Пилипка дрожали руки и горло словно петлей сдавило. И он не плакал. Остро в темноту смотрел на серую фигуру конец стола. И вдруг:
- Пап, а может бы и вы убежали?..
Отец медленно поднял голову и долго смотрел на сына. Казалось, не расслышал. Вдруг вскочил из-за стола.
- Идут, - бросил и посреди избы словно остолбенел. На улице действительно слышалось буханье ног от улици. Повернули во двор. Попідвіконню прошлись и загрохотали с криками в дверь.
- Одчини! Ач, прищулився.
- Бей прикладом!
Грюкнуло очень примером в дверь, еще. Дверь скрипнула и одскочили. А в дом ввалилося несколько немцев и гайдамаков, забрязкали оружием.
- Где хозяин?
- Я, - отозвался отец как-то хрипло.
- Ну, вот тебя-то нам и нужно, - сказал один из гайдамаков И подошел ед порога, - свет дай!
Мать, испуганная, зажгла свет, и, как несла ночник к столу, руки ее мелко дрожали. А Пилипко запуганным звіренятком смотрел с пола и тоже весь дрожал. Теперь видно уже было и бледного худого отца посреди хаты и немцев и гайдамаков. Два из них стояли у порога, словно окаменевшие. А один подошел к отцу и наганом в лицо поссорился.
- Говори только правду. Где сын? Отец пожал плечами:
- Не знаю. Где человеческие, там и мой. Не хваливсь, и я не спрашивал, куда идет. Не знаю.
Гайдамака аж зубами заскреготів.
- А-а, не знаешь ты!
Головой он кивнул второму гайдамаки. Тот сразу же начал вывинчивать шомпол из винтовки.
- Мы вот язык тебе разрешим, - бросил зло. Отец стоял с опущенной головой. Вдруг гайдамака вскрикнул и рукой замахнулся... И произошло нечто страшное. Ахнул и, как підцюкнутий, упал отец. А на него скорее на голову один сел, другой замахнулся чем-то блестящим и ударил, еще... еще ... Борсалось тело, и изо рта хриплые крики вылетали с пеной. Мать тосковала и рвалась, а на полу в уголке кричали дети.
Так было долго. Отец вдруг притих. Тогда бить бросили.
- Пусть одсапне, - сказал один и обратился к матери: - Чего ревешь? Хочешь, чтобы и тебе всыпали?
Мать заговорила что-то, хватаясь, сквозь слезы. И сыновьями кричала их, ломала руки и заглядывала им в глаза с такой мольбой...
- Брось, брось! - забили ее. - Давайте оружие! Одімкни сундук.
Долго рылись в лохмотьях и, сердитые, бросили конце.
- Злидота такая, ничего и утащить! - сердито хлопнул один возрасту и ругнулся зло. Потом к отцу подошел и сапогом в бок ударил. - Вставай, разлегся!
Отец, избитый, окровавленный, встал, стеная, на ноги. Его пихнули в спину, то он поточивсь и, шатаясь, пошел к порогу. А сзади гайдамаки:
- Иди, иди, слоняєшся.
Скрипнула дверь. Тишина в доме. Звенела где-то муха в паутине. А попідвіконню стук ног со двора на улицу. И мать тосковала и ломала руки вслед за ними...
Пилипко вдруг бросился и с плачем побежал из дома.
Догнал аж за воротами уже. Сзади шла мать в халате и тосковала. Вот за рукав одном вчепірилась и умоляла его. А он сказал что-то сердито и, наставив приклада к груди ей, вдруг толкнул грубо, вплоть потекла и одстала, Пилипко шел дальше.
Нагнали в переулке толпу арестованных и слились с ней. Шли и молчали. А вслед за ними серые фигуры, как тени, следовали. Иногда спереди кто-то из гайдамаков кричал на них разойтись и стрелял вверх. Толпа на мгновение останавливалась, а потом снова трогалась и подвигалась по следам.
Дошли до экономии. Это штаб их здесь. Часовой, на воротах, что-то крикнул, а эти ответили. Затем прошли на двор, и ворота за ними тяжелые - хряпа! (Закрылись).
Стояли отчаянные. И Филиппка здесь же. Какая-то женщина, все тосковала по дороге, подняла руки вверх и бросила туда, за забор, проклятия... Залп с выгона от ветряков ошеломил ЕЕ, - вдруг замолчала и прислушалась... Еще залп.
- Это пленных расстреливают... - кто-то сказал и трусливо попятился в темноту: - Бегите!
Все испуганно бросились за ним в темноту...
Прибежал запыхавшийся Пилипко домой. Еще с улици заглянул в окно. Тихо. На полу сидела мать, как была - в халате и заплаканная. Глазами неподвижно смотрела куда-то в угол. У нее спали-разбрасывались дети. Килинка голову на колени Ей положила. Спят...А как проснутся?
Сожалению больно гвоздодером ущипнул за сердце. Парень аж зубы стиснул. И в дом не зашел. Скорей - шмыг в конюшню. Что-то долго возился там, а впоследствии вывел коня и, крадучись и прислушиваясь, повел на огород, далее картофелем аж на леваду. Там стал и долго присматривался: и становился на цыпочки, и более землей приседал. Или еще заплющувавсь и опасливо наставлял ухо. Тишина. Тогда взялся за гриву и стал ногой коню на колено. Мгновение - уже верхом. Молча дернул за поводья и нырнул в конопле, затем лоза была, осины на леваде. Вновь кусты какие-то...
Пилипко зорко смотрел глазами, чтобы случайно не сбиться. То ген - сад Воробьев, а ему надо мимо него, чтобы в степь. Здесь ему только в степь, а там...
Навстречу из полумраке вдруг выскочила фигура и крикнула, щелкнув ружьем:
- Кто такой?
Конь схарапудивсь и повернул набок. А Пилипко хоть и испугался, аж похолонув весь, все же дернул за поводья и ногами ударил.
- Ньо! Ньо!.. - и скочки побежал в степь...
Сзади что-то взорвалось и возле уха цьвохнуло. Взорвалось еще, и залаяли собаки где-то сзади. Потом - дальше, тише... Уже именно стук копыт и хлебов слышались шуршание Филиппку, а он все летел, прислонившись к шее лошади, и все бил ногами и дергал за поводья.
Наконец стал. Конь засапався и весь языков скупаний. А Филиппку перехватило дух. Он схватил свежий степной воздух - раз, еще... Потом сбросил кепку и начал прислушиваться, вращая головой во все стороны. Тихо. Степь... Ночь... Где-то в хлебах кричал перепел, и туман стелился от реки. Пахло полынью. И тишиной, покоем веяло отовсюду. На мгновение мальчику показалось, что так и есть: тихо, спокойно. А он привел коня пасты на ночь... И спохватился - конь мокрый же, и сзади там, на лугу, бахнул выстрел... А еще раньше - залп на выгоне возле ветряков...
Вновь прислушался, а потом медленно двинулся хлебами, настороженно поводя головой и осматриваясь - где это он? Сбоку месяцем облитая могила высокая.
Подъехал ближе Пилипко и присмотрелся. А - это же Раскопана. Значит, и на путь недалеко. Вот здесь с гони проехать вліворуч, а тогда мимо ивы, что в балочке. Выехал на дорогу, пустил коня бегом, а сам зорко смотрел вперед, чтобы время на разъезд "их" не наткнуться. За полчаса которых впереди замаячили ветряки на горе. Парень дернул коня и понесся скочки. А навстречу из балки сады вьющиеся выглянули, беленькие сонные дома. И тишина повсюду.
Вбежал в улицу Пилипко и спинивсь: "Как бы дядюшкиной дом найти?" (В Ветровой Балке жил его дядя по матери. Еще в прошлом году и в гости к ним Пилипко с отцом заездили с ярмарки. А хата такая старая, покосившаяся, и осины высокие ед улици). "Авось". Осины тихо над тыном шелестят. "Они".
Он заехал во двор и, не слезая с коня, постучал в окно.
- Дяденька, дяденька... А выйдите!
Тихо в доме. Потом - слышно было - рипнув пол и что-то по дому зашамотіло. До стекла из темноты прихилилося бородатое лицо и спросил:
- Кто там?
- И я... с Михнівки, Филипп. Знаете же... Выйдите-потому, - захапався парень.
Фигура в белом, молчаливая, стояла против окна. Потом шелохнулась и исчезла в сумерках. А потом дверь скрипнула, и дядя стал на пороге.
- Чудо... Чего это ты? - спросил и, заспанный, глянул на парня. - Верхом... среди ночи?..
Пилипко суетливо начал рассказывать. Как гайдамаки пришли, как били отца и забрали в имение. Много их, душ до тридцати забрали. Каких и расстреляли уже на выгоне. И в конце концов не вдержавсь - захлипав, а сквозь слезы тихо:
- Так я и побежал вот. Где партизаны у вас здесь, в оврагах... чтобы спасали...
И на дядю жадно глазами смотрел:
- Вы же знаете - где. Пойдемте!
Мужчина рукой гребнув растрепаны волосы и задумался. Смотрел мрачно в землю. Вдруг поднял голову и бросил шепотом:
- Сейчас.
А сам побежал к конюшне и вывел кобылу. За воротами пристально осмотрелся и, вскочив на нее, вихрем сорвался - понесся по улице. Простоволосый и весь в белом. А Пилипко за ним прыгал, крепко вчепірившися руками в гриву.
За деревней опять шелестели хлеба и пахло полынью. Бежали скочки. Под ивами вдруг стишились и свернули налево, спустились в долину, просто в седой туман. А в нем причудливые пятна каких-то кустов, деревьев. Затрагивали ветвями за ноги, в лицо стьобали... Так было долго. Вплоть до же? реки. Возле моста же их вдруг встретили три мужчины в свитках, вооруженные и тоже на лошадях. Остановили - начали расспрашивать. Дядя все им рассказывал. Иногда и Филиппка бросал какое слово в разговор.
Те заволновались. Из-под нахмуренных бровей грозно высекали глаза. Перегнувшись с лошадей, жадно вслушивались они в печальное повествование и иногда в угрозе поднимали руки.
Один, в черной шапке, присматривался к Пилипка долго. Потом спросил:
- Ты с Михнівки и есть?
- Ну да. Явтухів я.
- И это аж сюда прибежал сообщить? - Блеснул глазами и коня за поводья дернул, вплоть тот козла стал. Вдруг нагаєм увірвав и шарапнувся, лишь бросил обратно:
- За мной!
Загрохотал городов под копытами. Влетели в лес. В гуще между деревьев гасли костры. Возле одного сидела кучка партизан, курили и грелись. Подбежали к ним. Лошади испуганно захропли на огонь. А партизан, тот, что в шапке черной, підвівсь на стремена и вдруг - бах! бах! - вверх.
-Встава-ай!-пручнувся крик его, раздался по лесу.
Бросились бегом люди, и лес зашумел... Ах, сколько их было - партизан! Сбились круг командира своего ретивого, и залопотал гул в толпе:
- Что?
- Что случилось?
- Что такое?..
Командир вновь встал на стремена и бросил в толпу:
- Гайдамаки в Михновцы!..
Товпа онемела. А он говорил дальше:
- Вот это парень прилетел, весть нам принес. Он видел, как пытали бедняков, как расстреливали на выгоне пленных... И всех крестьян то ждет, как мы, партизаны, к миру не выбьем немцев!
Умолк. А товпа ревнула, руками нащетинилась и гізно замахала с криками:
- Веди нас!..
- Идем!..
- Мы им покажем, как издеваться!
- Идем!..
Командир поднял руку - медленно стихло. А он крикнул.
- По коням!
Товпа бросилась забегала. Садились на лошадей и обустраивались. А за несколько минут, проехав между деревьев через мост, неслись во весь опор под гору - в степь...
Светало, как проезжали Ветровую Балку - пели петухи и кое-где из-за плетней или сквозь стекла смотрели глаза на копытами столочену улицу. За селом стишились, чтобы не утомиться к бою. Пилипко ехал рядом с командиром, и тот все расспрашивал его: много ли немцев, где стоят. Парень рассказывал. А глазами тревожно всматривался вдаль, где уже краснел восток. "Хотя бы не опоздать!"
Как поравнялись с Раскопанной могилой, стали. Рассыпались в стороны от пути просто хлебами и двинулись. Филиппку велели отстать. И он хоть и од'їхав назад, все же не послушал, и двинулся себе вслед. Сначала медленно бежали, а как замаячили уже мельницы, - сорвались скочки. Молчаливые. Только гул от копыт степью катился и хлеба шелестели... Вдруг от села - выстрел, и пулемет застрочил. А из сотни груди, в тот же миг дернулся крик и летел с ними - с обнаженными саблями над головами...
Пилипко несся следом и тоже кричал. Хотя сам не понимал того, хоть не слышал и сам своего крика. Вмиг - опекло что-то, он пошатнулся. В тот же миг что-то ударило в голову, а перед глазами мелькнули копыта. Исчезли. А вместо их колоски склонились и качались тихо, и синие васильки смотрели в глаза. А шум рос, рос. Вот налетела волна красная, ударила и залила - и васильки, и колосья, и его...
Выбили немцев из села. Утром, как солнце из-за левад посмотрел, оно было свободно. Хоть и пляміли разбросанные тут и там среди синих трупов немцев и наши - в свитках и серых шинелях, ген возле поместья, на выгоне. А сколько их погас, как искры в степи, во ржи под тихий шелест колосьев!..
За левадами на лугах бурлил бой. А товпа аж за мельница вылилась. Смотрели - ждали с замершим сердцем: кто подола?
Сбили. Конный полк красных из-за бугра вихрем налетел, порвал их цепь, запутал и степью покатил. Дальше, дальше...
Радостный вздох пронесся в толпе. Заговорили. Кто усміхнувсь. А бабушка старушка подошла к мужчинам, зашамкала страчески губами. Явтух, Пилипків отец, бледный и лицо в синяках, усміхнувсь к ней тихо:
- Наша, наша, бабушку, берет, -сказал, - ишь, как погнали.
Бабушка перекрестилась и глазами підсліпкуватими глянула туда - в степь. Ед левад с криками неслись ребята - малыши. Подбежали.
- Отступили!
- Ой, дали же наши! - кричали раде, и глазки горели в них. А один потер рукавом нос и головой покачал:
- Ой, набили же немоте! А наших - Карпа убиты и Скаленка, еще каких-то. Под ивами там... А партизаны сюда возвращаются.
Из левад действительно виткнулись - партизаны возвращались медленно, изнуренные, на отдых. Лошади под ними языков скупаніу и в которых гривы заляпаны кровью. И кровь на свитках, на шинелях партизан. А лицо пылью пришлись, И в глазах - искра.
Товпа окружила их. С радостными криками, с блестящими глазами тиснулись люди к ним. Гладили шеи лошадям, до стремян ютились. Никита, бледный, избитый гайдамаками, протиснувсь к ним.
- Ну и молодцы же ребята! - сказал и тепло улыбнулся лицом в синяках. - Думали - пропадать уже. Вплоть вы, как гром с неба...
Взволнованный смотрел на молодые лица ребят на взмыленных лошадях. А товпа зашумела, загудела...
- Збавителі вы наши...
- Уже и не думали, что живы будем...
Один из партизан встал на стремена и поднес руку. Товпа вдруг притихла. А он сказал:
- И наделали были бы палачи проклятые, если бы не ваш парень какой-то. Прибежало полуночи до нас аж в лес: "Немцы в нас. Спасайте!". Мы так и бросились...
Глазами он пробежал по товпі, между детвору, пожалуй, одшукував того парня. А в товпі зашумели - удивлялись, допрашивали: кто же это? Чей оно парень? Враз притихли. По улице бежала Явтухова женщина. Лицо заплаканное, а из-под платка вибилось прядями волос. Подбежала и затосковала. А Явтух вышел из толпы взволнован:
- Что такое? Что случилось?
- Парня нет... Пилипка!..
Женщина вновь зарыдала. Слышно было лишь:
- Ночью еще не стало. Я утром к конюшне, вплоть и коня нет. Ну, думаю - пасты повел. Когда же утром, как уже немцы отступили, прибежал конь, весь мокрый и грива вся в крови... Убиты же его, сыночка моего... Убит!..
Мать забилась с отчаяния, а женщины обступили ее - радовали. И что-то мрачно говорили мужчины. Партизан перегнулся с седла.
- И как, как зовут? Пилипко? Это же он и есть. К Раскопанной могилы еще ехал с нами, а как в атаку ринулись, пожалуй, тогда и забито его.
Он окликнул ребят и, ударив коня, понесся с ними за село в степь искать. А мать за ними с тужінням бросилась, и отец, бледный, избит, тихо пошел вслед. Толпа и себе полилась за ними аж за село... Стали. А перед глазами зеленые хлеба волнами катились-катились, аж в ноги хлюпались. По ним, спотыкаясь, бежала мать Пилипкова, и ген дальше-дальше партизаны на лошадях цепью рассыпались. Вот остановился один, замахал рукой. И к нему бросились другие. С лошадей встали - нагнулись. Не видно в жизни.
- Нашли! - зашумели в товпі.
- Смотри, смотри на руки взяли.
Двое партизан встали во ржи и медленно несли что-то. А за ними вели лошадей другие по границе. Подбежала мать припала к ребенку. А ветер нес более житами отрывки сожаленья.
Ближе, ближе... Товпа зашумела взволнованная:
- Ну что? Что?
- Жив?
- Живой! В голову ранен.
Вздохнули десятки груди. На цыпочках спинаючись, большими глазами бросились к парню, что на руках несли. И затаили дыхание. И на них глянули синие глаза, как васильки во ржи. Волосы - ржаные колосья белокурые, и по нему стекала кровь на лицо бледное, на рубашку излатанную.
1928