Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > Б > Иван Билык > Меч Арея - электронный текст

Меч Арея - Иван Билык

(вы находитесь на 11 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19


н кроль и госпожа крольова...
За день до Гримільди появились новые гости - сего раз младший брат Огнян-Гагні.
- Собирайся, сестра, - сказал он. - Сам Бугдан Гатіла прислал за тобой. Почет тебе велия будет...
Гримільда прищурилась на брата:
- Одного монге моего сте убили, теперь хчете второго иметь?
- Не языков такего, сестра.
- Ложь-м поведала? Речи: ложь?
- Ты, сестра, мне такое речеш...
Гримільда знала, что несправедлива к Жертву, что он в том непричастен, но не могла себя сдержать и снова крикнула:
- Все сте одинаковые! Все вон до единого: что ты, что эти люди братия!
Огнян-Гагні жалобно посмотрел на нее и ответил:
- С ним были-смо приятели.
Он действительно дружил с Сікурдом, и Гримільда расплакалась. И быстро утерла слезы и почти прогнала брата:
- Речи старейшего, - она имела в глазу брата Гана-Гунтера, короля, - вещи м, пусть первое вернет мне то, что сгреб по Сікурдові! Иди и речи, когда-с невиновен!
Брат Огнян пристояв, хотел подойти к сестре и коснуться рукой ее гладко зачесаного черных волос, и Гримільда так чуждо смотрела на него, что он не здобувсь на силе.
Когда Огнян-Гагні поехал, Гримільда дала волю слезам, тогда вошла свекровь Ойда и принялась расспрашивать, в чем дело. Услышав, сердито хряпнула дверью и вышла на свою половину теремця. Она не приходила к невестке ни в тот день, ни на следующий, вечером же вошла и, потупцявшись круг лежанки, вдруг сказала:
- Иди...
- Докуд? - встрепенулась Гримільда.
- За Гатілу. Мыслила-м и перемислила-м... Иди-таки.
- Се речеш мне ты?
- Иди.
- Мать Сікурдова?
- Сікура венце не будет...
Она утерла слезу, но глаза у нее были сухие и красные.
- За того нехристя? Плохиша?
- Иди, Гримо.
- Не будет тегої Я-м христианка и за поганина не пойду. Вреклася-м вірнити Сікурдові.
- Сікура нет...
- Гатіла же имеет сто жіні
- То есть лжа. Имеет двоих.
- Двух!.. - буркнула Гримільда. - Все равно язычник. Так они перебрасывались словами до поздней ночи, замолкали только тогда, когда ввіходила их челядниця, старая Лана. Гримільда была ужасно бедствия на свекровь. Она готова была сделать ей кто знает и что. Как может Сікурдова иметь сказать такое? Как?
Но Ойда, седая и морщинистая Ойда, снова и снова правила своей, несмотря на все на свете законы чести и крови.
- Иди.
Гримільда начала подозревать свою свекровь - не иначе, как ее подкупил брат Гано. Но ведь она мать, и это не вязалось ни в какие узлы.
На следующий день прибыл целый поезд - и сватовець Великого князя киевского Остой, и малый болярин Судко, и домажирич грек Адаміс, и епископ земли Бургундской Ратарій, и младший брат Гримільди Гагні, и средний Горват-Гернот, и слуги и слуги.
- Я-м христианка, - надменно ответила Гримільда на заказ княжича Остоя. - Разве подобает мне идти по язычнику?
- Русины родственники лужицьким сербам, - ответил Остой. - Мы смо корню їдного и крови единой.
Гримільда не отвечала. Конечно, это так, но ей сама мысль о грозного властелина русов была неприятная. Вмешался епископ Ратарій:
- В земле Гатіли многие христиане, дочь. Многие витязи веры нашей там. На тебе залежится - обратит Гатіла глаза свои до Христа или не обратит. Эсфирь стала женой царя Артаксеркса, чтобы спасти Мардохая и весь еврейский род от злого Аммана. Так речено в священном писании, дочь. Стань же и ты новой Есфір'ю и спаси свой народ.
Гримільду прорвало. Теперь она уже знала, в чем дело и почему ее так старательно выпихивают за того злого Аммана". Она крикнула не к епископу, а в глаза своему среднему брату, правой руке короля.
- Вон что вам надо! Заткнуть мной пасть февраля льва, которому когда наступили сте на хвост! Теперь я уже знаю! Все ведаю! И не уговаривайте меня - не будет этого никогда!
Она убежала на вторую половину терема - к свекрови, упала на лежанку и зайшлася февралем плачем, а старуха сидела и ничего не говорила ей, даже не шелохнулась круг своего кудели. Гримільда причитала и тіпалась в лихорадке, когда же слезы ссякли и на нее напала мучительная икота, старая Ойда взяла со стола медную кружку и поднесла невестке. Гримільда, цокнувши зубами по красным венцах, выпила все и испуганно подняла глаза на свекровь:
- Что дала-с мне выпить?
В горле ей гіркотіло и ад, но и икота, и тіпаниця вдруг урвались. Ойда молчала.
- Что было в кварте, речу? - повысила голос Гримільда.
Старая медленно, по слогам прочитала глухим и будто не своим голосом:
- Отворот-зелье и приворот-зелье, и будешь ему женой.
Молодая женщина, не мигая, смотрела на нее.
- Зачем сделала-с такое?
Старуха наклонилась над ней, черная и зловещая против света окошек, и только растрепанные седые волосы ей словно сияло вокруг головы. Гримільді показалось, что в свекрушиних глазах мелькнула зеленая колдовская іскрина. Она даже привстала, чтобы убедиться, правда ли это, или только привидилось, но так ничего и не увидела. Свекровь ответила:
- Кровь Сікура бьется мое сердце. Но я-м старая, мои руки уже не способны ни к чему. Теперь его кровь будет бить и в твое сердце. А ты ж ты молодая и сильная и имеешь много лет впереди.
Это было действительно страшное, то, что говорила Ойда, и невестка смотрела на нее, словно приворожена, совсем вплотную, и не могла отвести взгляда от ее глаз.
И когда чуть позже скрипнула дверь и вошел епископ Ратарій, она и восприняла его слова так же. Одетый в длинную фиалковым сутану и фиалковым шапчинку на голове, опасистий епископ сказал:
- "Кто последует за Христом, тот не имеет ни вітця, ни матери, ни братьев, ни сестер", - так сказал в своем послании апостол Лука.
Гримільда же думала свое. Кто сказал си слова устами Ратарія? Брат Гано? Или свекровь? Она поочередно посмотрела на епископа, тогда на старую Ойду и тремко вздохнула В голове у нее все перепуталось, и не могла ничего ни понять, ни разобрать. И на голову исторгал когда в божьем хоромі, почему она тогда не придала никакого значения. "И слышно стало плач в огороде Рама - плакала Рахиль и никак не могла утешиться..." Она не знала, что это за Рахиль, не знала и огорода такого, и это было из того же Священного писания и касался он ее, только ее.
Гримільда, розтуливши уста, лихорадочное смотрела впереди себя и никого не видела.
Утром она дала себя взять и везти к королевского хорому, где состоялось сватовство по русским, и готским, и лужицьким обычаями, а когда над землей ее детства упал первый снег, она была уже в стольном городе Кия. Уста Гримільди, которые стулилися того дня в далеком сельском теремцы, и глаза ее, которые высохли того же дня, так и оставались всю дорогу, и она ехала, словно заціплена, и назойливые слова морозили ей схололе сердце: "И слышать стало плач в огороде Рама - плакала Рахиль и никак не могла утешиться..."
Такой и увидел ее Великий князь киевский Гатило. Перед ним стояла не Гримільда, а та, прежняя, Ясновида-княжна, что на всю жизнь запала ему в душу...
      
В ЛЕТО 448-Е
- Не имел Христос плоти, ибо плоть человеческая, слилось-потому воедино в нем телесное и божественное.
Так сказал Єутихій, архимандрит цареградского монастыря, и оголосився сопротивления патриарху всей церкви христианской Флавиана, и имел друзей в лице веліміжного Хрисафія-евнуха и самого императора.
И созвал патриарх Флавиан собор малолюдный, и нарекли Єутихія еретиком, но убить не могли, прислал-потому Хрисафій на спомогу ему ратников. И стал на сторону Єутихія Діоскор, архиепископ александрийский, и вбоявся засилье клира єюпетського папа Лев, и потянул руку за патриархом Сфлавием.
Была-ибо рать не за бога нашего Иисуса Христа, но соревнования по волость: кто возьмет верх - константинопольская или же єюпетська знать веліміжна.
      
В ЛЕТО 449-Е
И снова писал ябеду Лев, папа римский, императору Теодосієві Втором, и более Пульхерии всеміжній, зная о ее ненависть к евнуха Хрисафія. И император созвал новый собор в Эфесе месяца августа в 8 день, и прозвали люди собор тот татським.
И собрался в Эфесе весь клир вершинный и все епископы - и греческие и латинские, и єюпетські, и кричали сторонке Диоскора и Єутихія:
- Пополам рубите тех, которые речуть: "Христос имеет два естества!"
И ворвались мнихи числом тысяча, и вел их монах Варсума, и начали бить сторонців патриарших Флавіанових, и прятались епископы под столы, и вытаскивали их, и снова били, нотаріям же епископским ломали пальцы. И поверженный был Флавиан, и сам Діоскор топтал его черевіями своими. На страже же стояла рать Хрисафієва. И отрекшиеся все епископы слов своих, и прокляли Флавиана и сослали его в дальние страны, и замучили там.
И сел на столе патриаршем паки єюптянин, именем Анатолий, и сидел 9 лет.
В то же лето выдал конунг візіготський Теодорик дочь свою за сына велійого жупана вендского Гейза, и стало замир'я между готами и венедами.
В то же лето, снежного месяца в 28-е, победила Пульхерия врага своего первійшого Хрисафія и взяла всю волость в свои руки. И то был удар по толстосумам єюпетських, и править стали толстосумы константинопольские.
Пульхерия же, убоявшись населения царгородської, которая слишком зажигательно соревновалась в битвах божьих, распустила цирковые партии. И призвала снова готов-ариан охранять порядок в Константиновому огороде, ибо чернь цареградская, раньше зоружена, стала опасной. И сдружилась Пульхерия с готским вождем Аспаром, имел-потому что под рукой многих готов и инчих варваров, а также греческих можів и воевод.
      
В ЛЕТО 450-Е
Прошлая зима прошла и еще одна, и когда в третий раз над заборолами огорода Києвого снова закружились бабочки первого снега, перед глазами всей Руси самодержца Богдана Стучала стало новое сольство. То были велії можі Гейза, который правил Испанией и Африкой.
- Готы, Велий ксьондзе, - сказали сли, - стали кучей с Римом и хотят проглотить нас.
Гатило долго разговаривал со слами Гейза, долго обдумывал все стороны дела. Ся дело последними десятилетиями спуталась в такой тугой ковтун, что его можно было только отрубить.
Когда венди, которых остроготи зовут вендлами, римляне же вандалами, а также племена свевов, то есть славів, и галинів, известных иностранцами как аланы, жившие вдоль Райни. Готы, придя с полунічних Скандинавских земель, прогнали их и частично покорили. Те, что не хотели мириться, перешли через Района до своих родственников галлов, раньше еще звойованих римлянами, а позднее пошли на ту сторону Пиренеев - в Испании. "Там, - писал о них готский историк Иордан, - вспоминали они все то зло, которое им причинил король Геберік, прогнав с родной земли. Так рассказывали им отцы их". Большим жупаном сих славянских народов был тогда Радогосте. Римлянам повезло с помощью готов разбить Радогостя и взять его в плен, но годом позже, в лето 407, славяне преодолели Пиренеи и засели в Испании. Все складывалось к лучшему, местные жители с объятиями встречали их, ибо римское рабство, холодное и бездушное, не давало людям жить.
Тогда Рим натравил на них других варваров - візіготів, чтобы их руками вернуть себе испанскую провинцию. Но император Гонорий 411 года навлек тех готов на свою голову. Варвары, славяне и готы не перегрызли друг другу глотки, как того и ждал император. Валларій, конунг візіготів, и до сих пор колебался, с кем вести войну, хотя уже четыре года сидел в Аквитании. По тому прошло еще четыре года, и наконец Валларієві повезло перессорить славянских обладателей Галиции, Турингії и Вендії. В одной схватке между ними готы похитили жупана Предівоя и отослали его в Рим к императору Гонорію. Но на том и кончилась и рать. Валларій умер, и на его стол был избран конунгом Теодорик, между сильный и нестрашимий.
Когда велий жупан славянский Годо переправился с большим войском через Гибралтар в Африку, чтобы звоювати еще земли для своего народа, римляне договорились с новым конунгом візіготів Теодоріком ударить на Испанию. Славяне, защищаясь, еле дождались своего обладателя. Годо вернулся и разбил нападавших.
После смерти Года родителей стол занял Гейзо. Иордан так обрисовал сего "вандальського короля": "Он был среднего роста и хромал на одну ногу, потому что когда упал с лошади. Глубокий в своих замыслах, он говорил мало, ненавидел роскоши, был страшен в гневе своем и ненасытный в завоеваниях; дальновидный в сношениях с народами, он умел, где надо, посеять зерно несогласия, умел и тушить ненависть к себе. Таким он уступил и в Африку, призванный Воніфатієм (римским полководцем), где, как говорят, приняв волей божьей власть, долго царил и перед смертью созвал своих сыновей и завещал им: живите в мире и любви, наследуйте царство по ряду й очереди старійшого".
Но это уже было позже. Тем временем готский конунг Теодорик и сам был не от того, чтобы расширить свою область за счет славян или римлян. И оружие не брала, на руках же Теодоріка имелось две дочери, и он должен был позаботиться об их будущем. На трухлявый Рим нечего было и смотреть, в славянском же государстве жило множество княжичей. Одну дочь Теодорик и выдал за галльского князя. Вторую же взял Ян, сын великого жупана Испании и Африки Гейза.
Візіготській княжне чем-то не пришелся по нраву свекор, и она хотела отравить его. Неудержимый в своей ярости жупан приказал обозначить невестку клеймом воровства: ей вырвали ноздри, повідтинали уши и направили к отцу.
Это произошло весной прошлого года. Обиженный Теодорик решил отомстить, и Богдан Гатило знал, что это только повод к рати, которая назревала между вендськими славянами и готами долгие десятилетия.
- Имеем знание, - сказал Гатилові сол, - что готский конунг послал велії дары императору римскому Валентиніанові.
- Ищет дружбы? - сказал Гатило и вздохнул.
- Да, господин Велий ксьондзе, шука, - ответил сол. Это был уже немолодой, где, видимо, Гатилових лет с длинными седыми волосами, тяжелым носом, и красноватым, хорошо подзьобаним оспой лицом. Жупан Игра-димир, обладатель немалого жупы между реками Туром и Тоской. Говорил жупан тихо и хрипкувато и внимательно смотрел в глаза Великому князю.
- И что должны делать? - спросил Гатило.
- Будет валка весьма кервава, - ответил Градимир. - Если готы одолеют нас, то вернут копия свои и на Русь. То было лишнее уговоры, однако Богдан кивнул:
- Древняя истина. Но я знаю ее. Сколько рати сполчити может Гейзо?
Граднмир задумался. Такие серьезные вещи можно трогать только двум властителям, но Гейзо говорил ему и се, да и сам Градимир хорошо знал, на что способен и на что не способна его земля.
Пока жупан думал. Гатило вышел в сени и сказал можеві, что стоял там на чатах:
- Вишату сюда. - Спустя примовчав и добавил: - Шу-милая также.
Вой побежал выполнять приказ Великого князя, и Гатило снова сел к столу, где сутулился жупан Градимир и его два младшие товарищи. И когда пришли Вышата с косака Шумилом, совет протянулась до поздней ночи...
Уже почти два года Гатило был на каком-то возвышении. Крепкие, немного зсутулені плечи его розпросталися, походка стала пружніша, и даже седины в сельди, что в'юнився с темя вне ухо, словно вбавилось. Рядом была любимая жена, и ему казалось, достаточно даже и того, что она живет, ходит, и дышит, что она есть на свете. Гримільда, которую он и все в Києвому огороде называли теперь Гримою, тоже не была похожа на ту замкнутую женщину с выражением обреченной жертвы, которой появилась она сюда. Страшный Гатило, что сеял в сердцах ужас, оказался мягким и сговорчивым. Это сначала удивило молодую женщину, и она не верила своим глазам. Тогда поняла, что Гатило становился таким только у нее, что Гримільда нужна сей могучий и всевластному, а по сути одинокому человеку, что в ней князь ищет не просто жену, а существо, которая бы дала ему покой и забвение от непосильных ежедневных забот и волнений.
Это растопило ее скрижавілу душу и растопило так, что она и сама не заметила, когда это произошло.
Гримільда могла бы считать себя счастливой. По первому же году она подарила Гатилові княжича Яролюба, и одного этого было достаточно, чтобы почувствовать себя хозяйкой сего великого хорому и сего огорода, тем более, что и чувствовала себя здесь лучше, чем где-либо: в убогом теремцы своей несчастной матери, которая, не знать по каким причинам, так странно закончила жизнь, в полном смутных теней и неискренних людей хоромі брата Гана-Гунтера, который в собственном королевстве оглядывался, прежде чем сказать слово родной сестре родном языке. Последние же несколько лет Гримільда вообще боялась вспоминать, потому что то были годы ужасов и привидений.
Гримільда сидела на широкой кровати в маленькой горнице раздетая до рубашки, сидела, свесив ноги вниз, на рыхлое ведмедно, расплетала черную косу и ждала Богдана. Гатило всегда приходил в разное время и каждый раз заставал жену свою третью так. Как будто она только разделась и только ждала сей момент. Но Гримільда не легла даже тогда, когда рядом выпрямился Гатило. Что-то беспокоило женщину, и Богдан ждал ее слова. Однако Грима молчала, и он спросил:
- Хорошо слышится мой сын Яролюб?
- Ничего, - ответила княгиня.
- Так что же стало?
- Ничего...
Ничего - то ничего, но что-то и должно было случиться, и Богдан принялся вспоминать, как прошел сегодня день. Домажирич Адаміс после обеда говорил, что старійша княгиня, Русана, снова ругалась с молодой соперницей. Когда он уже предупреждал ее - Русана была присмирніла. Теперь же снова распустила язык и даже угрожала Гриме, и это могла быть правда, грек не стал бы врать.
Так и не дождавшись, когда жена ляжет рядом, Гатило на тех невеселых мыслях и заснул, потому что в князевій голове были не только жоночі которання, а вся земля Русская - полмира. И утром, неожиданно для всех, он приказал старійшій жоні своей лаштуватись в дорогу. Нагрузив вещами добрую обоз телег, Гатило усадил плачущего княгиню Русану и велел одвезти ее в свой городец Вышгород.
Гримільда стала полновластной хозяйкой в целом великокняжеском дворе, вечером, лежа рядом Богдана, она сухо благодарила его за такую ласку, однако оставалась непонятное холодной и неприступной.
Гатило не мог дотямити, в чем причина. Такое случалось уже не впервые. Гримільда несколько раз замикалась в себе, и тогда глаза ее переставали видеть, уши не слышали ничего, она словно прислушивалась какого голоса всеред себя. Потом все постепенно обходилось, и новая жена князева снова становилась ласковой и внимательной к нему, небось, еще ласкавішою.
Богдан попытался сам догадаться, в чем причина, но тщетно. Сего раз он все накинул старійшій жоні, и, оказалось, не угадал.
Так шли дни за днями, поступили и прошумели Колядных праздники с их пением и шумом, в хоромі и до сих пор жил сол великого жупана западного Градимир, и Богдан еще не отпускал его с известиями домой. Когда он скажет свое слово, его уже не вернешь, потому что слово - словно воробей. Предстояло все взвесить и решить, предстояло дождаться ответа и от конунга Теодоріка. Голова шла кругом, и Гримільдина поведение не давала ему сосредоточиться и отдохнуть даже в собственной постели.
- Послал я-м слов к братьев твоих, - сказал в среду вечером Гатило, когда Гримільда, понемногу избавившись от той непонятной замкнутости, рассказывала ему об малого Яролюба, который сделал свой первый шаг. Она же вдруг дико взглянула на него и рукой отмахнулась:
- Нет!..
Тогда виновато склонила голову и застеснялась, но уже не сказала ему ни слова - ни о сыне, ни о том, что ее так смутило и напугало. Богдан спросил:
- Зачем ты злая такая братьев своих? Она ответила не сразу, когда же и сказала, словно одолженным голосом:
- Потому что не дали по мне.
Богдан обиженно начал доказывать ей, что у него и золота, и серебра, и прочего добра полные скитниці и что не Надо ему никакого приданого, и жена больше не обзивалася.
Это длилось тоже несколько дней, и Гатило начал догадываться, какая тому причина. Гримільда словно теряла рассудок, когда он упоминал при ней за ее родных братьев.
Гримільда тоже знала, о чем он догадывается, и ничего не могла с собой поделать. Все естество ее как будто бралось камнем, в ушах и где-то даже будто в голове, под черепом, звучали тягучкі слова: "И слышать стало плач в огороде Рама - плакала Рахиль и никак не могла утешиться..."
Великий князь приказал крепить стольный город. Он наконец отпустил Гейзового сла Градимира домой, и в тот же день пошел осматривать свою твердь. Последний раз Гатило делал это, может, лет двадцать восемь назад, когда вернулся после долгих странствий к вітчого очага. Тогда по сравнению с греческими и другими городами, которых насмотрелся за девять лет блуждания, Киев город показался ему смехотворное маленьким и ничтожным: такую твердь могла коп'єм взять полсотни гоплитов. Теперь он смотрел на свой стольный город, который ничуть не змінивсь, но мысли были уже другие.
Полусотней гоплитов огорода Києвого не возьмешь. И хотя бы за то, что будут защищать его люди, хорошо знающие не только с тем, как надо защищаться, но и с тем, кто и как в мире делает осады.
До сих пор Гатилові лишь раз пришлось сидеть в осажденном городе, да и то всего каких-то три дня, пока поступило подкрепление. То было в Сірмії. Греки тогда легко сдали твердь и разбежались кто куда. И когда Гатило приказал воям своим идти им вслед, греки вдруг появились у стен Сірмія и хотели силой взять ее. Богдан дрался вместе со всеми. Ему было как-то весело и тоскливо на душе, потому что никогда еще круг него не бывало так немного рати. Три стрелы тогда вп'ялись ему в кольчугу, одна, тяжелая, пробила бороню и вцепилась в тело. Богдан вытащил ее, и пренебрежительно разбил, и ратився мечом своим на забрале стены, пока греки устали и раздался их рожок к отходу. Только тогда Гатило сам себе промыл рану кипятком лошадиной мочи, приложил к ней подорожника и залепил ржаной опарой. За сідмицю рана взялась пленкой.
Великий князь выходил весь огород и дал кучу велений можам своим, которые следовали за ним и все принимали в памяти. С первыми теплыми днями должны были начаться работы на укрепление старой киевской твердые. Делай и челядинцы вместе с можами копать новый, более глубокий ров, підсипатимуть валы, особенно круг незащищенных природой западного и полудневого заборол. Другие должны заменить весь гострокіл - для этого уже лежали привезенные из самой Паннонии дубовые бревна толщиной в два обхвата и удовжки по пять-шесть саженей, их возили два лета и весной завезут остальные.
Гатило намеревался поменять весь гострокіл более Боричевым Током, напротив Хоревицы и Ребенка. Полуденную же и западную стену князь решил сделать совершенно по-новому: сначала глубокий ров, тогда вал, а над валом двумя или трьоми повершями - дубовые клети, затрамбованы глиной. Такая стена должна быть прочнее даже за каменную каменную - камень крошится и рониться под ударами греческих таранов и других стінобийних машин, а сю стену пусть попробует кто-нибудь угризти: железные и медные бараньи головы одскакуватимуть от них, как от подушки. Си срубы киевские плотники уже вязали венцами. С наступлением весны они поднимут их на новый вал, и тогда город Киев станет по-настоящему неприступный.
- Вишато, - сказал Великий князь, - то сколько землекопов копать-верят ров и сыпать-верят валы? Старый вельміж ответил, как всегда, кратко:
- По пятьдесят с каждой украины, а из Руси - триста.
Вышата был простоволосый, его грела густая кучма седых чуба, стриженного под макотер. Но на себе он имел хорошую баранью гуню, по подоле, на рукавах и ковнірі торочену черной кунню - первой данью лесных вятичей.
- А будет?
Конечно же, хватит, и Вышата лишь улыбнулся в знак согласия.
Они все стояли на помосте забралом. Киев город жил обычными буднями. Из труб тянулся в морозное воздуха косматый дым, все было забросано снегом. Где-погавкували псы, в крайнем от Полудневих ворот подворье беспомощно мычание теленка, вероятно, на днях нашлось, и ничто не вістувало опасности. Может, война сюда и не докатится. Киев город уже давно не знал супостатов, но князь не должен был спокоїти себя. Хоть бы что, а стольниця должна оставаться твердой, как человеческое сердце.
Весной из царя-огорода Константинополя поступили тревожные известия. В императорском дворе произошли большие изменения. Был отстранен от власти настоящего правителя империи препозита Хрисафія. Хоть Гатило и был злой на него за попытку покушения 447 года, и все же тайно поддерживал через своих людей при дворе лукавого евнуха. Хрисафій был в царе-городе ставленцем єюпетських толстосумов и таким образом ослаблял силу стольної аристократии. Под его дудку играл сам император Феодосий Второй. Теперь же Хрисафія скинено, и еще никто не знал, куда повернет руль коварная Пульхерия.
И пока Гатило рассуждал, что должно делать; поступила новая весть: император Феодосий погиб. Поехал на охоту и приехал ногами вперед. И такое случается, ибо никто из смертных не знает, где здожене его коса Мораны: в ратном водовороте, на лова или за бражним столом.
На братцы место села его старшая сестра Пульхерия, хоть она и раньше правила государством вместо слабовольного Теодосия. Синклит выбрал императрицей Пульхерии, потому что брат ее не оставил по себе можейської нади. Но новая императрица должна взять себе можа в суправителі. Пульхерия, которой минуло пятьдесят второе лето, на совет нового любимца придвірної клики гота Аспара, взяла себе можем почти неграмотного Аспарового воеводу Маркіана. Но, будучи святошей, попросила Маркіана пощадить ее девичью непорочность.
На сторону новой правительницы, предав своих друзей-египтян, перешел и патриарх Анатолий. Таким образом Пульхерия, Маркіан, Анатолий и всемогущий глава варварских тагм Аспар вкупе с клиром и придвірною знатью действовали заодно. Это не предвещало ничего хорошего земли Русской.
Великий князь киевский немедленно прислал к царю-городу Константинополя слов с требованием новому императору Маркіанові возобновить договор, составленный три года назад с его предшественником Теодосієм. Но Маркіан, воспользовавшись со своего прочного положения и с войны, которая должна была вспыхнуть между Аттилой и Гейзом, с одной стороны, и Римом и готами - с другой, не торопился втверджувати позорных договоров с "гуннами". Тем более, что ему стало известно об измене "вандальського" князя Міровоя, которого на родителей стол незаконно посадил готский конунг Теодорик. Основные же силы Гейза, великого жупана Испании и Маврітанії, тоже были в Африке.
Гатило на знак узгоди со славянами Мероприятия порвал отношения с Римом. Но написал письмо императору Валентиніанові, чтобы тот не вмешивался в его расправу над візіготами, как беглецами из-под его власти и русского подданства. Теодорікові же одіслав другого письма: "Не имей надежд на союз с Римом против меня и брата моего Гейза".
  
В ЛЕТО 451-Е
Месяца березоля
Главная рать Великого киевского князя двинулась с огорода стольного еще с зимы. Гатило рассчитывал на внезапность удара. Если бы он потащил из дома первыми весенними дорогами, переждав распутье и наводнения, был бы на берегах Райни за сорок дней, то есть в середине пятого месяца года - квітного. Отправившись ж. снегом, в январе, он до весны одолел Русь, и Деревья, и Червенские земли, и украину моравців и стал на берегах Лабы. Позади у него вздымались еще покрытые зимней попоной верхом Снежки-горы, впереди видніли Клиновець, с полудневого стороны уже зеленый, и наклонные Рудные горы. Весна началась еще на Одри, и этот отрезок Лабы ополчения принимало уже из последних сил. Реки, маленькие и большие, поскресали, даже лесные дороги стали трудные и коварные. Лошади проваливались в мокрый, ніздрявий снег, телеги и арбы с сеном и зерном для скота стали в'язнути по ступицы, волы похудели и истощали, и Гатило приказал остановить ополчения, едва переправив задние полки и обозы на левый берег Лабы.
За Великим киевским князем пошла раттю не сама только Русь с ее многочисленными группами племен волыни дулибского, галиче, белых и черных горватів, бойков, лемков, карпов, букачів, божичей, тиврівців, улучичів и подолян. Великого князя киевского поддержала вся земля, подвластна ему: Луг вместе со всем кошем косарским, во главе с молодым князем Данком Богдановичем, вся Украина и Сіврська под флагом старого чернегівського князя Божівоя, и Деревья под руководством Гатилового шурина Ратибора Белгородского. Своих воинов прислали и кривичи, и смоляки, и новые подданные радимичи и вятичи, и некоторые другие племена, населявшие полунічні края Русского государства, и булгары, сидевших по ту сторону Дона, и киргизы и обры, и саки с ясичами степными.
Не было рядом только Борислава. И он, объединив в ополчение всю рать задунайскую и придунайскую, вместе с полками семигородськими шел на запад другим путем. Нарочиті можі донесли Гатилові, что Борислав уже соединился с воинами великокняжеского брата Повелителя и ждет дальнейших приказов в Добречині.
Гатило послал нескольких можів во главе с десятником Воротилой и суровую ябеду до Борислава и Обладателя:
Обладателю стоять на месте, Бориславові же как можно быстрее двигаться на юг к морю .Латинського и реки Савы в Сірмії и стеречь там тыл главной русской рати от греков.
Богдан же Гатило со своим войском расположился в отрогах Рудной горы на левом берегу Лабы. Когда четыре года назад он смотрел на рать, которая легла состоянию над Дунай-рекой, видел четыре холмы и четыре лагеря на них. Тогда греки панически бежали от него и, неспособны стать ему сопротивления, решили убить его змеиным жалом безбородого евнуха. Теперь навстречу Гатилові шла рать не только Рима и всех подвластных ему языков, но и храбрые воины візіготів, и все народы, которые преклонялись перед ним. Такой рати мир еще не видел. Зато не видел и Гатило столько можів под своей рукой.
Везде, куда достигал Гатилове глаз, было черно от людей и от скота и повозок, и от лошадей, и от островерхих палаток - везде, на всех склонах и холмах, во всех долинах и видолках курілися огне, и черно-пестрая масса можів и животных, которая отсюда казалась ему лесным муравейником, не имела ни конца ни края. Гатило же сидел, как и належалося Великому князю и самодержцу всей необъятной державы, на высоком верху, на самом высоком из окрестных пагорів.
Он спросил старого конюшего, первой после себя человека в этом бесконечном ворушкому мире:
- Сколько есть моих воинов?
Вышата пристально посмотрел на один бок, то на другой, словно считал вооруженных пешек и стрелков, и очень серьезно ответил:
- Множество!
Такой ответ совсем не устраивала Великого князя киевского, и он подумал, что никто и не поймет сказать ему точного числа, и успокоился: Подобного ополчение он и в самом деле еще никогда не собирал под свои знамена, хотя уже двенадцатое лето правил Русью.
Полотка Великого князя была огненно-красная, как и всегда в походе, и над ней маяв голубой треугольный флажок с вышитым золотом мишкой на нем. Мишка встал на задние лапы и сердито разинул пасть.
Богдан только теперь заметил, что медведь повернулся глазами на запад, а еще вчера смотрел куда-то в сторону полунічний.
Гатилові по спине побежали мурашки от догадки. Да это же подают ему знак кумиры русские!
Вечером он созвал в полотці своей раду велію и приказал с солнцем трогаться. Когда все разошлись, он позвал к себе старого конюшего.
- Молвил ты, что имеешь волхва.
Вышата кивнул: да, есть ведун у него.
- То приведи.
Вышата долго остался и наконец пришел с гладким пожилым мужчиной без усов и без бороды. Когда дед сбросил перед ним лопоухой лисью шапку, на голове ему засветился пучок жиденького седых волос. И седина, что не клеилась к товстощокого розового лица, и косые глаза с капшуками вдруг одбили в Стучала любую похоть спрашивать у духов своей судьбы. Он подошел к вилицюватого азиатов:
- Ты кто еси?
- Ургуй, - ответил тот.
- Кто ты, спрашиваю. Рода-породу.
- Калмак.
В ворожея была хорошая молодеча улыбка, и волхвувати Гатилові уже так и не захотелось. Он махнул калмакові идти, Вышата, помявшись, и ушел себе, а Гатило залез к полотки. Да, какого черта! Русские кумиры указали ему сегодня путь, а он ищет в калмацьких отрядах своего сына Данка.
Гатило лег изголовьем к отдушины и засмотрелся на небо. Оно было совершенно усеянное синими, белыми и желтыми звездами. И через все небо с полунічних краев тянулся широкий и бесконечный Райский Шлях18[18]. Он шел испокон веков в те края неба, оставив справа Большую и Малую Медведицу, и говорил русинам направление, усеянный звездами-глазами, и не было ему ни начала, ни конца, как не имеет их и жизни на земле. Под ним русины проложили себе путь в греки. Теперь же он показывал туда, где ждала князя киевского большая слава или необъятное позор. И это было еще одним знаком Даждьбога и Перуна и всепобідника Юра, новой счетом, которую давало ему небо и русские кумиры.
И утром, не держась больше низов и долин, Гатило указал ополчению своем другую путь - на полуденный закат, через Рудницу, к истокам Дунай-реки и Райни в Черногории Западной.
Гатило повел свои отборные комонні полки левым краем. Остальные распределил воинов четырьмя поездами, и они тоже двигались вперед широким веером, все больше отдаляясь друг от друга и сметая все на своем пути. Первым справа от Великого князя шел со своим войском Вышата. За ним на такой же росстани гонь в триста-четыреста параллельное выступал Гатилів старший сын Данко с косарями, спустя князь Ратибор с древлянами, крайним же был Божівой чернегівський, поведя сіврів, и радимичей и вятичей, и крив, и смолян.
И в уречений день, в среду сідмиці, пищеварительного месяца в седьмых, лета 451-го все полки русского властителя напились шлемами воды из реки Райни. Оставив слева себя озеро, из которого выбегал Дунай, Гатило рывком одолел хребет Черногора и перешел Района вброд, мелкую и неширокую в этом месте между двумя грядами высоких долин, но достаточно быструю и коварную.
Старая римская крепость Бауракорум, которую греки звали Базилісом, а окрестные смерды Базелем, окруженная высокими, зчорнілими от времени каменными стенами, упала за три дня. Римская гарнизон из отборных пешек и стрелков отдалась Гатилові на его милость и волю. И через каждые новые три-четыре дня до Бауракорума, в главную ставку Гатило, поступали известия из других полков, переправлялись через Района низами. Болярин Орест, нарочитець ед Вешать, привез весть первым: в руках старого конюшего оказалась твердь латинская Аргентіарія с местным названием Стребрениця19[19]. Потом прислал гонца старший Гатилів сын. Данкове косаки без боя взяли Вормацію, то есть Ворницю, стольный город бургундского короля Гана-Гунтера. Гримільдин брат сдал сыну своего зятя Стучала всю землю Новы Лунг и перешел на сторону русского войска. Только его барон, жупан лужицький Сватоплук, отошел со своим полком на Запад, где надеялся встретиться с римскими легионами. Жупан помнил давнюю вину перед Гатилом и не решился ждать его ласки в Новом Лугу.
Богдан, услышав такое, немедленно отправил к кафтану Сватоплука нарочитого сла велійого болярина турицького Войслава с тайной ябедой, о которой знал только он и Великий князь.
Годой, что заступил больного Ратибора Белгородского, взял в кровавой, но быстрой сечи огород Могонціакум20[20], а Божівой чернегівський - Агриппіну21[21]. Таким образом, почти весь западный рубеж Галлии был в руках Великого князя киевского Богдана Гатило.
С сею властью, последней, известием прибыл ед Вешать второй раз болярин Орест. Вместе с ним была сотня комонних можів. На двух кобылах ехали какая-то жена в длинном черном полотті и маленький мальчик, привязанный к седлу за ножки. Орест поклонился Гатилові, коснувшись рукой мраморного пола горнице, где ждал на него Великий князь:
- От конюшего Вешать... - и кивнул за окно.
Гатило выглянул:
- Что за жена там?
- Міровоєва, - сказал Орест. - И сын его рис.
- А Міровой где?
- Вскочил, княже, - виновато потупил зрение болярин.
- Попал? Куда?
- Мабути, на запад...
- "Мабути", - передразнил его князь, и не стал ругаться. - Гукни сюда.
- Жену? - переспросил Орест, но Гатило повторять не любил.
Вскоре жена жупана Міровоя, что так коварно согнал с вітчого стола своего старшего брата Хладівоя и снюхался с готами, стала перед глаза князю. Она была бледная и утомленная и держала на руках маленького сына. Гатило надеялся, что жупаниця сейчас упадет на колени и начинает ползать и просить о милости, но молодая жена в черном полотті лишь сдержанно кивнула головой. Богдан вдруг крикнул на нее:
- Зачем не плазуєш в ноги мне?!
Жупаниця еще сильнее побледнела, и глаза ей застыли, но она стояла и стояла, как каменный слуп на степной могиле. Только когда хлоп'як, испугавшись могучего крика Га-тылового, заплакал, жена встрепенулась и погладила его по русой головке. Малыш успокоился, и Гатило вторично спросил, уже тише:
- Зачем не плазуєш, речу?
- То нема толку, - едва слышно произнесла женщина.
- Зачем?
Она ответила вопросом: ,
- Разве не вєш, чья жена есмь?
- Ведаю, - проговорил Гатило. - Ты жена Міровоєва.
- Пото и млчу, - сказала жупаниця. - Нема толку. Есмь невеста татя, и сама тать есмь, и сын мой тать ест. И сейчас ізречеш, чтобы убить меня и сына моего, ибо он есть мстєц за ойца своего!
Си слова молодая жупаниця молвила из последних сил, пожалуй, крикнула в глаза русскому князю. Гатило махнул на нее рукой, и можі, что поодаль стояли за дверью, схватили ее и потащили на улицу. Жупаниця едва упиралась, и не потому, что хотела зощадити еще волну жизнь, а за то, что имела на себе узкое и длинное, почти до пят прополка, которое спутувало ей ноги и не давало широко ступать. И жоні предателя, и потомству его, и всему роду до четвертого колена, как того требовал закон русский, принадлежала смерть, и все то знали, и жупаниця тоже, и ни у кого не вызвало сомнения и колебания, и никто не предполагал какого-либо другого мнения.
Гатило выглянул в окно. Это должно было случиться не здесь, в захваченном римском городе, а где-то далеко за высокими стенами, и трое можів уже выводили жупаницю разводным мостом в главные ворота.
Князь крикнул Оресту:
- Беги напини!
Болярин удивленно сверкнул на своего повелителя и потрюхикав в дверь. Гатило же, когда в комнате не осталось никого, тихо зашептав:
- Даруй мне, Боже, и ты, Дажбоже, и ты, Морано-меснице. Ради Яролюба переступил есмь покон ваш...
Вечером к лойової свечи Гатило сидел и переводил двум ябедникам своим - Костанові и Русичеві - ябеды к воеводе латинского Еція и до готского конунга Теодоріка. Дьяки-ябедники сидели каждый за отдельным писалищем и держали по развернутом листе пергамента впереди себя.
- Костане, - сказал Гатило, - пиши римскими письменами: "Непереміжний Аттила, небом поставлен над землей своей царь и повелитель всех людей ее, а также греков, и римлян, и готов, и бургундов и франков, и даціян, и всех язык, что суть под небом, речу к конунга візіготського, роба своего ускоклого. Речу тебе: ты был робом моим и тако будет. Если же поможешь робові Міровоєві вскочить от меня в землю свою, также робові неверном Сватоплукові, велю привязать плохое падаль тела твоего к хвосту моего коня и таскать степью". Начертал ты?
- Готово! - ответил Костан.
- Теперь уп'ять римскими письменами.
Костан обмакнул писало в тетрамен и поднял глаза на Великого князя. Гатило принялся пересказывать то же начало и, когда злічив все свои титулы и достоинства, сказал:
- "Міжному ратеводцю Ецію Аттила сказал: "Если ты споможеш роба моего Теодоріка-конунга воинами, лошадьми, оружно, или еще как, то быть твоей голове кромі плечу". Написал ты?
- Еще... - ответил ябедник, не успевая за князем, и начал повторять вслух то, что писал: "...или еще как... то быть твоей голове кромі... кромі плечу..."
- Теперь сам начерти к царю латинского, по тому прочетеш мне.
Костан кинул на промозглый пергамент горсть мелкого песка, стряхнул на пол и пошкріб писалом в жидком седых волосах. Такие сглаз Гатило давал ему не впервые, однако же весьма нелегкое это дело угодить Великому князю. Костан вдруг представил себе лицо напыщенного военачальника Еція, в которого когда-то служил письмовця. Римлянин обязательно порвет сей сверток плотного пергамента, как делал всегда, когда ему не по вкусу оказывалась чья-то ябеда.
Он несколько раз умочав писало в каламарик, и тетрамен каждый раз иссякал. Наконец Костан нарисовал первое слово. "Аттила", и все пошло быстро и плавно.
Тем временем Гатило начал приказывать Русичеві ябеду до Борислава, своего наместника всей Исчезает, и Дакии, и Сірмії:
- Пиши: "Гатило, Великий князь киевский..."
- Каким письмом? - переспросил ябедник. Гатило подумал.
- Пиши русскими четними різами. Если трапить в руки татських, чтобы не розчитали суть... "Гатило, Великий князь киевский и всея Руси самодержец, украины Сіврської, и Деревьев..."
Закончив ябеды, Гатило приказал трем слам собираться на рассвете в далекий путь тремя поездами. И утром, только что сшитый двинулись, как в горнице Гатилової вбежал приворітний:
- Княже, готы!
Гатило сперва подумал, что готы неожиданно появились под стенами огорода Бауракорума, и сказал:
- Тили готские молятся увидеть тебя. Князь посміхнувсь:
- Вводи.
По волне двое крепких и еще довольно молодых русявців с рыжими и совершенно одинаковыми длинными бородами поклонились Гатилові к земле. Один из них, вероятно, сол, что-то сказал, и Гатило только тогда догадался, что не позвал переводчика.
- Костана сюда! - крикнул он в приоткрытую дверь. И когда ябедник вошел, кивнул в гота, чтобы говорил свои поздравления. Тот самый рыжебородый начал заповіщатися:
- Герцог фон Дітліб! - и ударил себя п'ястуком в грудь. Тогда ударил товарища по плечу и сказал: - Райтер Отокар Бітерольф. Христом богом конунг візіготів Теодорик Рыжебородый шлет своему брату зичення долгих лет и двадесять жеребцов скакової породы.
Гатило невольно засмеялся на такие зичення и подумал, что все готы, вероятно, рудобороді. Но это не имело отношения к делу, и он принялся внимательно слушать готских слов. А дождавшись конца, кивнул можеві, что заглядывал в дверь, и что-то шепнул ему на ухо, когда тот подошел. Между медленно выдыбал в сени, а дальше загрохотал сапогами по мраморной лестнице.
Вечером слам был устроен пир, как и положено по русским локоном, потому что сол всегда остается слом, хоть бы какие вести он принес в пазухе. Пирувальники собрались на открытой террасе бывшего комітського дома, на колоннах и под арками горели яркие римские факелы, которые почти не кіптюжили, за столом лились вина и меды, їлись простые и изысканные блюда, мовилися здоровиці. На городских же стенах также ни на мгновение не гасли огни. Между визубнями каменных стен полискували бронзовые, железные и скоряні шломи и разницы страже. Под стенами же изнутри городу и вне города мелькали огни русского состояния и заливали зыбким сиянием всю долину до самого леса на горе.
      
Месяца пищеварительного
В римском стане царило напряжение. Старый, увенчанный лаврами многих побед воевода Эций знал, что настала его пора: или он одолеет наконец Аттилу, или же Західня Римская империя, сшитое из множества лоскутов и инородных тел, перестанет существовать. Третьего решения не было и дороги - тоже. Под оружие стало все способное к бою ополчения римское, полки всех подвластных и зависимых языков. Вместе с войском императора Валентиновна были воинственные готы, и это тоже много значило.
Главное заключалось в том, чтобы не дать Аттиле соединиться с войсками вандальського короля Гейза. Соединенные полки римлян и візіготів сначала ударят по главных силах Аттилы, что успел захватить всю Северо-Восточную Галлию. Тогда с тыла гуннов припрут железные тагми константинопольского императора Маркіана, и если пожалуйста Георгия Победоносца и святого Димитрия Побідника будет на стороне христиан, культурной Европе суждено существовать и в дальнейшем: основы столетиями построенной цивилизации останутся непоколебимыми во славу истинного бога римских и греческих патрициев. И тогда уже ничего не стоит уничтожить, смолоть вандалов, которые захватили исконные римские колонии в Европе и Африке, и вернуть их исконным владельцам.
Римские легионы строгим строем шли тремя колоннами. Те, что были уже в Савойе, впитали в себя разбиты гарнизоны потерянных городов и крепостей полунічних и спешили на полуніч долиной Родани и Сони. Второе ополчение шло вслед за ними из Пьемонта. Третья группа легионов, сформировавшись в Медіоланумі22[22], побралась берегу Средиземного моря на запад, чтобы соединиться с главным центром готского войска. Всеми легионами правил другой военачальник римский - Літорій.
Главный воевода требовал решительных и быстрых действий от Литория, и тот не давал покоя ни фишкам, ни комонцям. И когда долинами Тарну и Гаронны Літорій наконец добрался готских Ландів на берегу Бискайского залива, ни конунга Теодоріка, ни его полков там не было. Літорій немедленно разослал меркуріїв искать Теодорікове ополчения, и они один за другим возвращались с ничем. Лишь на десятый день приехал еле живой от усталости гонец, заморив десяти лошадей.
- Готы вплоть круг огорода Тура на Луаре, - сообщил он.
- Что сказал Теодорик? - нетерпеливо спросил Літорій.
- До конунга меня не пустили, высокий начальнику.
Итак, все происходит так, как и предсказал Літорій. Он еще раньше говорил о сем главному воеводе Ецієві: на готов надежду малые. Эций не послушал его, и Валентиниан поддержал главного военачальника. Теперь опасения оправдались.
- Что вещают готы? - спросил он во второй раз, и гонец ответил:
- Говорят, что не начали воевать с Аттилой, а только с вандалами Гейзерика, высокий легате.
И это тоже можно было предвидеть. Літорій приказал немедленно слать гонца к Еція...
Эций сам поехал в состояние конунга Теодоріка, и Теодорик сего разу не наваживсь уклониться от разговора с главнокомандующим римского полка. И ответ его была та же.
- Пусть велеміжний воевода не сердится на меня, - сказал Теодорик, беспокойно подергивая край седоватой рыжей бороды, - но целовали смо икону пресвятой Богородицы воевать с римлянами против вандальського обладателя Гейзерика. О Аттилу не ходили смо рту, велеміжний и славный воєводо...
Он говорил тихо и подобострастно, и Ецієві одинаково не повезло сломать его вежливого упрямства. По двум дням бесполезной разговора, уговоров и запугиваний Эций вернулся к своему войска, тем временем успели продвинуться в злучину между реками Ионой и Армансоном. На расстоянии нескольких стадий по его полками двигались пьемонтские легионы под руководством коммита Ромула, что когда лично посетил столицу гуннского царя Аттилы. Ромул вообще не верил в счастливый конец затеянной кампании и не очень спешил догонять Еція.
Однако догонять должен, потому Эций дальше злучини не пошел и стал в междуречье лагерем. В тот же вечер он позвал Ромула на ратный совет. Легаты, квесторы и военные трибуны спорили до поздней ночи, каждый предлагал ждать здесь подхода Аттилы, Эций же не соглашался принимать такой совет.
- Здесь мы смо в хорошем защите, - сказал начальник первого легиона легат Віргіній. - Если Аттила даже перейдет вязко поймы Армансону, то мы сможем отступить за реку Серен и здесь уничтожить его.
Ромул, который до сих пор не втручавсь в разговор сей раз не выдержал и вскочил на ноги, несмотря на свой сан и почтенные годы.
- То кто ему укажет брод именно через Армансон? Ты?
А если он не послушает тебя и зайдет нам в тыл? Сможем остановить его на твердых берегах Ионы, которую можно перейдя конем, не замочив сандалий?
Наступила гробовая тишина, потому что все стратегические планы сего вечера почему-то предполагали именно то, что Аттила примет только римлянами навязанные условия боя. Наконец Эций спросил:
- Ты был еси в Аттилы, знаешь его и воинов гунских; что поведаешь сегодня ты, коміте Ромуле?
Ромул низко наклонил стриженую седую голову. Что бы он мог посоветовать?
- Надо приговаривать Теодоріка, - ответил Ромул.
Это знали все, но как его примовити? И вдруг Ромулові пришло в голову нечто совершенно новое. Он недолго обдумывал:
- Знаете все сенатора Мецілія. Літорій уже приговаривал Теодоріка. Эций - также, и также бесполезно. Должны попробовать счастливую звезду Мецілія. Теодорик весьма верующий старом сенатору - то я хорошо знаю.
То ведали и все здесь присутствующие, и Эций сам себе удивлялся, как это он забыл про старого сенатора. Он пристально посмотрел на каждого, и у всех в собрании была надежда...
Через двадцать дней белый, как сметана, и довольно опасистий сенатор Мецілій, который уже давно отошел от государственных дел и наслаждался тихим покоем в своем гальском имении на берегу живописного озера, откуда видно было острый конус давно потухшего вулкана Канталум, предстал перед глазами велеміжного Еція. Не дав сенатору отдохнуть после тяжелой дороги через весь Центральный горный массив Галлии, воевода римский изложил суть его миссии.
Мецілій вообще знал, о чем пойдет речь в разговоре, и не очень охотно ехал сюда. Но он и сам был заинтересованным лицом в этой войне, и не очень упирался на уговоры.
Они сидели в светло-синий полотці главнокомандующего только вдвоем, и лишь шагов за десять стовбичили, невозмутимо расставив голые ноги, опутанные ремешками сандалий, два ной в гривастых шлемах. Один держал шуйцю на рукоятке короткого меча, другой был вооружен сулицею с широким стальным овершям. Эций сказал:
- Готы здрять все твоими глазами, сенатор, и слышат твоими ушами. Летом 439-го указал еси готам мир - и они согласились на твой совет. Укажи им сейчас на меч.
Сенатор молчал и думал о том, вспомнит ли Эций о его имение. И военачальник таки не преминул бросить свой главный козырь:
- Твоя земля лежит у подножья горы Канталум, высокий сенатор. Если мы не удержим гуннов здесь, Аттила поведет их на полдень, чтобы случить