Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > Б > Иван Билык > Меч Арея - электронный текст

Меч Арея - Иван Билык

(вы находитесь на 1 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19


ИВАН БИЛЫК
МЕЧ АРЕЯ
      
В ЛЕТО 376-Е
Великий князь киевский Велимир восстал всей Русью, и сбросил иго конунга Германариха готского, и отомстил Германаріхові за смерть князя Буса волынского, и его сыновей, и боляр, что были распяты на крестах, и была сеча велия, и ратилися русины лето, и осень, и зиму, и побежали готы из земли Русской, а кто остался, то стал платить киевскому князю дань.
      
В ЛЕТО 382-Е
Упочив Великий киевский князь Велимир, и сел на вітчому столе сын его старейший Данко, и сел в огороде Витичеве, и начал править Русью, и Деревьями, и Сіверою, и Лугами, и готами, и всеми языками, кой платили ему дань, и ходили в рать по Великому князю, и славили его.
      
В ЛЕТО 395-Е
Месяца стичня в 17 день переставивсь император Феодосий Первый, и Римское государство снова разделилась надвое - Западную и Всхідню. В Риме сел на стол Гонорий, который любил циркусні бои, и вино, и жен. В Константинополе же воцарился слабовольный император Аркадий.
Месяца ноября в 27 день. Убит галла Руфина, который вершил всеми делами Константинополя, и занял место его інчий варварин - готин Гайна, который ведал теперь целым греческим войском, и бывший раб - евнух Євтропій. И поделился царь-город пополам, и одни тащили за руку готов, а вторые сопротивления им, и сильнее всего ненавидел тех пришельцев Аврелиан, и многие слушали его.
      
В ЛЕТО 399-Е
Вокняживсь в огороде Києвому Милодух, сын Данков, и был недуж весьма, и не мог ратитися, и правила при нем жена его Совет.
      
В ЛЕТО 400-Е
Месяца июля в 12 день
Гайна, готин, попытался захватить Константинополь, но люди стольные потащили за Авреліаном и выгнали варваров из царя-огорода. И стояла над огородом заря стрелой, и весьма знаменательно было.
В то же лето на Маковея родился князю киевскому Милодухові сын, и дано ему имя Богдан, потому что долго ходила княгиня Совет порожняком.
      
В ЛЕТО 401-F
Пришел на Рим візіготський конунг Аларих, который уже владел частью Всхідньої империи - Иллирией. Но венед Стилигон, что был заправским правителем государства, дал отпор Аларіхові.
      
В ЛЕТО 404-Е
Двор константинопольский, преодолевая сопротивление народа, заслав к Армении архиепископа Иоанна Золотовуста, где он по трем летах и преставился.
      
В ЛЕТО 408-Е
Месяца квітного в первый день переставивсь император константинопольский Аркадий. Умирая, он завещал своему давнему врагу, царю персидскому Єздегердові, быть защитником и покровителем, и воспитателем малолетнего Теодосия Второго, который по вітцевій смерти был посажен на стол.
В то же лето в Риме скарано на горло Стилигона.
      
В ЛЕТО 410-Е
По кончине Стилигоновій Аларих, конунг готский, в очередной раз осадив Рим, наконец, с помощью рабов сумел одержать огород и вдребезги ограбил его. Но, готовясь идти полками на Сицилию и Африку, внезапно умер, и Західня империя снова восстала и возродилась из пепла.
      
В ЛЕТО 411-Е
Император Гонорий отдал разбитым візіготам Аквитанию - землю на берегу Западного океана, и поселились готы в Галлии между Пиренеями и Луарою. И сулив император римский отдать им еще и Испанию, если выбьют оттуда венедов.
Готы же убоялися могущественных сосед своих.
В то же лето мороз прочная стиснула землю Русскую. Днепр замерз в месяце ноябре, и лед тронулся только в пищеварительном, и паводки были велії, и всяческие зла оказывала дикая вода и в Русской стране, и в Древлянской, и в Сіврській. И наступил голод, и упали недуга по людям.
И пошел Великий князь русский Данко, сын Велімирів, многими полками в землю греческую, речену Всхідня Римская империя, и появся по дань.
      
В ЛЕТО 412-Е
Месяца квітного
Ничто не вістувало приближение страшной опасности. День выдался удивительно ясный, что случалось довольно редко в сю пору; едва начинался пятый месяц года. И весенние наводнения и зливища прошли еще в пищеварительном, и уже добрую сідмицю стояло на часе, истинное тебе лето, хотя деревья вдоль Крещатого Яра едва оделись в прозрачные светло-зеленые одеяния, похожие на єдвабні корзна молоденьких княжон.
В овраге вовтузилося душ с двадцать или даже все тридцать изделий и челядинцев под наблюдением гладкого тивуна Малка. Тивун сидел в тени под калиной, что нависала мелкими листочками над самый овраг, и лениво хлопал себя гарапником по вичовганій подошве поробошень-лаптей. Поробошні в Малка были с доброй кабаньей покори, виверненої щетиной наружу, и походили на медвежьи лапы. Да и вся осанка тивунова напоминала лесного бродника: здоровенные ручиська, которыми легко гнуть подковы, брюхо, что перевисало на колени, и могучие, даром что вымощены салом, мышцы. Такому бы очень подходило имя Верзила, Громила, или еще как, только совсем не то Малко, и уже когда человека назван с рождения, то имя ей остается до самой смерти, и тут ничего не поделаешь.
Глаза в Малка зато соответствовали его имени, были мелкие и прятались между щеками и волосатыми брівми, но тивунові служили они прекрасно, и делай и челядинцы работали изо всех сил.
Где-то за калиновым кустом форкав лохматый степной конь, Малко его не видел, но вороной вел себя спокойно, и тивун тихо мурлыкал себе в рыжий ус:
"Ой травиченько, и моріжечку, ты гляди не уколы мне и ніжечку..."
Пока Малко так вот мурлыкал, а он мурлыкал почти всегда, делай и слуги были уверены, что никакого подвоха ожидать не надо. Одни возили тачками из-под кручи сырую глину, высыпали ее под самый берег реки на длинную кучу, другие рискалями выравнивали ту кучу, третьи же тяжелыми гатилами трамбовали. Все шло размеренную и привычно, без спешки и лишней дерготни, лишь бы день до вечера, все равно же работу челядина никто не оценит и не похвалит. Это знали и они, делай, знал и тивун и спокойно мурлыкал себе в рыжие усы.
И вот вороной перестал скубати траву, и Малкова песня ворвалась. Слуги удивленно заповертали головы в его сторону. Малко довольно легко, как на свой вес, поднялся и посмотрел туда, куда зирив лошадь. Между листвой весенней калины белела фигура. Подождав, пока она приблизится, тивун, тоненьким голосом спросил:
- Зачем, княжич, идешь?
То был сын княгини Совета Богдан. Парень имел немного лет, но удался крепкий, коренастый и уже почти зрівнявсь с тивуном, только мальчишеская угловатость, и ясные карие глаза, и еще разве длинные шелковистые волосы, ниспадающие на плечи, предавали князюка: Богдану на Маковея пошел двенадцатый.
- Зачем, говорю, пришел еси? - переспросил тивун.
Богдан кивнул головой в сторону огорода.
- Мать...
- Звала меня? - догадался Малко и показал на тех, что били плотину: - А кто же здесь?
Но с Богдановых уст невозможно было вытащить еще хоть слово. Княжич сел и свесил ноги с обрыва.
- Что княгиня хче? - настаивал тивун, и княжич будто и не слышал его. Он прыгнул с кручи, съехал обрывом вплоть до тех, что возили глину, взял из рук челядника рискаля и принялся копать. Спустя схватил тачку за ручниці и легко попхав ее вкоченою тропинке до места, где били плотину через Крещатик. Река была неширокая и милка, до пояса, и весной дикая вода сорвала городов и размыла дамбу, а такого уже давно не бывало.
Вывернув тачку и отдав ее русявому челядникові, білобровому готовы, которого в княжеском дворе звали Ториком, Богдан взял из рук черного роба Мааса гатило и примерялся.
- Весьма тяжелое? - криво усмехнулся Маас. - Княжич является мал для такого.
Но Богдан и не взглянул в его сторону, поднял гатило и принялся колотить уже притоптану глину.
Все слуги и делай встали и засмотрелись на малого дужця, тот же стучал и стучал, словно важезний дубовый обрубок был игрушкой. Когда по какому-то времени Богдану стало жарко, он сбросил короткую ягнячу гунько, испещренные зеленой вышивкой, швырнул ее прочь дальше от себя, на кучу еще не втрамбованої глины, и остался в одной рубашке, подпоясанной широким суконным опоясом и скупо, как у всех мужчин, узорчатой лишь на подоле и узко на груди и рукавах.
Земля аж двигтіла от буханье, челядинцы сходились все ближе, и наконец Малко, который тоже залюбовался юначагою, махнул гарапником:
- Эй вы! Чего сте повилуплювали глаза? Нум же!
Челядинцы и делай разбрелись по своим местам, а тивун, заняв лохматого воронца, еще пристояв немного, потом поправил меч на левом боку и тронул коня пятками. Но конь не хотел почему-то идти, глядя назад. Малко и себе глянул - что так заинтересовало воронько.
Соляным путем, что выбирался из дубового леса, виточилась короткая ниточка стрелков. Их душ было восемь или десять, впереди ехал на гнідому лошади в шлеме и при щите и длинной копья, ему вслед ступали верхом три жены или женщины, за ними еще несколько стрелков беззащитных, а заключал ту вереницу всадник, оружений так же, как и первый, щитом и сулицею.
Комонники не обратили к разбитого мостика через Крещатик, а поженились тропинке над оврагом туда, где возвышался город Киев. Малкові мелькнуло в голове, что в огороде не надеются гостей и полагалось бы хотя впередити княгиню Совет. Он уже хотел уставиться поробошнями коню в слабину, да так и застыл. Из дубравы вдогонку валке выскочила дюжина стрелков и с гиком и криком окружила ее. Малко сразу узнал степняков. Можі, защищаясь длинными красными щитами, начали колоть нападавших сулицями. Двое степняков упало, и лошади, ошалені от ика и крови, понеслись над оврагом. Еще один повис в седле, перехнябившись набок, но остальные наседала и наседала.
В одной можа полетела, перебита пополам, сулица, и он сахнувсь, чтобы достать меч, но кривая сабля словно только и ждала сего момента, и можева голова покатилась в траву, к Крещатику. Быстрая вода подхватила ее и понесла вниз.
Княжич Богдан смотрел на ту голову, что, перекатываясь, словно пила мутную воду или безмолвно взывала о помощи, и его как приворожило к ней. Он знал, что страшное теперь происходит там, на узком лугу над Крещатым Оврагом, но смотрел и смотрел на ужасную живу голову, которая еще недавно принадлежала можеві Скоротичу. Он одолел себя взглянуть на бойовисько только тогда, когда вода поглотила тот ужас.
Потявши одного можа, степняки засели второго, который отчаянно отбивался сулицею. Тем временем несколько наступавших помалу відтрунювали лошадей с женами к лесу, который брался от Соляного пути вверх, другие добивали стрелков, вооруженных палками. Защитников оставалось меньше и меньше, Богдан же стоял, словно угорелый, и до сих пор держась обеими руками за древко стреляет. Челядинцы и делай щулились под свежим насыпью, кто пятился к Крещатике, надеясь найти спасение за его неглубокой водой. Руки у Богдана дрожали. И когда степняки, сбив и второго можа с лошади, начали давить его к кручи, а он отбивался мечом, Богдан заметил Малко. Тивун сидел верхом, вобрав голову в плечи, - прятался за кустом калины. Княжич нанес себе гатило на плечо и изо всех сил женился на кручу, к тивуна. Малко заметил его только тогда, когда парень схватил за ногавицю и начал стаскивать с лошади.
- Ты чо... чего! - забелькотав тивун. В ужасе недалеким боем, жеребец стал гопки, тивун еще минутку-другую держался за гриву.
- Чего-чего, речу! - испуганно заорал Малко и в исступлении хльоснув княжича поперек спины гарапником.
Но парень уже схватил коня за повод. Тивун не удержался и со всего маху грохнулся наземь. Богдан вскочил на коня и впился ему поробошнями в слабину, конь, заржав, рванул вскачь и с разгона врезался грудью в двух стрелков. Один тут же полетел с обрыва вниз, второй успел увернуться и ударил кривой саблей, и не достиг Богдана, только срубил его вороном ухо. Богдан махнул из-вне себя гатилом. Конь упал и зажал своего всадника.
Княжич вновь впился вороном в ребра и погнал туда, где под лесом добивали последнего защитника. Врагов было пятеро, но они не ожидали такого поворота в схватке. Один из них уже перекинул себе через седло какую-нибудь жену, погнал в глубь Дубравы. Устал в битве конь бежал плохо, и княжич догнал его у первых дубов. Поравнявшись с крупом степовикового коня, он поднял над головой гатило, поднял обеими руками, и едва не убил своего воронюка, тогда поднял второй раз, и степняков буланый упал на попу с разбитым крупом. И степняк, и жена лежали под широкополой дубом, упав вниз, и Богдану некогда было досматривать, они живые, мертвые, потому что остальные уже оправилась и направила своих лошадей на него, забыв и за можа, который гнался следом, высоко подняв обоюдоострый меч, простоволосый и обессиленный неравным боем. И то и степовикам прервалась выдержка, они растерялись, увидев парня, еще совсем ребенка, но передней шаснув мимо него, не нанеся смертельный удар саблей. И это дорого обошлось ему, и не только ему. На удар следующего степняка Богдан махнул своим гатилом, сабля брякнулась об тяжелую дубовую дубину и отскочила; рука у того, наверное, отерпла от такого удара, и за следующим вместе Богдан просто снес его с седла.
Оставалось еще трое врагов. Одного одолел между. Второй, смяв можа, вернул сгоряча назад и стал легкой добычей Малка, третий закрутился на месте, хотел удрать в Дубраву, но деревья здесь росли слишком густо. Тогда, бросив черной шапкой с кудлатої головы о землю, он поцеловал саблю и приострожив коня навстречу княжичу Богдану.
Княжич держал гатило высоко над головой, и, когда бы степовик попался именно под мах, осталось бы от него мокрое место. И тот в последний момент вздыбил-таки коня, конь пробежал пять шагов на задних ногах.
Богдан, махнув гатилом в воздухе, чуть не выпал из седла, и, проскочив врага, резко развернулся.
Хоть избегал смотреть на всадника, чувствовал, как его пропікають яростью глаза смаглого степняка.
Так они сходились и расходились в молниеносном смертельном поединке, и кто знает, чем бы все кончилось, если бы степняков карий за пятым вместе не схарапудивсь и не стал дыбом. Сабля свиснула в воздухе и вонзилась в гатило, в круглый дубовый срез, и застряла в нем. Он поточивсь, но не упал, удержался, рука его метнулась за широкий скоряний пояс, и длинный нож просвистел мимо Богданово ухо.
А парень высоко в обеих руках держал молот с загородженою в ней саблей. Степняк не мог и вздохнуть от суеверного страха, потому что перед ним был парень, считай ребенок. Он погнал над оврагом до леса. И тут на пути ему стал Малко. Не знать откуда доп'явши коня, вероятно, все-таки поймал одного из тех, что бегали, обуреваемые боем, он вырос как раз на пути беглеца, держа в руке меч. И того меча, тивунового вида испугался степняк, и вдруг на полном скаку спрыгнул с коня и порабощен склонил голову вниз, вплоть ему жили на затылке випнулися и обнажили два острые позвонки.
Тивун Малко, немного перехнябившись в его сторону, вдруг рассек воздух длинным мечом и опустил его степовикові на затылок. Княжич Богдан сидел, положив на колени башку, и истошно смотрел на Малко, на того можа, которого спас сам и который теперь ходил между разбросанными на траве степняками и дорізував раненых. Все три жены были живы. Старейшая, опершись ладонями на тропу, плевалась кровью, видимо, забылась при падении, и на нее никто не обращал внимания. Средняя, одетая в черный костюм, похожая на робу, снова закатив подол юбки выше колена, растирала поражен ногу - хорошую и ослепительно-белую. И на нее тоже никто не смотрел. Каждый обтирал кровь, и пот, и грязь, потому что несчастье упало на сих людей совершенно неожиданно, в абсолютно безопасном месте, за какую-то прослойку от огорода, и они до сих пор не могли прийти в себя.
- Ты кто еси, отроче?
Богдан вздрогнул. Круг его лошадь стояла молодая девушка и испуганно смотрела на Богдана. Конь тряс головой от боли, форкав и брызгал на нее кривавицею, и девушка не обращала на это и языков зачарованная смотрела на юнця с тяжелым гатилом на луке.
- Кто ты?
Дива подошла сбоку и коснулась ладонью его поробошня, скользнула пальцами по дубовому гатилі.
- Раб ты княгини Совета?
Богдан молчал. Девушка сняла с белой шее красиво кованую золотую гривну и дала ему:
- На, откупишься у княгини.
Парень бессознательно взял гривну и никак не мог отвести глаз от девы.
Из леса, что заслонял от них Киев огород, вырвалось трое стрелков. Впереди охляп ехала княгиня Совет. Только теперь Богдана словно отпустило. Он бросил тяжеленное башку - кривая сабля, и до сих пор торчала в ней, от удара звякнула и сломалась пополам. Он прыгнул на землю и оказался в маминых объятиях.
- Мама...
Это было первое слово, на которое Богдан смог. Княгиня испуганными глазами смотрела на побоище и крепко прижимала высокого, крепкого в плечах сына, льнул к ней и плакал.
Что - то у тебя есть? - по какому времени спросила княгиня, показывая на золотую гривну.
Отрок, глянув из-под маминой руки на чужую деву, швырнул гривну вон, аж в Крещатый Яр.
- Взяла-м князя за робочича, - обвинен прочитала незнакомая и подошла ближе. - Позволь, княгиня, поцеловать твоего сына.
И, не дожидаясь ответа, подошла, оторвала мальчика от маминых груди, взяла его обеими руками за голову и крепко поцеловала в засльозені уста. Богдан випручався и одвернувсь, а. дева объяснила княгини:
- Это дело его рук.
Княгиня Рада, вздохнув, поспитала:
- Звідкуду есте пришли, княжно Ясновидо?
- С огорода стольного, с Витичева.
- Я-г тебя сразу узнала.
- И я тебя, княгиня.
- Такая была твоя мать молодой. Такая саміська. Ты же совсем маленькая тогда...
- Я уже-м невеста, княгиня, - сказала Ясновида и отошла чуть в сторону, как будто это признание причинило ей неприятностей.
- Чья же ты невеста?
Ясновида первое поправила на себе прополка, отвернулась в сторону и прочитала:
- Тура, князя косарей луганских.
- Джурджа... - сказала Рада. - Лугари говорят Джурдже на него. По-ихнему так будет. И хочешь за князя Тура?
Дева не ответила, и Совет посмотрела на нее долгим пытливым взглядом. Богдан уже успокоился и наставлял к их разговору ухо, искоса поглядывая на красивую молодую княжну. Мать вздохнула, погладила его по растрепанному волосах и подошла к своему коню, которого держал за повод челядник.
- Підсади же! - неизвестно почему грянул Совет, и челядник взял ее за голень. Она звісила ноги на одну сторону и натянуто улыбнулась к Ясновиды.
- Будь гостьей в нашем очаге, княжно.
- Спаси Бог, - ответила та. - Теперь мне и так некуда ехать. Имею лишь одного окружного можа.
Она пошла рядом с Радиним конем. Богдан здогнав их потом. Вслед плелись Ясновидящей робині и между с мечом через плечо, а позади всех выступал на захваченом лошади тивун Малко, наштрикнувши на меч голову убитого степняка.
- Брось эту дрянь! - прикрикнула княгиня Совет.
И Малко не обращал внимания.
- Имею поставить сю голову на копья над воротами, - сказал он. - Пусть пугается воронье.
Княгиня махнула рукой, ей стало безразлично. Она вспомнила о другом:
- Тех... избитых... сжечь надо.
- Сожгу, княгиня. Чтобы не воняло падалью в Києвому огороде. Отдам в жертву Цурові и Пекеві.
      
Месяца тому же в следующий день
Еще на рассвете княжич Богдан, побудивши Борислава и Вышеслава, пошел к конюшне. В Києвому огороде все спали, конюх недовольно буркнул спросонья: "Иди сам", - и снова улегся в пустых яслях, лошади тоже спали, который стоя, который навлежки, только Малків кудлач, низко свесив голову, прислушался к боли в раненом ухе. Богдан поляскав его по мохнатому крупе. Лошадь даже не сдвинулся. Тогда юноша отвязал серого в яблоках жеребчика, только в прошлом году об'їждженого, поднял его на ноги и вывел.
Борислав с Вишеславом, сонькувато почесываясь, топтались возле конюшни.
- Ты бери гнедого, а ты рябу, - сказал княжич и, пустив своего жеребчика свободно, пошел по седло.
- Студено, - зевнул Борислав, но не сказал княжичу и слова напротив. Вышеслав же, которого звали коротко Вишатою, вообще никогда не спорил.
Когда трое юных стрелков выезжали с Полуденной ворот, было так же темно и холодно, только на всході за Почайной и Днепром полыхала утренняя заря, как новая срібляна ногата. К седлу в княжича была прилегающая широкая тула с луком и стрелами, в левой руке он держал короткую сулицю для метания, второй же правував жеребчика. Богдану товарищи были вооружены так же.
В Крещатом Оврага стояла густая тьма, и лошади знали дорогу и вскоре, перебрівши неглубокий Крещатик, вышли на Соляной путь и ушли Берестовым лесом в сторону Зверинца. В лесу дорога была еще по-весеннему мягкий, и кони ступали почти неслышно. Просыпались птицы.
Где-то в невидимой глубине бег Днепр, и оттуда тянуло холодом.
- Куда? - лаконично спросил Вышата, когда перед глазами расступились деревья и началась поляна.
- К источнику, - так же коротко ответил Богдан, переняв в немного старшего друга его неразговорчивость, и снова наступала тишина, только слышно было легкое ходу и осторожное пофоркування лошадей.
К источнику подошли в то время, когда природа словно задерживает дыхание, ожидая, когда взойдет солнце. Богдан показал Бориславові за глинясту кручу:
- Туда.
А сам с Вишатою подался чуть ниже, на два броска стрелой.
Вышата направился свою пеструю кобылу за густой ліщинник и словно растаял в предутренних посмерках. Богдан взялся еще на два выстрела ниже и себе зашел в кусты. Здесь серело небольшое озеречко, до которого перед рассветом приходят попить воды косули, дики, олени и другое зверье. Там дальше, где среди крутых желтых берегов извивалась Лыбидь, было слишком открыто, и охотники знали эту привычку животных.
Богдан не сводил глаз с едва заметной тропы, где должна была появиться дичь. Лук был уже подготовленный тяжелой короткой стрелой, и конь, проникшись настроением своего всадника, стоял словно неживой. Но парню то ли от нетерпения, или же с холода дрожали пальцы, даром что был одет в плотный зипун, а внизу - еще и в хорошую ягнячу гуню.
Первый дык появился на тропе только тогда, когда за Днепром встала солнце. Богдан пропустил его свободно. Это был молоденький еще дикунець и, вероятно, отшельник, ибо стада за ним не оказалось. Богдан провел его взглядом. Пусть начинает. Где-то там вверху на него ожидают Вышата с Бориславом, и, по ловчим правилом, первый удар принадлежит им.
Конь тоже увидел клыкастого кабана и беспокойно запряв ушами. Богдан тихонько похлопал жеребчика по холке, и тот угомонился. Дикарь пошел осторожно, не рохкаючи, и нюшив воздух длинным писком, но ловчие стояли по ветру, и конский и человеческий дух до него не доходил. Животное миновала кусты, где спрятался Вышата, и пошла дальше, и Богдан удоволено усмехнулся: Вышата тоже пропустил, воздав дикая Бориславові.
В эту минуту на тропу выскочил другой дикарь, крупный и корявый. Стал, тихо рохнув и пошел дальше. Из чащи появилось полтора десятка животных - свиней и подсвинков. Богдан снова тронул гарячковитого жеребчика за холку и подождал, пока стадо удалится, ибо этот удар принадлежал не ему, а Вишаті. И когда свиной главарь приближался к тому месту, где причаївсь Вышата, на тропу выступил стройный буроватый олень. Положил рога на спину и утяг ноздрями воздух. Его не беспокоило стадо кабанов впереди. Олень остерегался страшнее. И в воздухе не было никаких смущающих запахов, кроме неприятного свиного, и олень пошел дальше. Вслед за ним четыре ланке.
Богдан, погладив своего серого жеребчика и успокоив его, медленно поднял лук и принялся натягивать тетиву. Рядом с матерями вибрикувало четвірко пятнистых пару бычков. Отрок вдруг растерялся. Тетива уже звенела, надетая к треску, а он не знал, кого охотиться. Блимнувши в сторону Вешать, увидел, что стадо черных диків уже было почти напротив его убежища; сейчас бринне Вишатина тетива, и пущенная стрела распугаешь не только свиней, но и сторожких оленей.
И в эту минуту на тропинке появился еще один рогань. То был молодой, очень красивый и большой оленчук, он шел сам, держась на почтительном расстоянии от стада, которое проходило Богдана, и парень, не колеблясь, повернул стрелу в его сторону. Что будет, то и будет - он будет охотиться сего отшельника, которого, вероятно, прогнал из своего стада старый олень.
Стадо ушло трусцой, молодой олень тоже выдал ходы, грациозно неся свои еще не очень разветвленные рога. Богдану перехватило дух. Пускать стрелу сейчас было рискованное - могла не долететь. Он в душе молился всем лесным духам, чтобы Вышата с Бориславом преждевременно не всполошили дичь. Рука от напряжения начала неметь. Еще хоть двадцать шагов. Хоть десять... Лесной душе Чугайстре, придержи руку Вишаті!..
Олень шел и шел, и в тот момент, когда Богдан целился ему под левую лопатку, раздался ужасный крик. Богдан стенувся и повернул туда голову. Кричал и ужасал дык, видимо, поражен кем-то из ребят, вверху на тропинке поднялась суматоха и визга. Княжич пустил стрелу, когда животное, снявшись на задние ноги, подалась наутек.
Тропой с неистовым визгом прокатилось вепрово стадо, олени, наверное, поехали куда-то в другую сторону, Богдан и не заметил даже. Он ударил жеребчика пятками и погнал вслед за своим оленем, не зная, попал или не попал.
Тропинка спускалась вниз и вниз, кривуляючи між. кустов и старых берез; молодой конь бежал изо всех сил, но не умел еще обходить деревьев, и Богдана раз больно стьобало ветками по виду. Оленя он увидел, когда вырвалась из леса в долину Лыбеди. В шее рыжего красавца таки торчала короткая стрела. Олень одолел крутой берег и снова нырнул в заросли.
Жеребец понял, за кем надо гнаться, и бросился вслед за оленем. И, вероятно, оленя что-то напугало в чаще, и, прежде чем Богдан углубился в лес, раненое животное выскочила опять в русло. Богдан помчался вслед. Олень держался берега, и расстояние между ним и ловчим ни увеличивалась, ни уменьшалась. Он только время исчезал за поворотами и снова гнал над водой, легко перепрыгивая кусты и поваленные деревья, попадавшиеся на пути.
Богдан раз хвицав жеребца в слабину, и тот, форкаючи, бежал изо всех своих молодых сил. Но об лук нечего было и думать - стрела все равно бы не долетела, и княжич пытался истощить раненое животное. Олень на скаку силился вырвать рогами стрелу, которая причиняла ему жгучей боли, но скорости не сбавлял.
Так соревновались они с час, и, когда минули городище Можів Ловчих, олень вдруг, в три пляски, перепрыгнул на противоположный берег и нырнул в лес. То было просто непостижимо - животное языков прыгала по воде, и Богдан сгоряча вернул тоже к реке. И конь долго бил ногами пену, пока выкарабкался на тот берег, а за оленем уже и след запався.
Богдан еще с полчаса гнал коня свыше Лыбедью, надеясь на то, что раненый рогань снова прибьется к воде, и вскоре Лыбидь стала вужчати, вужчати, делиться надвое и натрое, и княжич остановил жеребца, у которого от долгого бега стороны взялись мылом, а ноги мелко дрожали.
Вернувшись к тому месту, где олень нырнул в заросли, Богдан огляделся. Куда мог направиться рогань со стрелой в шее? Так ни до чего и не додумавшись, продирался густой Дубравой, облегавшем Киев с запада.
Следов никаких не было, и княжич дал коню волю. По какому времени жеребец вывел его на взлісся.
Усталый погоней, жеребчик форкав и дергал зубами поводья, Богдан подумал, что дань выскользнула ему с рук и надо позаботиться хотя бы о явил. Медленно поехал в ту сторону, где за Щековою горой была Глубочица.
И до реки діставсь лишь тогда, когда солнце вырвалось над саму Киевскую гору, что кругліла на полуденном всході. Розсідлав серого, пустил на велю. Жеребец сразу потрюхикав к воде и пил долго и жадно, только тогда начал пастись поблизости.
Богдан лежал под кустом ивы. Ужасно хотелось есть, а еда осталась в Борислава или Вешать, и кто их знает, где они сейчас. Ему не жаль было за роганем, что сбежал. Парень думал о вчерашнем событии. И между картинами яростного побоища, между лицами диких степняков, которых толком и разглядеть не успел, раз напливали большие синие глаза и черные брови неведомой девушки.
Собственно, княжна Ясновида целую ночь снилась ему, он только теперь вспомнил о сем. Кажется, Богдан убегал от нее, а она за ним гналась, хотела поцеловать, и он бежал слишком быстро. Сердился сам на себя, что так бежит, но не мог остановиться.
Приложил ладонь ко рту, чтобы вспомнить, как она вчера, после сечи, поцеловала его прямо в матери на глазах. И стало так томно и весело, что он вскочил на уровне и хотел снова седлать жеребца.
И вдруг вспомнил, как плакал у мамы на груди после страшной сечи, плакал при ней, той странной девушке, стеснялся глупых слез, но ничего не мог с собой поделать.
Какая же дева теперь на него посмотрит?
Богдан лег на спину и незаметно уснул. Прокинувсь от мокрого прикосновения. Серый стоял над ним и трогал губой за щеку. Парень поднялся и сел. Где-то долго спал, потому что тень убежала, и теперь лежал под солнцем. Встал и принялся седлать.
Чтобы не продираться лесом, Богдан вне Щековою горой направился на Оболонь, где скрещивались две большие дороги - Соляной и Залозный. Миновав перекресток, он вошел в вщелини между Щекавицей и Хоревицей и прочным мостом, что выдержал сьоголітню наводнение, перебрался через Глибочицю. Следовательно имел Соляной путь доказать его прямо домов, к Києвого.
Путь зав'юнився вверх и вверх, снова началась Диброва, но просека была широкая, и Богдан пустил почившего жеребца в карьер. Вскоре он здогнав незнакомого комонника и, махнув ему небрежно рукой, словно опытный между, помчался дальше. Комонник был с лугарей, что стояли за огородами Яропінню, Здвижем и Тетеревом, потому что из-под косматой смушевої шапки выглядел сельдь черного чуба, и через си косы лугарей прозывали косарями, даже косаками.
В Києвому огороде царила ежедневная метушнява. Туда и сюда сновали можі, малые бояре, домажиричі, вогнищани, нарочиті можі, тивуни, горожане, делай и челядинцы, - все, кто жил в огороде или имел к нему какое-то отношение. В княжеском дворе, за высоким гостроколом на высоком холме, тоже во все стороны бегали слуги - из терема до клетей, и снова до терема, и в медушу, и скітниці, и до конюшен и скотного двора. Встретив на пороге дебелого Малка, Богдан сказал:
- Мать.
Малко уже давно научился понимать княжича и ответил:
- Княгиня в медушу сидит. Зачем тебе?
Но княжич только махнул рукой и побежал в подвал, в котором хранились меды. Княгиня Совет с белокурой трудом Гундою переливала коричневый настоянный мед с малой кади в большую. Богдан, не ожидая, пока она закончит, подошел и дернул мать за рукав:
- Слышите, отдайте меня замуж.
- Га? - удивилась княгиня. - Как замуж? - аж в ладоши хлопнула хохоча.
- Замуж только дев отдаю, - пояснила роба Гунда, білобрива готская пленница, которая уже давно жила в княжеском дворе и довольно свободно говорила на языке полян.
- Не тебе говорю! - огрызнулся княжич, и обе женщины весело хохотали, и он свирепо глянул на них и вскочил лестнице из подвала, нахвалюючись:
- Тогда я сам... я сам!..
Богдан побежал к терема, чуть не сбил Малка, который и до сих пор торчал на крыльце, и начал дергать все двери подряд, но, так никого и не найдя в тереме, кроме двух слуг, которые не знать зачем скребли доски в сенях, снова подбежал к Малко.
- Где есть?
Тивун сего разу не понял, что от него требуют, и переспросил:
- Кто?
- Кто, кто! - буркнул парень. - Она!
- А-а, - догадался тивун. - Там, за підклітями в саду.
Богдан, спрыгнув с высокого крыльца, мелькнул за клети, наставляні под городским гостроколом. В сем месте гострокіл изгибался и правил стеной княжеского двора, городца, где стоял высокий терем в два этажа и башня и все хозяйственные постройки. Прочный забор из острых дубовых свай обгороджував дидинець князя от окольного города и был маленькой крепостью в Києвому огороде. Парень метнул в садик, зеленел у самых ворот городца, и стал как вкопанный. Княжна Ясновида сидела на деревянном стульчике под яблоней. Тут же лежал на покрытой волчьим мехом скамье отец, князь Милодух.
Киевского князя в огороде никто не считал хозяином. Он уже лет десять болел на тяжелый недуг, что не поддавался лечению ни одним снадобьем, год в год блід и худел, был похож на настоящего нава1[1], однако Морана, всесильная богиня смерти, не отбирала у него жизнь. Князь целыми днями полеживал, зимой в тереме, летом в саду, разговаривал слабым голоском, и всем Києвим огородом, да и не только городом, но и целым княжеством, правила его діловита жена Рада.
Княжич Богдан мгновение вагавсь, тогда приступил к Ясновиды и, запинаясь, сказал:
- Я б-беру тебя женой!
И больной князь, и Ясновида смотрели на него, словно на привидение, спустя княжна закатилась звонким смехом, и Богдан не выдержал уважительного тона и уже ударил на мольбы:
- Слышишь?..
Княжна и до сих пор хохотала, больной князь и себе вяло улыбался, и парень не знал, что и сказать.
- Мал ты еще, - впокоївшись, воспрянула Ясновида. - Подрасти немного, тогда и веди себе жену.
Богдана языков овод укусил. Он крикнул, и голос ему то басив, то срывался на петушки:
- Малый есмь? Малый?.. А вчера? Кстати, кто вчера побил них? Где бы ты была вчера, да бы-не смог я там-тех степняков? Зир туда! - И он показал рукой на ворота, где и до сих пор торчала голова степного разбойника, наткнута на высокую жердь. - Где бы си была?
И княжна и дальше смеялась, чернобровая и світлоока, и снова твердила:
- Подрасти, княжич, мал еще ты, малый...
Богдану хотелось подскочить и надавать ей пощечин за такое издевательство, и больной отец тоже насмешливо улыбался, тогда прибежал еще чумазый Богданов братик Влад и засверкал на него исподлобья, ковырятся в носу, Богдану не хватило сил, он крутанулся и побежал за ворота. И когда сбегал с насыпи в окольный город, чуть не наскочил на комонника.
Это был тот самый косак, которого Богдан опередил недавно в Дубовом лесу напротив горы Ребенка. Через седло у него был переброшен большой рыжий олень с еще молодыми не розгілляченими рогами. Богдан сразу узнал своего роганя - возле горла и до сих пор торчала его короткая тяжелая стрела с белым лебедячою пером на зарізі.
Неутоленная ярость збурилася в Богдану, и он бросился к вихрастому комонника и начал стаскивать роганя с седла. Однако комонник толкнул его сапогом в грудь и, пока парень поднимался из пыли, проскочил в ворота городца.
Не помня себя от обиды, Богдан побежал вплоть до Полудневих ворот, потом свернул в Крещатый Яр, ізсунувсь осипом вниз и, шаснувши в кусты светло-зеленого орешника, дал волю слезам. Плакал долго и горько, плакал вслух, и в голосе снувалась назойливая мысль: охаблюсь, охаблюся дома, пусть тогда ищут, пусть плачет и мать, и она, я же вернусь только тогда, когда об меня загомонить вся земля - и Полянская, и Деревская, и Сіврська, и целый мир. Вот тогда она увидит, с кого смеялась, пусть, пусть...
Так он пролежал до самого вечера, и, когда солнце скрылось за Дубраву, пришли Борислав с Вишатою. Они уже все знали и ни о чем не спрашивали. Богдан рассказал им о своих планах.
- Пійдете со мной?
Борислав растерянно ответил:
- А почему бы и нит.
Вышата же только широко улыбнулся.
- Сего-таки вечера! - сказал Богдан.
Товарищи вздохнули. Княжича все равно не убедишь, когда вздумал к чему. И как было страшно, ребята положили на том, что смерком похитят из княжеских конюшен лошадей, возьмут оружие, оружие и пищу - и в путь.
И когда, дождавшись ночи, вывели и посідлали лошадей и собирались дать деру из городца, у самых ворот с наштрикнутою на кол мертвой головой Богдан вдруг стал. Ему послышался знакомый голос. Бросив коня, он шаснув в сад. На скамье, где сегодня днем лежал отец, лежала княжна Ясновида, над ней же возился тот пришлый косак и пытался укротить ее. Страшная догадка полоснул Богдана по сердце. То должен быть упоминавшийся вчера Ясновидою лужицький князь Джурдже. Княжна отчаянное защищалась и плакала, и парню опять ослепило глаза яростью. Он подскочил с лавки, схватил приблудного косарина за косичку и поезд, аж у того от неожиданности председатель заломилась назад.
Богдан со всего маху дал ему по морде, тот отскочил, и в темноте хищно блеснул короткий латинский меч. Богдан тоже вытащил оружие из ножен и звонко крикнул:
- Боронися! Зови своих косацьких кумиров на подмогу!
Схватка была короткая. Противники или успели трижды скрестить мечи, и может, потому, что князь Джурдже выпил излишне меда, а может, просто не рассчитал своих сил и ловкости, и случилось так, что, отбив Богданов меч, он готовился броситься на распоясавшегося отрока, однако лишь болезненно и как-то словно удивленно застонал и упал на колени.
Богдан ошеломленно попятился и ударился головой о яблоню, и в этот миг из мрака вынырнул Борислав и потащил его за собой. Уже когда подскочили к Полудневих ворот огорода Києвого и ждали, пока зоружений сулицею между одчинить им, до слуха их донесся испуганный визг, и Богдан узнал в нем голос Ясновиды.
      
Месяца тому же в третий день
Всю ночь ехали ребята битым Соляным путем, то гоня лошадей рысью, то давая им передохнуть, попускали поводья лишь в густых лесах и, когда за Днепром блеснули первые лучи солнца, оказались напротив стольного огорода Витичевого. Богдан имел под собой своего влюбленого серого в яблоках жеребчика, Борислав гнался вслед ему на гнідому, а за ним на пегой кобыле тримавсь немного сбоку Вышата.
Миновав стольницю, мальчишки напинили лошадей. С высокой насыпи на них зорив между разницы и шлеме. По какой-то волны он крикнул: "Бериле!" На насыпь вышел еще один, зоружений сулицею, и ребята впились лошадям под ребра, только пыль за ними стала. На витичівському столе сидит Великим князем Богданов дед Данко, и всем известно, что больше всего в таком состоянии надлежит остерегаться родственников. И Великого князя сейчас нет, пошел походом на греки, его же тивуни и вогнищани - народ ненадежный, он как смотрели с вала приворітні можі, поэтому лучше все-таки держаться от них подальше.
Оставив по левую руку Рожищів, ребята свернули в сторону и решили переднювати. Смешанный лес более Соляным путем был богат на солнечные поляны, лошади каллы где пастись, к тому же и дичь здесь велась.
Богдан сел под еще не убранным в листья дубом-нелинем и задумался. О забитого вчера князя Джуріже он не думал, пусть только о нем думает та Ясновида, но в ушах ему и до сих пор стоял ее отчаянный, а может, испуганный визг. Под боком у Богдана без умолку болтал Борислав, и княжич молчал и не отвечал на его зацепки. Когда человек вышел из родительского очага, должна быть взрослой и мыслить по-взрослому. Борислав был сыном велійого болярина Борислава Старшего, отличался исключительной разговорчив, и Богдан друкив с ним, и парень ни разу не предал своего княкича.
Второй, Вышата, был противоположностью Бориславові. Вишатин отец Огнян служил в княжеском вогнпці старым конюшим2[2], а мать была ромой, но не из пленных, а из близких: девочкой ее продал ему сіврськиї велий болярин Ладко, что держал город в Нежині. Вышата вместе с отцом и матерью жил в городце киевского князя. Он почти никогда не разговаривал, только широкое улыбался, будто с чем-то погоджувавсь, или же краснел и пыхтел, когда речь шла о чем-то неприемлемое. Он был лет на пять или четыре больше ребят, однако вести холостяцкую жизнь еще и не думал и всегда воловодився с меньшими, давая собой управлять.
Борислав перестал тарахтеть, и княжич наставил ухо:
"Что он спрашивает?"
- Речу, куда же теперь, княжич? Или в полудневі края, на всхід, в Луга? И зачем нам те лугари теперь, когда ты убил их князя? Куда же поженимся"?
- Не из тех лугарей, - буркнул Богдан, и Борислав снова забросал его словам:
- Знаю, что не из тех. Те сидят на реке Лугань, а это земля Сіврська. И только и си, что за Вышгородом, еще одного с ними племени.
- Не за Вышгородом. Дальше сидят.
- Знаю, что дальше. На Чернобыльской земле. Одинаково и си могут меститися. А потому нит?
Богдан снова збрижив лоб. Он и вправду думал податься на Лугань - вольные люди, косаки, делают, что хотят, воюют, и охотятся, и развлекаются, и... не водятся с женами. То только их князья имеют право жениться, а лугари-косаки дают обет сіроманства: не жениться, не бросать меча и копья из рук и пристально беречь свою землю от врагов. Так он думал, но Борислав правильно сказал...
- Имеют меститися, - проговорил Богдан.
- Куда же тогда?
Княжич ответил на это где-то в полдень.
- В греки.
- Куда-ы? - сквозняк Борислав, но и мысль вдруг заполонила его. - Твоя Правда, княжич! В греки! В греки! Ты слышал? - вернулся он к Вешать.
Тот сговорчиво усмехнулся.
- На седьмую и будет! - сказал Богдан.
- Липа, липа! - радовался Борислав. - Там славы заживем! Туда готы ходят служить можами константинопольскому обладателю. Наречемося и мы готами, княже! Верно!
- Наречемося русинами. И таких возьмут. А вернемся...
Княжич не досказал. Жеребец задрал голову и настороженно пряв ушами в сторону Соляного пути. Богдан вскочил на ноги, Борислав тоже, и только Вышата сидел неподвижно, прислонив спину к шерехкого дуба. Вскоре с-от пути зачувся конский топот, и, прежде чем хлоп'яки успели испугаться, что поляна со всех сторон с гиком и свистом опосіли комонники. Все были в красочных ногавицях, на плечах были разноцветные корзна, из-под корзон же выглядели вышитые и зеленым, и красным, и синим, и желтым, и черным шнуром короче или длиннее гуни. Передние, увидев на галяві людей, сначала напинили лошадей, разглядев, снова весело освистали и загикали, подбрасывая кверху смушеві клобуки. Только теперь ребята постерегли, то лугари, потому головы и бороды у всех до единого были выбриты и с маковок вне ухо свисали узкие сельди волосы, как у князей.
- Гой, отроче, - звернувсь один из них до Вешать, как старшего, - лошади пасете?
Вышата только усмехнулся по уши, Борислав же моментально побежал знакомиться.
- С Луга есте?
- С Луга, - ответил ему коренастый косак с длинным копием, к которому был привязан густой черный лошадиный хвост.
- А куда?
- На Луг-таки! - засмеялся косак, а Борислав смущенно шмыгнул носом. - Не шморгай, косаки можі вольные, куда хотят, туда и едут.
- А с какого Щелочи есте? - снова начал допытываться Борислав. - 3 Чернобыльского?
- Нит, не из Чернобыльского. - Косак вонзил копье с конским хвостом в землю и соскочил наземь. - 3 Лугани-реки. Ты слышал?
- Слышал есмь...
- Вот такое, - подытожил коренастый косак и крикнул своим: - Розсідлуй, братцы!
Лугари позіскакували с лошадей и принялись розсідлувати. Моментально на галяві загорелось костер, восемь косака не знать и откуда принесли убитого соханя, оббілували его и посадили над костром. Лес исполнился щекотливыми ароматами жареного мяса, и ребята вспомнили, что сегодня не завтракали. О Богдана и говорить нечего: он ничего не имел во рту невесть с каких пор.
Ребята понемногу запереступали к костру. Борислав, имея в виду свое, все время лип:
- Когда же вы отправляетесь? Сего же дня?
- Не горит, - смеялся косацький атаман. - Нам лишь заутра быть в Луговиках.
- На Чернобыльской земле?
- На Чернобыльской.
- Зачем?
- Кошевого можа имеем жонити.
- Князя Джурджа? - вырвалось у Борислава, и он покраснел.
- И Джурджа же. По-нашему Юра.
- Как это по-вашему?
- Я-м полянского рода. По-нашему Юр. А по-сіврському Джюрджь. Вон у нас есть косак с земли Сіврської, его ймено также Джюрджь. А по-деревлянському Тур. Теперь ведаешь?
- Ведаю, - сказал Борислав и перезирнувся с Богданом.
- А князя Юра знаешь? - спросил коренастый атаман и перевернул шест с лосем.
- Слышал есмь, - уклончиво ответил Борислав, похоловши от страха.
Но страх оказался напрасным. Атаман был разговорчивым и вещим. Переворачивая над огнем лося, он начал объяснять:
- Как мы речем на этого зверя?
- Лось, - ответил парень.
- Истинно. А сіври речуть на него треск. А в Деревьях речуть лись. Сумел ты?
- Сумел есмь, - усмехнулся парень.
- А как тот зверь, который живет в лесу и страшно рычит? Видов си такого?
- Нет. Только забитого. Медведь речеться.
- О! - погодивсь атаман. - А зачем? Ибо мед ведает. А ты знаешь?
- Ведаю!
- И ты медведь?!
Атаман захохотал, хохотали и все, кто караулил возле костра.
- Не есмь медведь, но мужчина, - підшморгнув Борислав.
- А ци ведаешь ты, что человек так и звался когда-то?
- Когда?
- А давно.
- Не ведаю.
- Так слушай. Есть такая песня:
      
;Ой пойду я в лес, к леску,
;И втну себе дубовую тесочку,
;А на той теси и рогатина,
И не пострашусь февраля русина.
;Отдай мы, русин, свое рухо,
;Чтобы было тепло и сухо.
      
Косак не пел, а навспівки говаривал песню, которой хлоп'якам не приходилось слышать.
- Осе такое, - закончил он. - То как? Сумел ты? Ты какого ты рода?
- Полянского.
- Поэтому ты и ты русин. Все поляны - руси: и тиверцы, и улучичі, и дулебы, и все к Галицких верхов. Потому поляны рожденные в котором есть медведи, сиречь, русинами. Тиверцы и до сих пор говорят на сего зверя рус. От русов есть пошло все наше племя. Того и зовемся руси, или русичи, сиречь сыновья руса-медведя. Сумел ты?
- Сумел есмь, - протянул Борислав, а Вышата широко улыбнулся. Ему очень понравилась рассказ косатого лугаря, потому что и сам очень походил на медведя. Только Богдан молча стоял в стороне.
Атаман спросил:
- Кто ваш начальник? Вот сей? - он кивнул на улыбающегося Вишату, самого высокого и самого старшего из трех" но Борислав показал глазами на Богдана.
- Тю! - удивился косак. - Зачем?
- Княжич, - вырвалось у Борислава, и он закусил губу, и слово уже брошено, и тут ничего не поделаешь.
- Большая шишка, - улыбнулся косак. - Я бы, будучи вами, отдался бы под руку вот сего. Здоровый, как медведь, и сильный, и еще сильнее будет. А что есть княжич?..
Борислав виновато мигнул на княжича, тот молча краснел.
- А ты, дядьку, не смотри... Он того дня скольких разбил гатилом...
И начал рассказывать о позавчерашнее бойовисько под Києвим огородом. Загорелые лугари слушали, аж рты разинули, а когда Борислав пришел к краю своего рассказа, коренастый атаман приступил к Богдану и взял его за плечи:
- Вот это по-нашему! - Тогда подумал и тихо сказал: - Иди к моей четы. Хоть ты и малолетка да еще и княжич... Мы из тебя хорошего косака сделаем. Хочешь?
Богдан, опустив голову, молчал. Этот здоровенный лугар еще не знает всего, не знает, что он, Богдан, заколол вчера ночью их предводителя, хоть и мечтал искать славы именно среди осих веселых людей с косами за ухом.
- Братцы! - прикрикнул к товарищам атаман. - Слышали ли сте? Имеем нового косака. Называется Богдан Гатило. Пусть все знают, как сей отрок дубовым гатилом разбил головы врагам земли Русской! Богдан Гатило! На седьмую быть! Гатило!
Это слово понравилось всем, и каждый подходил, чтобы поближе посмотреть на хлоп'яка, который стоял поодаль и молча тупивсь в землю.
- А ты не бре? - вдруг прискалив глаз коренастый атаман.
- Пусть накажет меня Морана, пусть упадет мне Тэк на голову! - скороговоркой поклялся Борислав.
- Тогда на седьмую и положим! - сказал последнее слово косацький атаман.
Но Богдан еще не сказал своего слова.
Обедали все вместе. Лугари сидели вокруг костра, каждому досталось по доброму куску жареной лосины, и каждый, прежде чем уставиться в нее зубами, отрывал лучший кусок и бросал в жар, урікаючи своему защитнику. Згадувано было и Белого Бога Даждьбога, что зовется Солнцем; и вітця его Соварога, который правує небом и землей и был уже тогда, когда в мире еще ничего не было; и саму Землю-мать, что ее некоторые прозиває Ладой, ибо дает лад и людям, и животным, и всяком зелові; и Перуна, который мечет молнии, и Перуновых духов; и весеннего Даждьбога Ярила; и четырехглавой Даждьбога Световида; и семиголового Даждьбога Симаргла; и холодноруку Морану, которая отбирает у мужа жизнь; и Цура с Пеком, что живут в огне земной и подземном; и русалий, водяных, леших и домовых, без которых не ступишь и шагу, и даже упырей и вурдалаков, потому что не знаешь, где будешь завтра, куда обратит твоя нога и откуда следует подстерегать опасности.
- А Мокошу забыли? Пусть бережет косака от греха, иже речеться ручной блуд. Потому что в косака отродясь от века нет и не было жены, ни лады-любки, а сил много есть и руки суть большие. Поэтому пусть бережет нас от греха. Ешь, Мокошо!
И началось общее трапезування.
После обеда пошли поить лошадей, тогда кое-кто ссылался на улови, другие чинили ногавица и гуни, кто чинил конскую сбрую или оружие.
Ужинали свіжовпольованими дикарями и косулей. Перед смерком же в состоянии заблудилась седая ведьма. Она гадала косакам на руке и предрекала их судьбу. Косаки воспринимали ее слова вполне серьезно и благодарили, кто чем горазд, и сетовали новые жертвы своим богам и богиням.
Вістусі дали хорошо покушать, и она села греть старые кости у костра. Тогда вспомнили о новоявленного косака Богдана, и не потому, что он был княжичем, а за то, что прославился как Гатило.
Ведьма взяла хлопцеву дісницю и начала разбираться в запутанной линии его жизни. Говорила и о зеленый бор, и о холодную воду, и о победах на боронному поле, и о девушке чорнокосу, и о синеглазую, и о славе ловчую, и о перестріт на распутье, закончила так:
- А умрешь от жены, которую залюбиш. Умрешь, когда лопнет тетива твоего лука.
У Богдана по спине полезли м