Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > В > Олейник Николай > Леся - электронный текст

Леся - Олейник Николай

(вы находитесь на 11 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15


в, будто это имело сейчас какое-то значение.
Неожиданно дыхание - глубокое и настоящий. Даже глаза взялись живьем на мгновение и едва шелохнулись губы. Что он сказал этим движением?! О, знать бы, что он сказал?!
Рука важніла, будто наливалася свинцом.
Зморщене болями, покореженное судорогами лицо медленно розгладжувалось, светлело, снимало с себя печать мученичества.
А их руки все еще слились в пожатии - они не прощались, они только встретились, чтобы уже никогда не расставаться, чтобы вместе пойти большим бурной жизнью.
      
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Война и предательство, смерть, болезни исчезнут, Мир будет на земле и счастья в людях.
Леся Украинка
      
Киев встретил Ларису Петровну безрадостно. Болела голова, тело казалось налитый тяжелой усталостью. Не хотелось ни с кем ни встречаться, ни разговаривать. Даже с родными. Однако избежать разговора не удалось. Она состоялась на другой день по приезде.
К Лесе пришла ее давняя - еще по Луцке - приятельница Мария Быковская. Не виделись они лет десять. Быковская только приехала из Уссурийского края, где побывала с мужем, военным, рассказывала массу интересных историй, хвасталась своим семейным счастьем.
- А я вот, как видишь, - вздохнула Леся, - вчера вернулась из Минска. Похоронил там своего жениха. - Она коротко рассказала все, что случилось.
Посумували вместе, и Быковская, видя, что ее веселье здесь неуместно, распрощалась.
- Хоть бы уже сама не разносила, - не удержалась, чтобы не уколоть дочь, Ольга Петровна, как только гостья вышла. - Достаточно, что и так молва ушел.
- Мне это безразлично, - стараясь быть спокойной, сказала Лариса. - Никому и ничего я не виновата.
Косач, что до сих пор сидел, не вмешиваясь в разговор, медленно свернул газету, поверх очков неодобрительно взглянул на жену.
- Ты бы хоть немного сдерживала свои нервы.
- И что с того? - распалялась Ольга Петровна. - Разве не по-моему вышло? Поехала, потеряла здоровье, время...
- Моя во всем вина, - обозвался Леся. - Можешь быть спокійноіб, мама: более никого это не тронет.
- Уже зацепило. Вчера Ефремов спрашивается: "Что это с Ларисой? Говорят, до Минска уехала спасать того социал-демократа?.." Что ты на это скажешь?
- А то, что говорила, - вздохнула Леся. - Куда бы и чего я не ездила, то дело мое личное. Я не интересуюсь вояжами господина Ефремова, так пусть и он даст мне покой.
Некоторое время в комнате царила гнетущая тишина. Мягко порипувала пол под тяжелыми шагами старого Косача. О, как бы он хотел счастья своим полісянкам! И Леси, и Лили, и младшим - Дори и Оксане. Разного и большого счастья.
Петр Антонович подошел к Лесе, положил ей на плечо руку.
Оно слегка дрожал. Тот мелкий трепет болью оддавався в батьковім сердце.
- Нет, действительно, - превозмогая волнение, произнесла Леся - Какое Ефремову до меня дело?
- Не думай, что когда ты чураешься его, то и он тебя.
- Я предпочитаю быть подальше от таких благодетелей. И вообще, мама, - Лариса поправила напнуту на плечах платок, - путь, на который ты меня навертаєш, не по мне. Я привыкла к неизведанным, тернистых дорог. Разве ты не знаешь? А если говорить о судьбе, то лучшего для себя не ищу.
- Ты писателька, ты не должна пренебрегать собой ради каких-то бредовых идей, - стояла на своем мать.
- Это не бредни, это насущные и слишком универсальные идеи, без которых не может обойтись художник. Ты вот советуешь беречь себя. А зачем, для чего? Поверь, я этого не понимаю. Не понимаю, как поэт не может жить болями своего народа.
- Боль тоже бывает разный. И по разным причинам.
- Да. Поэтому некоторым и болит, что не все делают так, как ему хотелось бы, что немалая когорта художников ставит свой талант на служение народному прогресса, воспевает новую, красную, а не древнюю хоругвь. Но скажи мне, мама, ты тоже літератка: неужели не стынет кровь в жилах тех, кто стоит в стороне и наблюдает всю эту несправедливость?
Лесине лицо взялось красными пятнами. Она понимала, что тон ее сегодня резкий, но... в конце концов, когда должна состояться эта разговор. Лучше ясность, какая бы она не была, чем дратливий холодок неискренности, кажущегося благополучия. За то, что она вылила родителям свою душу, раскрыла перед ними всю правду, ее уважения к ним не убудет. Она будет любить их, как и любила.
- Что же ты отстаиваешь? - уклонилась от прямого ответа мать. - Чтобы мы и своей крови добавили к тому цвета?
- Не лучше ли вам прекратить этот спор? - встрял Петр Антонович, но, видя, что его слова прошли мимо внимания, добавил: - Каждый должен честно положить свою долю на алтарь народного благосостояния.
- Именно так! И когда сегодня стоит вопрос о месте поэта, то скажу: оно посреди бури. Пламенем сердца просвечивать пути в будущность - вот наше призвание. Даже смертью своей мы должны учить других, как им жить на свете.
Зашла Дора.
- Только что в Университетском парке полиция нагрянула на студентов. Нескольких забрала, остальные разбежались. Какие-то воззвания читали, что ли. - Дора устало села, обвела всех взглядом. - Чего молчите?.. Ох, эти мне тайны!.. То давайте хоть есть! - Она была возбуждена и от того еще красивее. Лицо зарум'янилось, пашіло здоровьем, большие голубые глаза излучали столько задора, веселья, что Леся мысленно позавидовала сестре.
Предварительная разговор прервался. Недовольная следствием ее и тем, что скоро, видимо, такой возможности не случится, Ольга Петровна, не скрывая злости, вышла на кухню. Дора подлетела к Лесе, обняла, цмокнула в висок. В их гимназии тоже неспокойно. Одни за тех, кого забрали в солдаты, другие - против: так, мол, им и надо, пусть не бунтуют.
- А ты как же? - неожиданно спросила Леся. - Поддерживаешь ли осуждаешь?
- Я? - удивилась Дора и подумала: "Действительно, как же я?" - Конечно, поддерживаю, - выпалила. - Как же иначе? Ты же-"за"?
Лариса крепко прижала и поцеловала сестру. Когда Дора вышла, Петр Антонович сел поближе к дочери.
- Вот что, Леся, - произнес неторопливо, - я тебя в твоих убеждениях и поступках не неволю.
- Спасибо, папа. Я благодарна тебе за поддержку.
- Постой, не в этом суть. Ты уже взрослая, хоть для нас с матерью та же ребенок. Каждая твоя ошибка, неудача причиняют нам боль. - Он взял ее руку, положил себе на ладонь, погладил. - Прошу тебя, дочка, будь во всем осторожна. Делай, как тебе кажется лучше, но помни: твое здоровье, твое благополучие нам не безразличны.
Леся прихилилась щекой к его мягкой руки.
- Я никогда и нисколько в этом не сомневалась. Как, надеюсь, и вы в моих чувствах. Вбежала Дора.
- Обедать! Быстро.
За столом Петр Антонович спросил Лесю:
- Как твои зубы, еще болят? Тут заходил Читадзе, а с ним какой-то Горощенко, стоматолог, о тебе расспрашивали. Не знаешь Горощенка? Где и адрес оставил. - Он достал записную книжку, перелистал несколько страниц. - Ага, вот: Полицейская, семь. Просил зайти непременно. И ты сначала розпитайся в Читадзе.
К вечеру Лариса Петровна вышла к Ботаническому саду. Хоть он еще и не манил своими зелеными сводами, зато здесь было уютно, а главное - безлюдно. Сейчас это имело для нее большое значение. Хотелось побыть в одиночестве, чтобы хоть немного разобраться в последних событиях. До сих пор сделать этого не удавалось, мешал тот постоянный суматоха, которым издавна живет их семья: с утра допоздна гости, друзья, знакомые... Чьих только нет! Отцу, матери, сестер и, конечно же, и ее, Лесины.
Выбрав найглухіший уголок, села на скамейку под широкополой каштаном. В другой раз она начала бы угадывать, сколько этом гіллястому красавцу лет. Обратила бы внимание на крупные почки, обильно лисніли в слабом свете солнца, а сейчас... сейчас ее не смущало даже громкий писк синиц. Снова и снова возвращалось, будило мысли, роз'ятрювало и без того незаживающие душевные раны все то пережитое, муками перемучене в Минске. Оно виделось то сдавленным, подавленно-умоляющим: "Цветков!.. Больше цветов...", то торжественным голосом органа, тихо наигрывал реквием в убогой церквушке на окраине города, то таинственным - на ее адрес - шепотом толпы: "А кто же эта?.." Навстречу воспоминаниям где-то со дна души вырывались безгучні вопли, судомили ее. "Надо отдохнуть! - рассуждала. - Сегодня же напишу Кобылянской".
Мимо прошла группа студентов. Молодежь быстро растекалась парковыми дорожками. Выходили, как заметила Леся, из теплиц, вблизи которых сидела.
Одна фигура привлекла ее внимание, в ней было что-то знакомое. "Зюма! - мелькнуло в мыслях. - Где он здесь взялся! Что делает?"
Встала, пошла навстречу давнему плеядівцю. "Все-Таки он! То же самое, родительское, пенсне... Только одежда уже свой, не с чьего-то плеча..."
Зюма, видно, узнал ее, улыбнулся.
- Здравствуйте, Лесю. Не забыли?
- Как можно! Но скажите, на бога: где вы пропадали, откуда вынырнули?
- Долгая история, - махнул рукой Зюма. - Было нас, как говорится, по всем углам, А сейчас опять сюда.
- Рада вас видеть. Как вы возмужали!..
- Годы!
Летом действительно переиначили его. И к лучшему. Правда, у него еще осталось немного застенчивости (это Леся заметила по тому, как он покраснел, пожимая ей руку), зато появилась твердость в голосе, во взгляде.
Они пошли по дорожке под забором. Зюма рассказывал о своем житье-бытье.
- А что вы делали в теплицах? - спросила Лариса. - Насколько мне известно, вы не ботаник.
- Скажите, пожалуйста, отец передал вам приглашение и адрес врача Горощенка? - вместо ответа спросил Зюма.
- Передал. Но я ничего не понимаю, - насторожилась Леся. - Кто такой Горощенко? Зюма усмехнулся.
- Яков Алексеевич Горощенко - это я. Лесин недоумение сменилось восторгом.
- Вы? Это ваше псевдо?
- Да. Ради конспирации. А хотел я видеть вас вот по какому поводу, Лариса Петровна: из-за границы пришла посылка "Искрьі", то Крахмал просил часть газет направить вам.
- Я должен их взять сама?
- Нет, почему же? Сегодня, если вы готовы, к вам зайдет рабочий, наш агент. Он принесет вам свои стихи. Понимаете?
Леся утвердительно кивнула.
- А здесь, - Горощенко взглядом указал на теплицы, - только что состоялось собрание. Читали воззвание Владимира Ульянова по поводу ста восьмидесяти трех. Студенты горят желанием выступить. Наша задача - правильно направить их энергию. Студентов надо совместить с рабочими. Сами они ничего не сделают.
...Возвращаясь в тот вечер домой, Лариса Петровна рассуждала: "Итак, меня все-таки не забыто". Это радовало, но в то же время и смутило: "смогу ли я в таком вот состоянии? "
...В воскресенье Крещатик забурлил утром. Десятки магазинов, магазинчиков, кафе глитали и тут же выбрасывали обратно посетителей. Мелкие чиновники и конторники, совета воскресенья посланы женщинами за їстивом, работницу и домохозяйки, мещанства и приезжие из окрестных деревень и городков мотались в поисках продуктов и разного товара.
Возле Бессарабского рынка юрмився люд. Неповоротливые от зимней униформы полицаи сначала не обращали на это внимания. И когда Круглоуніверситетським и Кловсь-кем узвозами с Печорську начали спускаться арсеналь-эти, блюстители порядка забеспокоились. Тревожно засюрчали свистки. "Посторонись!", "Прекратить безобразие!.." - раздалось над головами. Толпа всколыхнулся, зашумел еще сильнее. Вверх вдруг скинулись несколько небольших красных хоругвей и немало по-разному, порой и неумело сделанных надписей: "Вернуть 183-х", "Протестуем!", "Долой самодержавие!"
- Товарищи!
Шум, свистки - все мгновенно смолкло от неожиданности.
Головы, как по команде, повернулись. Молодой, невысокий мужчина (Лариса Петровна знала его: это был член подпольного комитета Валах) стоял на каком-то возвышении и говорил, время от времени помахивая зажатым в правой руке фуражкой:
- ...Царизм хочет силой заставить нас молчать... дальше терпеть бесправие и нищету. Лучших наших сыновей и дочерей гноят в тюрьмах, на каторге, мордуют в солдатских ротах...
Вокруг вновь зазвучали свистки, засуетилась полиция...
- Докажем же, товарищи, что и мы сильны... Нашей сплоченностью скуємо тот молот, что разобьет оковы самодержавного гнета!
Оратор нырнул в толпу. Возбужденная масса, прорвав непрочный полицейский кордон, хлынула на Крещатик и подвинула к Думской площади. По дороге она с обеих сторон обогнула трамвай стоял на остановке, вышла на рельсы. Трамвай звучал, худой, в форменку и очках водитель то и дело высовывался в окошко, кричал, угрожал, но ничего поделать не мог. В конце концов, видимо, по требованию пассажиров, он остановил трамвай совсем. Большинство тех, что ехала, выскочила и сразу же затерялась в толпе, кое-кто остался сидеть.
Фундуклеевской и Прорезной подходили новые отряды. Это с Шулявки, вокзала, частично из Лукьяновки шли студенты Киевской политехники. Коммерческого института" рабочие Южно-русского, Гретера и Криване-ка, железнодорожных мастерских. Вливаясь в общий поток, они полной грудью подхватывали начатую кем-то песню:
Отречемся от ста-а-рого мы-ы-ра...
Леся и Горощенко стояли на углу Николаевской и Крещатика. Здесь собралась толпа любопытных, детворы. Слышались то увлечены, то бранные возгласы. Отовсюду нажимали, и прорваться на главную артерию не позволяла завеса из полиции и солдат.
Колонна демонстрантов приближалась к майдану. Передние, где маяли красные полотна, - тесно, бок о бок, а дальше свободнее, шире. Издалека улица напоминала разбушевавшуюся реку, которая грозила вот-вот выйти из берегов. Лариса Петровна схватила Горощенка за руку.
- Сколько народу! - Глаза ее горели рвением. - Титан поднялся, расправляет плечи грозные...
"Какая бы это была радость Сергею! - вскинулась мнение. - И ему, и Ювеналію Дмитриевичу, что тоже погиб где-то в астраханских песках..."
ей почему-то вспомнились все те, кто пал в неравной борьбе: и Мельников, и Ковалевский и много-много других известных и малоизвестных героев.
Казалось, дух их витает сегодня здесь, в рядах демонстрантов.
Перед ними открывалась часть майдана с трамвайным заворотом и линией вверх, на Мало-Житомирскую. Леся видела, как возле огромного магазина Торлина и напротив, круг кафе-шантану "Олимп", купчився люд. Что творилось в глубине, там, где громадилась сооружение городской думы, не было видно. И вот на майдане заволновались, забегали; Лариса Петровна заметила, как под стенами, разгоняя народ, выстраивались фигуры в шинелях. Часть тех, что стояли, пряталась в подъездах, домах, остальные бросилась в сторону Влади-мирской спуска и на Институтскую, и, встретившись с конной полицией, спешила к думы, повернула обратно, напротив демонстрации; столкнувшись с ней, разогнанные поделились на еще меньшие потоки, пока не смешались с общей массой.
Передние шеренги демонстрантов уже выходили на майдан. Миновав лавку, они поворачивали налево, к думы. За каких-то несколько минут только змертвілий плац заряснів фигурами, зацвел хоругвями, транспарантами, разноцветными платками. И не успела вылиться на майдан и половина процессии, не успели посланцы пойти и выразить властям свои требования, как в массу людей с ходу врезалась конная полиция. На площади началось беспорядок, поднялась шумиха. Закричали и вблизи. Леся и Горощенко отошли в сторону.
- Как комитетчики? - обеспокоенно спросила Лариса Петровна.
- Хуже будет, когда те, окруживших площадь, не сдвинутся с места. Через их ряды не прослизнеш. На всякий случай, в лавке сидят наши люди. Валах предупрежден.
Налет конной, очевидно, был сигналом и для пешей полиции. Из подъездов выскочили десятки "фараонов" и изголодавшимися псами набросились на середину и хвост колонны. Демонстранты не выдержали, бросились врассыпную. Некоторые отбивались камнями, древками от транспарантов. Большая группа рабочих и студентов прорвался на Николаевскую и помчался вверх.
Горощенко отвел Ларису Петровну в безопасное место.
II
Письмо от Кобылянской уже давно лежал на столе, напоминая о приглашение и гостеприимство его автора. Да и сама Лариса Петровна уже несколько раз назначал сроки отъезда, а вот выбраться никак не могла. Причин находилось немало. Надо было уладить перед дорогой кое-что личное, немного передохнуть после Минска и последних домашних дел, главное же - она должна выполнить одно весьма важное поручение Киевского комитета РСДРП. Собственно, это поручение не было для нее новым; как и раньше, речь шла об издания нелегальной литературы. Однако на этот раз вопрос ставился острее. Упрочненный преданными іскрівцями. Киевский комитет провел решительное наступление на экономистов. Для ведения широкой агитации необходима была литература. Нелегальные типографии после разгрома, который произошел в городе несколько лет назад, медленно восстанавливали свою работу. Надо было искать выхода.
Узнав, что Леся Украинка выезжает за границу, киевские социал-демократы поручили ей организовать там издание нужных книг и брошюр. Часть из намеченных переводов ("Кто с чего живет" Дікштейна, "Манифест Коммунистической партии" К. Маркса и Ф. Энгельса и еще некоторые) уже была сделана самой Лесей или с ее активным участием, другие приходилось ждать: товарищи, привлеченные к этому делу, медлили...
Почти через месяц после возвращения из Минска, нисколько не отдохнув, Лариса Петровна наконец вырвалась из Киева. В двойном дне его чемодана лежали рукописи будущих изданий, сверху - больше для маскировки - некоторые собственные бумаги и книги; голова трещала от усталости, мыслей, непрерывных разговоров соседей. Надо же было уехать именно в воскресенье! Теснота, духота.
В вагоне повернуться негде. И так - каких-нибудь шестнадцать часов!..
Во Львове Косачівну встречал Труш - художник, муж Совета Драгомановой. Чудак! За беготней перепутал дни и вчера трижды выходил на вокзал. Сегодня все же прибежал вовремя. И комната, которую приготовил для нее в отеле "Централь", рядом со своей мастерской, хорошая. Светлая, уютная. Потому что остановиться сейчас с ее настроением у кого-то из знакомых - и себе горе, и людям хлопоты. А так - независимая. Куда захотела - ушла, кого пожелала - увидела.
После короткой передышки они совершили небольшую прогулку по городу, посетили редакции "Литературно-научного вестника". Ларисе Петровне хотелось сразу же увидеть Франка, а найти его в такое время можно было только на работе.
Иван Яковлевич сидел за своим столом. Увидев гостью, спокойно поднялся, пошел навстречу. На возвышенном месте, обрамленім ясным буйным волосами главе та же постоянная задумчивость; унылые, трудом переутомленные синие глаза засветились радостью.
- А-а, здоровые были, - отозвался мягким, ласковым голосом и протянул обе руки, будто хотел обнять.
Долго не засиджувались: одно, что Леся не совсем хорошо себя чувствовала, во-вторых, перед Франком лежала какая-то неотложная работа. Договорились встретиться у него дома.
- Йване, - обратился Франко к Труша, - а Лариса Петровна уже выдели свой портрет?
- Та же мысль была, чтобы вместе погляділи, - сказал художник.
- Ну так идем.
- А где же он? - спросила Леся.
- Ге! Вот увидите.
Они спустились на первый этаж, в просторный зал, напоминала то художественную мастерскую, то салон. На стенах, подставках, просто на мольбертах, в рамах и без рам висели и стояли полотна - портреты, пейзажи, военные баталии.
- Ну-ну, отыщете себя, - шутил Франко. - Или, может, придется показывать?
- Вы же видели, Иван Яковлевич, и, кажется, были хорошего мнения, - не в тон ему ответил Труш.
- Э-э, то я, а это же Лариса Петровна. Как вы не понимаете? Я за все свою жизнь кисти в руке не держал, а она, ведайте, изучала эту штуку.
- Толку с моего изучения, - скептически бросила гостья. - И что это были за студии? - Она таки нашла портрет, остановилась. - Ну вот... "С кого они портреты пишут?" Будто я и в самом деле какая-то выдающаяся личность... мне почему-то смешно на это смотреть.
- Вот, слышали, маэстро? - подхватил и по-своему страка-тував Франко ее последние слова. - Я же вам говорил.
Пошутили, посмотрели другие полотна и разошлись.
У себя в комнате Лариса Петровна выложила перед Трушем все, что ей достались, фото Мержинскому.
- Имею до вас, дружище, просьба: напишите портрет этого человека. Вы знаете, кем он для меня был...
Четыре дня провела Леся Украинка во Львове. Погостила у Франков, даже съездила за город, на Софиевку, где Иван Яковлевич закладывал дом и сажал немалый сад, одві-дала некоторых знакомых, а больше отсиживалась в комнате, потому что погода выдалась еще хуже, чем когда-то в Минске. Однако и в отеле не было покоя: заходили те, у кого она не побывала, Трушеві приятели и много другого люда.
Второго или третьего вечера состоялась встреча с Ганкевичем. Лидер галицких социал-демократов принял их в своей роскошно умебльованій гостиной. Слушал невнимательно, за что Ларисе Петровне приходилось терпеливо повторять одно и то же объяснение или просьбу. Рукописи все же принял, пообещав вскоре сообщить свое окончательное мнение.
- Что-то меня не захватывает этот Ганкевич, - сразу, как только вышли, поделилась своим впечатлением Леся.
- Действительно, он сегодня как будто не в духе, - согласился Труш. - И то пустое, чтобы напечатал.
- Конечно, а только какое-то внутреннее чутье подсказывает мне, что дело здесь не совсем надежна. Хорошо будет, когда вы и, может, еще и Иван Яковлевич будете напоминать ему.
- Относительно меня - я не дам ему покоя. Вернувшись в гостиницу, Лариса Петровна упала,
языков підтята: усталость валила с ног... на Следующий день курьерский Варшава - Бухарест мчал ее в Черновцы.
      
III
Ольга Юлиановна была старше Ларису Петровну на восемь лет. Несмотря на это все-таки большую возрастную разницу, они любили друг друга любовью, на которую были способны лишь их большие - учитывая то, сколько вмещалось там человеческого горя и человеческих чувств, - сердца, делились найінтимнішим.
В их биографиях немало подобного: обе родились в семьях мелких чиновников; обе самостоятельно получали образование; обе занимались любовью в книгах, литературе, а еще больше - в самобытных песнях и легендах, природе своих сказочных краев. Как и Леся, Кобылянская даже здумати не могла своего существования без постоянного общения с народом. Когда первая вдоль и поперек сходила и съездила родную Волынь, вторая знала каждый живописный уголок вечнозеленой Буковины, чутко прислушивалась ее говором. И та, и другая жадно припадали к общему источнику - жизнь народа, пили из него целебные соки, на которых таким крицевонезламним росло их пламенное, их бессмертное слово.
Писать начали тоже почти вместе. Одновременно, в 1891 году, их произведения читали двое сердечных друзей - Иван Франко и Михаил Павлик. Случилось так, что тогда же, находясь в Вене, через Павлика ознакомилась с ее "Лореляй" и Леся. И как же тепло отозвалась! Правда, Лариса Петровна приписала ей влияние Жорж Санд и еще кое-кого из модных французских письмовців, но подружились они с тех пор навсегда. Младшая подруга горячо интересовалась Кобилянской, позже пригласила ее к себе, в Зеленый Гай.
О, и поездка! Новые друзья, жаркие споры, разговоры... Кобылянской никогда их не забыть! Не померкнут в памяти Киев, Днепр, Тарасова могила на крутой Чернечей горе. Целый мир - большой, до того неведомый раскрылся тогда перед Ольгой, она словно родилась во второй раз...
Кобилянські жили на другом конце Черновцов. От вокзала надо было миновать центр города, спуститься вниз, к восточной окраине, где и извивалась пагорками улица с немного необычным названием - Новый Мир. Дом № 61 одной своей стороной приставал к пологого подгорье, оставляя совсем мало места для двора Чтобы почва не сползал и не смывался дождями, хозяева закрепили его высокой каменной стеной, сделав в ней узкие, с арочным перекрытием, ступени наверх, где зеленел молодой небольшой садик.
Семья - отец, симдесятипьятилитний патриарх "древнерусского" направления, похожа на святую Анну из рисунков Леонардо да Винчи мать, два младших брата - размещалась в четырех комнатах. Правда, одну из них недавно заняли квартиранты гимназисты, но теснее от того не стало. Пользовались еще и верандой, где, конечно летом, желающие проводили вечера, а то и дни, потому что была застекленная веранда, тенистая, уютная.
Гостю Ольга Юлиановна взяла к себе. Но и они могли быть где-то врозь! Столько не видеться, столько пережить за это время и разойтись по разным комнатам? Нет и нет! К тому же для двух Ольжина комната замечательная. Можно поставить вторую кровать, еще и где будет вернуться. В конце концов, разве они собираются все время сидеть в доме, под крышей? Чтобы с вечера до утра. А там - на воздух, на простор! Одним городом можно очароваться. Какое же оно, действительно, замечательное! Небольшое, меньше от Львова, зато все в буйнозелені. Парки, скверы, сады... Сады в каждом дворе, даже в центре. А о окраине уже и говорить нечего. Это что-то сказочное, райское. Невысокие горы, напрочь залитый солнцем и зеленью, голубая лента Прута, что, окруженный густыми ивняком, игриво скрадывается под самым городом, а дальше - широкие зарінки, за рощами рощи, живописные, языков писанки, села, - вся, как на ладони, буковинська весна. Зацветают сады, рутой взялись лоскуты полей... и над всем - высокое, чистое, прополоскане весенними грозами небо.
Скорее бы на то заманчивое лоно.
- Так-то мы вас сразу и пустим, - мягко возражает Кобылянская. - Привыкнете, поправитесь после всего того шатания по мирах, тогда, прошу, и я с вами.
Разве осмелишься ей возражать? ей, любимой-найлюбішій, волшебном лотосовом квиту. Так обовьет тебя ручонками, так нежно, трогательно заговорит и заглянет в глаза, что должен повиноваться. Во всем твердый распорядок. Как в санатории: ложиться раньше одиннадцати, вставать только к завтрак, труда - три, максимум четыре часа. Остальные - гуляния. Хорошо, хоть читать не запретили. И писать письма. А впрочем, разве много напишешь, когда у Ольги столько друзей, знакомых. Шсля обеда и вечером чуть ли не каждый день гости. В Черновцах гастролирует "Русская беседа", а там таки немало приятелей Кобилянських. Гостями Ольга богата. Первого же дня были Стефаник, маляр Ивасюк, Маковей, молодая учительница и писательница Ярошинская.
Стефаник ее лет. Внешне здоровый, но будто страдает нервами. Неразговорчивый. В глазах словно какая-то трагическая зажура. Видно, живется ему не очень - приехал в город в буденнім костюме. Оставил, говорят, университет через материальные лишения. Жаль мужа. К тому же написал вот драму о Поджигателе, с осанкой ничего не получилось.
Наиболее интересным представляется Маковей. Летами он как раз между ними: от Ольги четырьмя годами моложе, от нее - старший. В отличие от Стефаника, элегантный, хотя Ольга шутку и называет его медведем, веселый, любит много рассказывать о себе, своей работе. Рассказывать имеет что! Уже успел быть редактором "Буковины", секретарем "Литературно-научного вестника", а ныне преподает украинскую филологию в учительской семинарии. Выступает как новеллист и сатирик. Критики не забыл, вспомнил сразу. Не надеялся, мол, на такой разгром. Однако не злопамятный, доброжелательный. И остроумный.
...Они возвращались от Смаль-Стоцкого. Лариса Петровна пожаловала к профессора, надеясь найти в нем неизвестные письма Драгоманова.
По пути завернули к городскому парку. Деревья бросали легкую тень. На аллеях никого не было.
- Ольга рассказывала мне, что ваша личность сыграла немалую роль в развития ее как писательницы, - сказала Леся. - Скажите: как вы оцениваете ее талант?
Маковей взглянул на нее вопросительно, поправил пенсне.
- Не возражаю, хотя никому об этом не хвалюсь. Панна Ольга далеко меня обогнала. Имя этой писательки не забудется.
-Его последняя новелла...
- "Под голым небом"?
- Так... Это вещь высокого взлета.
- А "Меланхолический вальс"? Мне он кажется шедевром на ниве нашей сегодняшней литературы. Читая ее писания, я удивляюсь: как этот автор, что, считайте, кроме Кімполунга и вашей Полтавщины, нигде не бывала, откуда она так хорошо знает жизнь? Где берет материал для своих повестей и новелл?
- Это уже признак, или, как у вас говорят, ціха ее таланта. Видимо, для нее достаточно одного толчка, одной черты, чтобы родился образ.
- Мне порой жалко ее, - неожиданно заявил Маковей.
- А то чего? - удивилась Леся.
- Тадже гляньте, сколько она тратит времени и сил тщетно. Все на ее руках: и дом, и старые родители, и братья меньшие.
- Кто знает, стоит по семь жалеть. Условия, в которых производится писатель, далеко неодинаковы, собственно, мы совсем не знаем, какие условия нужны.
На аллее появилась молодежь. Леся сказала, что притомилась, и они медленно пошли по парку. Симович, который повстречался им возле Народного дома, предупредил Ларису Петровну, чтобы готовилась к встрече: общественность, а особенно студенты решили устроить в ее честь вечер.
Лариса Петровна проснулась на рассвете. Ольги рядом не было. Она сидела, не зажигая лампы, у окна, что уже ясніло наступающим днем, и... плакала. Леся от неожиданности широко раскрыла глаза. Первое, что пришло в голову, - встать, узнать, в чем дело, развлечь подругу; и вот ее взгляд упал на столик перед Ольгой, там лежали небрежно разбросаны листы бумаги, в руке у Кобылянской чернела ручка. "Работает", - Леся успокоилась и неслышно повернулась на бок.
А Ольга ничего не видела, ничего не слышала - была очарована созиданием, плененная мыслями и чувствами, которыми жили рожденные ею герои.
...За завтраком Ольга Юлиановна была тихая, спокойная, словно попутный летнее утро. Как всегда, по-простому причесана - с пробором на высокий лоб, внимательная. Когда остались вдвоем, Леся спросила:
- А почему это кто-то черненький сю ночь не спал? Кобылянская вздрогнула.
- Вы все видели?.. Ох, панно Лесю... Этой ночи старый Ивоника прятал своего сына Михаила. Могла ли я спать? - Она достала из ящика несколько мелко исписанных листочков, посмотрела на них, словно это было что-то чужое. - Послушайте, Лесю. - Спокойным, размеренным тоном стала читать: -"Ночь была прекрасная, и открытые головы мужчин рисувалися определенно в магическом сяеві месяца, между тем как женщины с головами, позавиваними в белые полотенца, напоминали сотки лилий, смирно стреляли вверх. Свет свечей освічувало из долины кожде лицо. На них было видно глубочайшее уважение.
Докия и Петр проводили плывущим шагом несчастную мать за гробом, а Ивоника сам ступал. С открытой, склоненной набок головой, не отвлекаясь ни на минуту глаз с гроба, так ступал он.
Звезды мелькали на высоте и, казалось, сыпали всем своим светом в долину. Месяц разгорелся горящим светом.
Далеко, широко на полях - тишина. Недалеко похода предивний танец тени и причитания двух плачниць. От времени до времени продирался воздухом розпучливий вскрик напівзбожеволілої матери..."
Голос Кобылянской набирал все более трагическим ноток. Лицо ее оживилось, глаза загорелись каким-то непривычным блеском. Казалось, то она, а не старая, убитая горем мать голосила за сыном:
" - Куда ты идешь? Куда ты идешь?.. - выкрикивала, сбивая ладонями.
- В землю уходит... в темную нічечку идет... не вернет никогда! - отвечали сострадательным, протяжным голосом плачки, качая головами, и затаскали дальше свое.
- Ночью передаю тебя другому миру... ночью покидаешь отца твоего!.. - крикнул раз мучительно Ивоника..."
А перед Лесей вдруг предстали Минск, глубокая весенняя север, маленькая церковь на окраине...
" - Не гризіться, бадіко! Господь дал такую нічечку, что и мак выбрал бы, а зори гонором блестят! - ублажала Докия..."
Ольга перестала читать. Лист мелко дрожал в ее руке, и она положила его. Сидели молча, каждая думала о своем.
- Кто его убил? - тихо спросила гостья.
- Савва, брат... за землю. Думал, ему больше придется, когда ни с кем делиться. Снова молчание. Леся:
- Это ужасно. Кобылянская:
- Это правда. Это случилось несколько лет назад неподалеку Черновцов, в Дымке, в семье Ивана Жижіана, - младший брат убил старшего. Я только сменила фамилию...
- Это действительно ужасно, - повторила гостья. - Ужасно то, до чего доводит человека жизни. Какая страшная судьба!
- Хочу зладити ее, эту свою работу, можно тщательнее... с инстинктом на будучість, - объясняла Кобы-лянська. - Чтобы-сь поколения, которые придут за нами, читали и знали о жизни сьогочаснім...
- Многие уже имеете сделанного?
- Надумала я ее в двух частях, первую будто викінчую... Я просто физически терплю под з'явиськом тех фактов и никак не вспокоюся, пока не изолью то боль черным по белому... а когда пишу, ох, как рыдаю!
- А мы вчера лишь думкували с Осипом Степановичем: откуда, мол, Кобылянская берет материалы для своих произведений?
Ольга Юлиановна ухмыльнулась:
- Некоторым, кто не знает меня ближе, это действительно странно. И, видимо, за то, что я не совпадаю ни с литераторами, ни с учеными... не имею малейшего дара к беседе. Знали бы они, что каждый голосок жизнь будит во мне целую бурю представлений, видимо, не удивлялись бы.
- Ну, то чей-то хлопоты - удивляться или не удивляться, - рассудительно молвила Леся. - Вы знаете свое.
- Самой о себе судить довольно трудно, но все же скажу, вам скажу: каждая моя вещь - крупнейшая а совсем мизерная - писана кровью, как в шинке. Все они вышли дорогой сердца. Потому что пишу я, когда терплю - а этого чутье мне не хватает, - пишу, когда вижу несправедливость, причиненный как людям, так и зверятам, цветам и птицам, деревьям и водам, пишу, захваченная большими идеями освобождения людей, в первую очередь - женщины...
- Еще тогда, в Зеленом лесу, слушая ваших вещей о себе, свою страну, я почувствовала вас искренней, доброй...
Ольга Юлиановна зарделась, поспешила заговорить о другом.
- Вы меня раззадорили, Лесю, к болтовня, - сказала. - Вообще не люблю обращать на себя внимание. Поэтому никуда не еду, избегаю шумного общества.
- Я тоже не имею привычки подпускать к своему сердцу каждого интересного. То, чего стоил мне Минск, знаете разве что только вы одна. Но здумати своей жизни без внезапных путешествий не могу. Художник должен время от времени обновлять свои впечатления, чувства, - добавила и тут же обмолвилась: - Собственно, это дело чисто индивидуальное.
- Не знаю, - ответила Кобылянская. - Для меня достаточно послушать наших лесов, наших гор, как что-то во мне оживает, куда-то зовет. И уже не будет спасения, пока не вырвется голосом сердца... Музыку, пение люблю страстно. Они влияют на меня почти по-трясаюче.
День разгорался, под окном на улице сновал народ, и Ольга вынуждена была прервать разговор: надо же убрать и до базара сбегать, а по дороге заскочить в аптеку за лекарствами.
Она спрятала писания, быстренько убрала в комнатах и начала одеваться...
Вечеринку устроили в просторном зале Народного дома. Собралось преимущественно студенчество, вся, как было сказано, "Молодая Украина" 26. Когда Леся, сопровождаемая Кобилянской, Ярошинской и Маковеем, появилась в дверях, все встали и долго ему аплодировали. Гостя, не ожидая такой встречи, аж растерялась.
Василий Симович, влюбленный в литературу студент и начинающий ученый, сделал доклад, в котором, кроме красивых Франковых эпитетов, сказанных в специальной о ней статьи, не пожалел и своих. Послушать, то действительно получается, что она "чуть ли не единственный мужчина на всю новое соборную Украину". "Ох, эти мне критики, - краснела, слушая Симовича. - Непременно сделают из тебя икону... Когда захотят, конечно".
Потом декламировали его стихи. И как же красиво, трогательно! Вот уж не надеялась, что ее поэзии будут иметь такой резонанс...
Вообще это хорошо, именно этого - крицевості, закличності - она стремится в каждой строке, в каждом слове... Что, теперь ее очередь? Рассказать о себе?
- Ш, дорогие друзья, то дело критиков - разбираться в творческих, а порой и не в творческих особенностях автора. К тому же сделано мной очень и очень мало, чтобы хвастаться. - Подумала минуту. - Поговорим лучше о тех рушеннях, наметившиеся в нашей жизни и затрагивающие наши сердца, наши мысли. Имею в виду робітницькі и студенческие поступи против социальной несправедливости, которые зачастили так на севере - в Петербурге, Киеве, Минске, Москве и ближе к нам - во Львове. В чем же сила? Пролетарии соединяются к совместной борьбе за великое освобождение народов... Зал встретил его слова одобрительным гулом.
- В Женеве организовался революционный очаг, в который входят наши сознательные марксисты Плеханов и Владимир Ульянов, которые взяли на себя руководство социал-демократическим движением России. С полгода прошло, как представляется ими газета "Искра", эпиграфом которой э известные слова декабристов: "Из искры возгорится пламя..."
Она рассказывала о трудностях борьбы, звала не пугаться угроз и пыток, на которые не скупится царизм, вспомнила мартовскую демонстрацию в Киеве и то, как к студентам присоединились рабочие, - по всему было видно, что говорит не просто свидетель, а активный участник событий.
- Взгляды на новейшей, то есть социал-демократическим-ный, движение, - продолжала Леся Украинка при полной виду и молчании, - встречаются разные. Некоторые не видят в нем существенной разницы от предыдущих, народнических движений, смешивают с борьбой за экономические условия. А между тем это действительно революционный, действительно марксистское движение. На Украине и для Украины он позарез нужен, как основа, на которой будут расти и наша воля и наша правда.
Однако некоторые политики - из ваших галицких и буковинских в том числе - уже теперь пытаются ревизовать социал-демократические идеи, чернить их. Все эти дни, с тех пор как живу в вашем чудовім городе, я имею возможность читать "Лозунг" - газетку черновицких так называемых со-ал-революционеров. С тоном такого "Лозунги", скажу прямо, согласиться не могу. Что тут говорить о какой-то ревизионизм, когда настоящего, последовательного марксизма у нас, считайте, еще не было, он только начинает овладевать массами... Ну, а программа "Лозунги" - это вообще какой-то бред. Вот послушайте. - Леся развернула газету, прочитала: - "Цель социализма является для нас ничем, движение - всем". Как это понять? Ради чего же тогда двигаться, когда впереди никакой цели? Да и вообще такое движение невозможно, народ понял лживость социал-революционных проповедей и решительно переходит на сторону социал-демократов. Далее: "Лозунг", а следовательно, и люди, стоящие под ним, выбрали себе метод борьбы террор и на все лады его восхваляют. Это уже не только вредно для подлинно революционного движения, но и вообще бессмысленно. Террор не дает массам никакой свободы, вместо одного убитого тирана становится другой. Нам нужна широкая политическая работа в массах, чтобы подготовить их к общему решительного удара. Это как раз и соответствует духу социал-демократической партии, которая единственная является подлинно народной и которая защищает интересы народа. Что бы не оказывал правительство, в руках которого пока что сила - полиция, армия, оружие, - все идет к лучшему, время работает на нас. Надо лишь, как те Франко каменщики, прокладывать дорогу грядущему, мостить ему мосты, дружно, как то писал буковинский соловей Федькович, браться "одном силов до друга дела".
И еще раз присутствующие встретили его слова аплодисментами. Потом выступали из зала. Леся слушала выступающих, и сердце ее повнилось гордостью: какая любовь, внимание! К литературы, политических событий - там, на великой Украине... "Нет, - возразила в мыслях, - никогда и никакими границами не разграничить земли украинской".
Один из студентов предложил выдать поэзии Леси Украинки на общественные средства. Лариса Петровна не успела даже словом возразить, как предложение - снова под аплодисменты! - приняли. Оставалось только поблагодарить.
Вечеринка закончилась поздно. Домой Ларису Петровну и Кобылянской проводили, кроме Осипа Степановича, Симович и еще несколько поклонников.
- Я вот никак не успокоюсь после вашей затеи, - уже который раз призналась Леся. - Неудобно как-то печататься на таких началах.
Симович уверял, что это из исключительного уважения к гостье, что этим гордиться надо, а не печалиться.
- Вы же видели: молодежь сама захотела.
- У вас вон своим никак выдаваться. Тем же Стефаникові, Черемшині.
- Не бідкайтесь, и Черемуху напечатаем.
- Да уж! Что с вами поделаешь? - согласилась Леся. - Выдавайте, когда есть на то страстное желание. Несколько возьмем печатного, а больше нового, что успею здесь написать... Досмотрите только, чтобы то виданнячко было чепурненьке.
На том и разошлись.
IV
Эй, пойду я в те зеленые горы,
Где сосны шумят высокие,
Понесу я горестях одинокие
Да и пущу их в горные просторы...
Так думалось, так хотелось... А они - хоть бы один куда делся, развеялся или заглох навеки. Пекут ее и ранят невидимо. Смотрит на гор легкую сеть, впитывает дыхание смолисто-фиалковый, слушает шум потоков, пение флояры, - всегда и всюду жалобы, жалобы, жалобы... Они ее одевают в унынию одежды, закаливают в огне пекельнім. Еще и рожают песню! "Эй, безумная постное! Почему тебе ни впину, ни останова? На сердце радость - ты ридаєш, плачешь, а грусть - то смеешься-слышишь, постное? Или ты мне хочешь отомстить? Так за что?! Разве тебя я сдерживала в полете, разве с тобой мы были неискренни? Зачем же ныне краєш мне душу? Посмотри, я тихая, я спокойна... Я совсем усталая. Иди над Черемош, на Рунг или на Магуру, найди себе там пару, а я отдохну. Впереди еще достаточно работы и соревнования - так что сил не хватает".
И песни не слушались, боль не утихала. Месяц, пока жила в Кімполунзі, они - как сговорились - творили друг друга, терзали голову и тело. Бралась за "Миха-ела Крамера", хоть "Жизнь" - она того не знала - уже и была закрыта, а на бумагу лилось: "Ты не хотел меня взять...", "Цветков, цветков, как можно больше цветов..."; стремилась писать о Вич-сестры-уста произносили: "Он навеки сгинул!"...
..Кто меня поставил
Стражей среди руин и печали?
Ответа не было. Да и кто мог знать? Кто мог подумать, что часы, дни она тратит в воспоминаниях и мечтах? О веще? А о том, о чем вообще не стоило бы думать. Хотя бы потому, что действительностью оно никогда не было и не будет.
Казнив вот июнь, Леся в начале июля вернулась из Кімполунга до Черновцов. Нервы как будто наладились, и сил как будто прибавилось, и - беда! - мамином предсказанию, видимо, суждено было сбыться: в ней появилась какая-то новая болезнь. Скрипит в груди, изредка идет кровь. По всем признакам - чахотка. Видно, мало ему было тех ночей, тех ужасов январско-мартовских, надо еще и этого познать. Ольга Юліанів-сразу же повела к врачу. Тот выслушал, осмотрел.
- Сказать правду, дело плохо. Легкие поражены. Катастрофы еще можно избежать, но ни в каком случае не запускать болезни.
Кобринский был знаком Кобылянской. Он знал, что панна Леся добрая приятельница Ольги, ему хотелось помочь по искренности.
- Вот что, ясные барышни, - обратился к обоим, - вам надо в горы. Далеко, то бишь, высоко в горы. Где ни пылинки и где много сосен... Я скоро уезжаю в Буркут. Это почти в Черногории, более тысячи метров над уровнем моря. Там нечто вроде маленького курорта. Вы, панно Ольга, наверное, слышали?.. Так вот, вы могли бы туда добраться? Я обещаю вам надзор. Одно лишь плохо: там негде жить. Несколько домиков в такую пору обычно заняты. А все же попробуйте. Спишіться, спросите, не теперь, так позже найдется. Единственный выход, - развел руками.
Он прав: единственный выход. Заявись она сейчас домой - вся ее с трудом завоеванная независимость лопнет, как мыльный пузырь... Да, но как туда ехать? Свет не близкий. А с ее здоровьем только в странствия. И еще в горные. Весь вечер, вернувшись от врача, рассуждали, как лучше устроить ту поездку. Ольге Юлиан-нівні ехать - чтобы помочь - не выпадало, ряд причин, срываться же самой...
- А знаете, о чем я думаю, Лесю? - сказала наконец Кобылянская. - Что, как прибегнуть к Цветку? Зачем имеет лєшувати тамтой Швейцарией, когда здесь не згір-е. Молодец он, как по мне, хороший.
Климента Цветок Лариса Петровна знала уже несколько лет по Киеву, однако не настолько, чтобы предложить ему свое общество. В Черновцах он почти случайно заехал с друзьями, тоже студентами. Хочет направиться в Швейцарию на лечение. У него тоже, кажется, туберкулезом или доведена до края анемия. Истощенный, нервный, а до работы еще хваткий! Молодость! Когда бы ей одняти сейчас девять лет - ого, что бы было!.. Откуда-то, вероятно ед студентов, узнал, что она здесь, - разыскал. Обещал еще зайти...
Нет, его все-таки сама судьба послала, этого Климента Цветок. Согласился - лишь Кобылянская намекнула. Оказывается, у него уже и денег мало, и вообще, слышал, карпатский климат нисколько не уступает швейцарскому. А когда там будут еще и купели...
- Так это же прекрасно! - восхищался Цветок. - Языков санатория!
Или он всегда такой возвышенный, или делает вид?.. Но - зачем, ради кого?.. Почему такой предусмотрительный, внимательный? Много же ей приходилось встречать земляков, и этот какой-то... необычный. Щадит ее, словно сестру или... какое безумие!.. Даже не рассказывает ей киевских новостей.
- Ничего нового.
Умышленно скрывают действительно далек того? Но и нет. Она вспоминает, он был активным. Да и по тому, как здесь всем интересуется, можно судить... Итак, жалеет, оберегает. С какой стати?
Все же было приятно. Приятно и тревожно как-то. Правда, не обошлось и без огорчений. Неизвестно (еще одна загадка!), зачем было Цветке писать ее родным всю правду. Вот так ни с того ни с сего взял да и выложил. Якобы она уже действительно при смерти... Попробуй теперь доказать папе, что никакой причины для тревоги нет, что у нее катар - и более ничего, и что с виду она здорова, даже поправилась... им только дай повод! Уже, пожалуйста: "Не задерживай Цветок, пусть едет в Швейцарию". Пусть себе едет. Он не маленький, знает, где ему и как лучше. И никого она не задерживает. Но, конечно, и не запрещает быть возле нее. Это вообще было бы бессмысленно - сказать человеку: не стойте, не сидите и не ходите вокруг меня, в конце концов, не дышите воздухом, которым я дышу... Выходит, так. И вообще какое тут "вмешательство в наши семейные дела?
Пока ответ с такими соображениями шла до Киева, до рук Петра Антоновича, которого Квітчин письмо и взволновал, и в этот раз почему-то разозлил, Лариса, уладив все необходимое, выехала на Буркут. Цветок отправился несколькими днями ранее.
Встретились они в Вижнице, у Анны Москвы. Москва приходилась Цветке то дальней родственницей, или просто знакомой его родителей. В конце концов, как бы там не было, а гостей она приняла с радостью, Леси выделили комнатку, по-матерински о ней заботилась. Неделю, путники провели в Вижнице, ожидая ответа из Буркута, оставил приятные впечатления. В хляпавку - ее здесь не было - сидели дома, читали или писали письма, в погіддя гуляли, преимущественно за городом, над Черемошем, в горах. Одного сумерки, когда стояли высоко на горе Немчич, она увидела нечто такое невы-языково красивая, как мечта: на фоне зелено-голубых верхов - одиночные домики. Они казались поднятыми кем-то до солнца... Говорили, что то Ростоки, но может село быть таким сказочным? Скорее всего то мираж, и она уверена - такое не повторяется, как бы того не хотел.
Ответ из Буркута была неутешительной: комнаты до первого августа не предполагалось. А ведь еще только середина июля! Анна Семеновна советовала переждать это время в нее; Цветке не терпелось ехать. Окончательное слово было за ней. И Лариса Петровна решила ехать. Одно, что Вижница - все-таки не горы, хоть здесь и красиво, и люди куда приветливее, чем в Кімполунзі, а главное - ее влекли будущие встречи с Франком и Гнатюком, которые уже были в Криворивне.
Дорогой, в Углах, их догнала телеграмма: Анна Москва (они так и договорились) извещала, что в Буркуте на них ждет комната.
- Вот видите, - радовался Цветок, - пока доедем, будет и Вторая.
- А как не будет?
- Малая беда! Под елью лягу и буду спать. По-гуцульски.
Фиакр погойдувало. Пара упитанных коненят несла его легко и быстро. В полдень были в Косово.
- Родина Михаила Ивановича, - сообщила Леся.
- Павлика?
- Так...
Они посходили, пока извозчик подкармливал лошадей, стояли в центре городка.
- Что-то он мне, этот Косов, не очень нравится... Будто в яме.
Город лежал в глубоком ущелье, на дне которой шумела река. По бокам его сжимали скалистые горы, выпячивая, словно ребра, свои могучие каменные склоны. Правый берег чуть ниже, более пологий, но также утыкан островерхими пагорками, которые все густели, визжали. Улица, пожалуй, одним одна в городе, тянулась под скалами. Вдоль нее ряды низеньких и изредка двухэтажных домов, дворики, упирались с одной стороны в воду, с другой - в голый камень. Садов почти нет. Они видны только оттуда, из-за Косово, где река, ткнувшись в незыблемую скалу, делает крутой заворот. Там широкая пойма, изобилуют хатки... Косов, говорят, славен своими торгами. Базарного дня заїжджаються сюда со всех окрестных деревень и городков. Ведут на продажу скотину, везут кукурузу, брынзу и будз, всякую сушеницю, вино; местные мастера выставляют щонайкращу упряжь, блєхівки31 и другой ходовой товар... Собираются уважаемые хозяева и хозяйки, парни и девушки, стремительными горными тропами спускаются из-под самых облаков пастухи; не обходится и без калаїв... Шумит тогда город! Торгуется, плачет, трембітить, поет. Нигде на всей Гуцульщине не приобретете такого убора, как на косівськім торжище! От сардака к девичьих упліток - все, что захотите, найдете. Теплые крашеные гачи, обильно расшитые кыптари, легкие крисані... Чего только не бывает в Косово!
...А сейчас город был до скучного спокойное, спертый. Лариса Петровна с нетерпением ждала, пока фиакр двинется дальше. Единственное, что ее захватило, - водопад. Название-потому что какая - Гук!
Вода в нем шумела, пінилась, бурлила. Легкие смереки, что тесными гурточками подступали к берегу, стремительный поток творили живописную картину.
За несколько часов добрались до Яворова. Думали - перепочинуть немного и снова в дорогу, и Окуневські запротестовали: как это так! Сколько не виделись - и не посидеть хоть один вечер? Пришлось доплатить вознице за простой и остаться на ночь.
Ольга, когда виделись в Вене, а еще больше - в Киеве, похорошела. Да и играть стало куда лучше. Еще бы! Прошел добрый десяток лет. Целый десяток! Как неумолимо быстро проходят дни! Вроде же недавно белокурыми девочками бегали на уроки к Николая Витальевича, а уже... страшно подумать! Как прожи