Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > В > Олейник Николай > Леся - электронный текст

Леся - Олейник Николай

(вы находитесь на 4 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15


украшенных позолотой и красным бархатом, просторный партер, заполненный народом. Он шепчется, смеется, щурится от яркого света "Кто же туи против концерта? - думает Леся. - Все такие воспитанные, праздничные". Она внимательно обводит взглядом зал Вот, почти рядом, в бенуарі, Старицкие. Девочки машут ей ручками, улыбаются. Дальше тоже, видно, знакомы, потому здороваются с папой и мамой. А вон там, на галерке, где гудит словно в улье, - студенты. Вышитые рубашки и блузы, ленты, роскошные шапки.
- Мам, а где же Николай Витальевич? - спрашивает Мы-хайлик.
- На сцене, с хором.
- Когда уже начало?..
В театре ни одного свободного места. Взоры всех обращены на сцену, хоть она еще и закрыта тяжелой, малинового цвета завесой.
Медленно гаснет свет, стихает шум человеческих голосов, и - наконец! - концерт начинается.
Это была удивительная картина. Как только из-за кулис вышел и легонько поклонился Николай Витальевич, в зале прокатилась волна аплодисментов. Лысенко стоял впереди хора в черном фраке с белоснежной галстуком и ждал, пока стихнет шум. Композитор был спокоен, сосредоточен, и именно это, видимо, придавало публике азарта. Сначала приподнялась галерка, потом ложи и партер - и вот весь театр стоя приветствует Лысенко. Николай Витальевич снова поклонился и немного отошел в сторону, обратив взгляд на хор.
Леся, конечно, не могла видеть того, что не все были в восторге. В центральной ложе демонстративно молчала губернаторская свита и кое-кто в партере - более военные. И никто на них не обращал внимания. Не стихали аплодисменты, раздавались возгласы, пока Николай Витальевич не подошел к фортепиано. Тогда все вдруг успокоилось, успокоился, будто и не бурлила только что. Привычным движением Лысенко откинул полы фрака и сел на стул. На мгновение он задумался, а потом, чуть склонив голову, словно прислушиваясь к собственной мысли, решительно, энергично ударил по клавишам. Это была увертюра к "Тараса Бульбы".
Раздались вступительные аккорды, и хор торжественно подхватил мелодию. Пахнуло раздольем широкой степи, гордым духом казацкой вольности... Песня гремела, дужо билась под сводами театра, и казалось, вот-вот вырвется из тесноты и устремится между людом.
Леся водила очарованными глазами, останавливая взгляд то на Лысенко, то на хористах - преимущественно молодых, в ярком национальном костюме. А когда незаметно, как-то слишком уж быстро, погасли последние звуки и вдруг громко взорвались аплодисменты, она аж вздрогнула.
Петр Антонович, не менее очарован песней, молча положил на Лесине плечо руку, и быстро снял ее и тоже захлопал в ладоши.
Не успевал Лысенко одійти от рампы, как снова вынужден был возвращаться, слава публике. В конце концов, когда в зале немного затихло, он быстро сел за рояль и начал играть "Тройку"... Залились громким пением колокольчики... Зашумели навстречу ветры... Понеслась в завихрений пространство тройка. Ни обогнать ее, ни остановить.
Затем - колядка из "Рождественской ночи"...
"Вечерний звон"...
" Ребята-молодцы"...
И вот, щурясь от яркого света, на сцену вышла Ольга Александровна. Красные сапожки, обильно вышитая украинская рубашка, на груди нитки пустяшного, как калина, ожерелья. Синяя запаска плотно обтянула тонкий стан.
- Мама, посмотри, тетя Оля, - зашептал Михаил лик.
На него цыкнули, ибо в настороженій отдавался тишине малейший звук. Ольга Александровна легонько кивнула мужчине, что сидел за фортепиано, и в зале полетело:
Садок вишневый коло хаты,
Хрущи над вишнями гудуть.
Почему-то вспомнилось Колодяжное - в вишневых садах и в птичьих песнях, тихие сельские вечера и, как Лесе показалось, совсем неуместное: "Гуси, домой! Волк за горой?" Улыбнулась упоминании...
А певица очаровывала голосом. Она была не такой, как всегда, как дома, - немного будто равнодушной, - пламенела, жила песней. Только щебетала, веселя душу, мечтательно звала в ясную даль, а это уже тоской-печалью пеленает сердечко, потому же.: "...молодость не вернется, не вернется она". Песня очень понравилась Леси. И в них в Луцке есть такое место на Старую, где в^могут лодки. Там несколько ив склонилось и моют в воде свои зеленые косы. Водица чистая-пречистая, глянешь в глубину - и видно, как там гуляют маленькие рыбки, качающиеся стебли лилий. "А сейчас, видимо, там пусто и голо, - подумалось. - Надо будет, как вернусь, одвідатн..."
Концерт закончился. Публика долго не отпускала со сцены Ольгу Александровну, пока она искренне призналась, что устала и просит прощения.
Хор исполнил еще несколько песен по просьбе слушателей. Последними шли "Думы". Леся знала слова песни, но никогда не думала, что столько в них силы. Мелодия сповняла сердце величием, подносила на могучих крыльях, как ветер былину.
...В Украину идите, дети!
В нашу Украину...
Зал зачарованно слушал. Ш слова, ни звука... Только за бархатными портьерами генерал-губернаторской ложе недовольно покашливает его превосходительство. Что творится с ним - не разглядеть в темноте, но, видно, не по душе ему песня. "Ну и пусть! - радуется Леся. - Чтобы всем нравится. Пусть знает, как запрещать..." Взглянула на отца, как бы ища поддержки. Конечно, он такого же мнения. Дома она спросит его, убедится.
...Там найдете правду,
А еще, может, и славу...
Сколько о ту правду говорят, а где она, которая с себя, если бы хоть одним глазком на нее глянуть... "Эту песню надо непременно разучить на фортепиано. Завтра же попрошу Ольгу Александровну, - думает Леся. - Вот когда бы так, как Николай Витальевич, заиграть! Ничего бы не хотела. Только как он. И чтобы столько народа было... даже он, губернатор. Вот вскружило бы ему в носу!.."
Однако что это, конец? Все встали, хлопают в ладоши, кричат. Действительно - конец. Завеса упала. И ее сразу вынуждены были поднять, потому что публика зааплодувала еще сильнее. С галерки спустилась молодежь, заполнила проходы в партере и горячо приветствовала артистов. Кто-то бросил цветы, и за ними полетели на сцену десятки букетов. Хористы вклонялись и понемногу уходили за кулисы. Тогда юноши метнулись на сцену, окружили певцов и не пускали их до тех пор, пока другие не вынесли на руках из-за кулис Николая Витальевича. Его начали засыпать цветами. Лысенко то поклонился, приложив руку к сердцу, то вытирал белоснежным платочком увлажненные глаза.
Косачи и Старицкие смотрели на все то из ложи, а когда на сцене немного начало успокаиваться, спустились, чтобы поздравить Николая Витальевича с успехом. Лысенко с трудом, боясь поломать цветы, что охапкой держал перед собой, пробирался в кабинет.
- Петр Антонович! - обрадовался он, увидев Косача. - Каким ветром?
- Волынским, дружище... Узнал, что твой концерт, и прилетел. Давненько такого не видел.
- Боюсь, что все это так не пройдет. Предвещает языков сердечко... О, уже и первые вестники появились, - кивнул Николай Витальевич на нескольких жандармов, ворвались на сцену и начали вытеснять молодежь. - Без них я ни шагу.
Настроение его сразу же упал.
- Пойдем отсюда, - предложил Старицкий. - Не могу спокойно смотреть на этих тупорылых.
Быстро оделись, разделили цветы, чтобы удобнее было нести, и пошли. У выхода их ждал жандармский офицер.
- Господин Лысенко, - нагло вытянулся он перед Николаем Витальевичем, - их превосходительство просят завтра в них заглянуть.
Лысенко молча кивнул головой.
- Ну, не говорил я вам? - молвил, когда офицер отошел. - Просят. А чтобы вас лихоманка просила!
У него вдруг заболело сердце. Пришлось позвать извозчика.
Вечеринка, которую намечали после концерта, не состоялась.
Второго дня Лысенко сообщили, что генерал-губернатор распорядился запретить украинские концерты в Киеве.
XV
Зачем было пускать детей на тот Стырь? Погуляли бы на улице, возле двора, и горя не знали бы. А то вон куда захотелось. Теперь что его действовать?..
Второй день Леся в лихорадке. Крутит ей руки и ножки. Уже и растирали, и зельем разным поели - не помогает. Пожелтевшая, как воск сделалась.
А все из-за неосмотрительности. Вот как собирались дети на реку, - на крещении посмотреть, что бы послать с ними взрослого, так нии Не маленькие, мол... Они же как подались, то чуть не полдня проходили. Возвратились голоднісінькі, изнуренные.
Ребята, Павел и Антон, еще так-сяк, а Леся и слова не могла вымолвить. Едва раздели ее. И вот...
- Особой опасности нет, - сказал врач, осмотрев больную, - Кризис миновал. Могло быть хуже...
Он говорил коротко и как-то неуверенно. Посоветовал выгревать больную, выписал лекарства и на прощание добавил:
- Сильно простудилась... Организм слабенький. Несколько дней семья только и жила заботами о Лесе. Петр Антонович возвращался со службы раньше обычного, а Ольга Петровна, переложив хозяйственные дела на Шимановську, неотступное дежурила возле дочери. Поила его малиной, растирала, купала, однако температура не спадала. Только на следующий день, когда Ольга Петровна, бледная от бессонницы, обессилено села и склонилась в задумчивости, Леся едва слышно позвала. Аж встрепенулась мать. Підхопилась, бросилась к ребенку. Леся лежала с широко открытыми глазами, дышала ровно, спокойно. На лбу блестели мелкие капельки пота. Ольга Петровна аж заплакала от радости.
- Как тебе, доченька? - и улыбнулась сквозь слезы. Что ей, безцінній, сделать, чтобы выздоровела? Своего не пощадил бы здоровье.
Не ответила. Искорки радости заблестели в детских глазах. Слабыми пальчиками Леся коснулась матери. Шчого не просила, только прижималась к ее руки горячей щечкой.
Здоровье возвращалось очень медленно. Болела у Леси голова, все время хотелось спать. Почти ничего не ела. Но и это еще было полбеды по сравнению с тем, что случилось несколькими днями позже. А случилось действительно ужасное. Однажды на рассвете Леся проснулась от внезапной боли в левой ладони. Рука отяжелела, малейшее движение ее отдавался глубоко в сердце! Все еще спали, и Леся сжала губы, чтобы не стонать. Болезнь приучила ее к терпению. Но на этот раз не выдержала, разбудила мать. Следом подошел и Петр Антонович. Оба суетились и не знали, что делать, - настолько неожиданным было нападение. А ладонь тем временем разносило, снова вернулась лихорадка.
- Скорее бы тот день настал, - тревожно поглядывала в окно Ольга Петровна. А на улице только начинало сереть, зимнее утро тянулся долго и скучно. - Надо врача, Петр. Попроси только Станислава Адамовича, пусть сам осмотрит.
Клали компрессы, успокаивали ребенка, а в самих краялось сердце и наворачивались слезы от жалости.
- Нехорошо начался этот год, - вздыхала Ольга Петровна.
На рассвете Петр Антонович велел Кароле запрячь и отправился к врачу.
Станислав Адамович Сохачевський, с которым Косачи несколько раз встречались на вечерах, имел репутацию хорошего специалиста. Он внимательно расспросил Ольгу Петровну, проверил у больного пульс и, видно, остался им недоволен, потому что сделал это дважды подряд, потом не спеша просмотрел рецепты. Когда все было кончено, сел на край кровати, подумал и на немой взгляд отца ответил:
- Кісткоїд.
Слово не требовало объяснения. Чулі родительские сердца от него еще сильнее сжала печаль.
- Какой же спасение? - спросил Петр Антонович. Врач взглянул на него из-под очков и молча перевел взгляд на больную. Что им сказать? Что в его практике такого еще не случалось? Или - что болезнь до сих пор не изучена? То и другое мало их утешит.
- Попробуем соленые ванночки, - размышлял вслух. - И смазывания... йодом. Я каждый день буду заходить... А вообще, - обратился к Ольге Петровне, - ей позарез нужен юг. Постарайтесь... Крым или Одесса.
"Легко сказать, - рассуждал Петр Антонович, - Крым или Одесса. А за что везти? На заработки те не наездишься. Да и Колодяжное немало берет..."
Несколько дней лечения дали ожидаемые последствия. Опухоль спала, хоть боль никак не проходила. Леся почти не вставала с кровати, с грустью смотрела в окно, за которым ослепительно сверкал на солнце снежок, кричала детвора. Нередко и застукает кто-то из друзей узнать, скоро поправится, потому что общество ждет не дождется ее.
Трудно лежать больной. Непрестанно шумит в голове, ноет тело, а сердце, как незаживающая рана, щемит и немеет от тоски. Что же оно будет? Скоро две недели, как заболела, а конца не видно. Откуда взялось то бедствие, которое ему совет? Ни вышивать, ни писать, ни играть. Все, чем жила, о чем мечтала, - вдруг утрачено. Неужели это конец? Ш, не быть этому! Она еще будет петь, играть. Как Николай Витальевич, как Ольга Александровна. У нее еще хватит сил! Вот и сейчас... захочет - встанет, подойдет к фортепиано и сыграет. И "Думы" сыграет... И так, чтобы все слышали.
В комнате именно никого не было, и Леся, держась за кровать и стулья, с трудом добралась до фортепиано. Легонько тронул несколько клавиш и только хотела заиграть, как шпигонуло в левую ладонь, пронзило все тело. Вскружилась голова, глухим стоном отозвалось несколько аккордов... Встревоженная, вбежала Ольга Петровна. - Ой Леся, Леся!
Подхватила бесчувственную и осторожно положила в кровать. ... А время шло, безрадостные дни сменяли напівбезсонні ночи. В унынию одежды облачившихся Лесины думы. Сделалась впертішою, словно клялась своим терпением преодолеть недуг.
      
XVI
В начале мая Косачи, а с ними и Шимановская, выехали из Луцка. В Колодяжном именно закончили главные здания, и комнат, чтобы разместить семью и гостей, хватало. Вскоре, на Тамароччині семьи, сюда пришла из Гадяча и бабушка Елизавета Ивановна, с которой Леся часто листувалась.
С утра до вечера в хозяйстве кипело: сажали огород, разбивали грядки, белили стены... Петр Антонович (работал он теперь в Ковеле) после работы хозяйничал в саду. Заложили его еще в прошлом году осенью, а теперь кое-что меняли, подсаживали. Большой будет сад! От дороги аж до тех ив, над кадубом. Груши и яблони разных сортов, малина, смородина... По краям-вишни и черешни. Вот у Шевченко: "Садок вишневий коло хати, хрущи над вишнями..."
Леся будто изменилась. То выздоровления на нее повлияло, новое место, а стала оживленнее. И таки добилась своего: Варку Ольга Петровна по приезде взяла ко двору. Оно и помощи там с ней, но старается девушка, весь день толчется: вдвоем с Лесей подметают и посыпают песком дорожки во дворе, пасут гуси, плетут венки. Там уже столько их наплели! И в комнатах, и под домом навешали. На полсела станет...
А это взялись за клумбы. Старшим пока что никогда, так они сами. Ребята копают и обкладывают дерном и битым кирпичом землю, а они сеют и сажают. Бархатцы, королей цвет, ноготки, любисток... Чего только не придумали! Одни грядки - как солнце: лучами будут расти цветы, другие - полумесяцем, звездочками... Откуда и берется такое в детском воображении!
И все с песнями.
Накопала корни
Из-под белого камня,
Еще корень не вкипів,
А казак уже прилетел, -
припевает Варка.
- Ты бы и меня научила, - просит подругу Леся.
- То слушай... А то, если хочешь, пойдем в субботу на сватовство. К Марысе Глущучки придут сваты.
- Откуда?
- Аж из Белина. Пойдем? Это недалеко. Все девушки там будут... Я уже и припевов их изучила. - И с грустью в голосе: - Меня тоже за дружку взяли бы, и имела выросла и платтє не новое.
Приуныли обе. Повтикали колышки, которыми бороздки для семян делали, сели.
- Ничего, Варуню, платье я тебе дам.
- Чтобы дома ругались? Я так не хочу. Вот заработаю - тогда, как мать куплєть, буду носить.
- Ш, ни... твоей матери я скажу. А платье еще хорошее, вышитая. Мне его прошлом году бабушка на именины подарили.
Подруга смотрит на Лесю скорбно-ласковым взглядом и будто вплоть говорит. Так уже хочется ей того платья! И боится, ибо что же скажут? Выпросила? Ю, так нельзя. Разве что Леся действительно пойдет к ним и объяснит...
Прибежали Павлик с Антоном, принесли маленькую вишенку.
- Вон там у сажалки выкопали... Давайте посадим.
- Ай действительно, - увлеклась Леся. - На клумбе, под окном. Разрастется, будут птички на вишни петь... Вот хорошо! А ты, Павлик, збігай к кадуба, набери ведерко воды - сразу и польем.
Посадили вишенку, а Варька и тут нашла что спеть. Поливала и приговаривала:
Скопаю я грядочку
У вишневому садочку,
А посажу вишенки!
Не уродила вишенка,
А родили ягодки.
- Какая-потому что ты. Варко, певучая.
- Иначе нельзя. Иметь говорят, что это не девушка, которая петь не умеет.
- Вот подожди немного, я сейчас. - Леся побежала в дом и через минуту вернулась с карандашом и тетрадью в руках, - Ты пой, а я буду записувать.
- Зачем их записывать?
- Потому песен очень много, не запомнишь всех.
- А я помню. Все, в селе е, помню. Греет весеннее солнышко, поют птички, пахнет молодой листвой, а девочки сидят на траве и напевают вполголоса.
Ну и лето же показалось! Такое на Волыни редко бывает. Солнца того, зеленые, пения. И зачем те зимы и осени? Цвели бы сады, витьохкували соловьи... зрели бы ягоды - черешни, вишни, позьомки... Как вот сейчас, к примеру. Достаточно только слезть с телеги, ступить несколько шагов в лес - и хоть нагрібай тех земляники. Скоро и малина поспеет. Там, в Скулині, говорят, ее полно-полно. А уж тетя Акулина наверняка знает. Не будет же она так говорить...
Леся лежит навзничь на свежем душистом сене, заложив под голову руки, и думает. Поскрипывает, переваливаясь на ухабах, виз, попирхують лошади, аж эхо идет лесом, а ей любо-прелюбо... "Все брожу я по родном крае".. роще..." Рядом сидит Миша, задумчиво жует травинку. Откусит - выплюнет. Изображает из себя взрослого. Побыл немного в Киеве и думает - большое счастье. Она тоже поедет. И догонит его. С языка она и так впереди. Шмецьку уже знает" французскую начала, польская ей совсем легкая. А в Киеве підучить историю, литературу. Это ей милее всего - литература и история. Читала бы, слушала легенды и мифы. Сколько там интересного!..
И песни. Это тоже история. И о турецкую неволю в них, и о Хмельнитчину, Кармалюка, Бондарівну...
- Мама, давайте к тетке в Белин заедем, - предлагает Леся.
- ее, доченька, нет, до Львова поехала. Увы. А то бы зашли - Белин по дороге - песен послушать. Сколько их знает тетя! Купальских, свадебных, зажнивних. "Ой не мыла нам и вечеронька, не мыла, утомила нас и барская нива", - пела, как была в них.
- А дядя Левко тоже умеет петь, мама?
- Не приходилось слышать. А почему это тебя интересует?
- Да... Очень люблю слушать песни.
- Левко - то нет, петь не мастак, - отзывается извозчик, - говорить он мастер. А вот племянник его, Лукаш, чудо - парень! Где только научился! На свирели так выиграл, что вам лучших музыкантов не зиськати.
Что же? И то ладно. Она давно хотела послушать настоящую игру на свирели. Что за волшебный инструмент! Кусочек дерева, а такие нежные мелодии. Говорят: если та из калины вырезана дудачка и повисит на ветру под стріхатою домом - голос у нее становится звонким, мелодійнішим.
- Мама... - снова обращается Леся и умолкает.
- Что тебе?
Сколько тех желаний, что кто его знает, с которого и начать!
- Купишь мне... свирель?.
- Девочки же на флейтах не играют, - смеется Мы-хайлик.
- А я буду играть... Научусь и буду играть. Купишь, мама?
- И куплю уже, куплю... Попросишь дядю Леву - он тебе сделает.
Разговаривают о том, о другом... Вдоль дороги стеной стоят вечные деревья, шепчут отраслью, а над ними - голубое, как соцветия подснежников, безоблачное небо.
Полесье... Ясноводі озера!.. Спокойные в погоду и грозные в бурю рощи!.. Кто не видел тебя, родной край, тот не знает, зачем способна и чем богата наша природа.
Вторые сутки Леся в Нечімному - будто в сказочном мире. Небольшая хижина, увешанная пучками сухих трав и калины, милее ей от всего; клокічки - деревянные колокольчики, белемкають на шее у скота и не дают ей затеряться в пуще, - заменили девочке звуки фортепиано... Слушала бы - не переслушала их. Особенно когда дядя Лев и Лукаш сгоняют товар на скотный двор. Тогда такая несравнима ни с чем разливается музыка лесом, что, кажется, глухой услышал бы ее. Играют, прыгая с ветки на ветку, билице, в невидимые легкие наковальни куют седые зозульки, громко вистукують сухую древесину дятлы... Воздух гудит оводами, комарьем и мушвою. Они тучами роятся в болотных испарениях, не дают покоя скоту. Отогнать их можно только дымом. На то дядя Лев и Лукаш раскладывают вокруг загона огне с кізяків, а у самой хижины всю ночь не угасает костер. На нем варится блюдо, сушится одежда, здесь и греется дядя Леонтий, ночуя на улице возле товара.
А сколько круг той костра услышано рассказов и легенд! Уже мерещатся Леси те нимфы, потерчата, водяники. Сам дядя кажется лешим.. Низенький, с бородкой, в лаптях и полотняной одежде, - словно пришел вот к их группе после целого дня блужданий рощами, сел на зваленому дереве, посасывает трубку и воркоче, воркоче... Словно тот ручеек. А вот спать не хочется.
- Дядя, - спросила Леся, - а то правда, что дерево живое? Днем я хотела вырезать калины на свирели, а Лукаш не дал. "Не режь, - говорит, - ему болит..." правда Ли то?
- Конечно, деточка. Не надо живого резать-сухое. Потому что леший рассердится.
- И что тогда?
- Смотри, какая интересная! Разозлится, и все. Завалит водопое прошлогодними листьями, дорогу пересечет стволами... да мало Ли этого?
- А у вас с ним дружба? - не унимается Леся. Дядя подливает в котел с кружки воды, подбрасывает в костер хруста. Он вспыхивает, брызжет искрами, золотит длинные волосы прядями извивается из-под старого брыля, багрянцем обдает седую, вплоть белую, свитину, лапти.
- Вон видите - дуб за домом? - показывает Левко на могучее крислате дерево, и все обращают в ту сторону взгляды. - То гордость леса. Я спас его. Купцы уже мерили, давали деньги, и я заклявся, что пока буду жить, то и он будет стоять. С тех пор и безопасно мне в лесу.
- Ну, а от ведьм, ед водяников как бережетесь?
- Это уже дело другое. Одни креста боятся, заклинания, а другие зелья не сносят духа. Под окнами же недаром у нас мак посеянный - од ведьм защищает... А терлич удивительно большую силу имеет, когда его собрать в купальскую ночь.
"Так вот чего то в них терлич растет возле порога, - вспомнила Леся. - И кол осиновый забитый на дворе..." Она смотрит через огонь в сумерки, которые налегают со всех сторон, и, кажется, видит, как извиваются в півтемряві русалки и ведьмы, нимфы и перелесники и прочая лесная, водяная и полевая силы.
- А где зимуют нимфы? - спрашивает Миша дяди. Парнишку тоже захватили рассказы. Распростерся рядом Лукаша на душистой траве и мечтает, мечтает...
- И где же? В дупле старой ивы находят место.
Устилают его письмом и порохном мягким и зимуют... И вы не очень-то к сердцу все принимать, потому что еще приснится... Чур ему, дети. Лучше не знать. Вот расскажу вам историю... весьма поучительна, для парней слишком...
И снова спокойно течет себе рассказ: как сельский парень познакомился с нимфой, а мать старая - злая разлучница - против того пошла, оженила парня на богатой вдове; как жили они в гризоті ежедневной и как лесные духи отомстили за русалку, напустили на мужланов нищета и разорили их гнездо.
- ...Ну, идите спать, - заканчивает дядя, - на сегодня уже достаточно... А я посмотрю на быдло. Веди детей, Лукашу. Слышишь? Гов, Лукашу! - будит он парня, что задремал изнуренный.
Лукаш просыпается, трет заспанные глаза, приподнимается. Вместе они идут в шопа, где ждет на них лесное пахучее сено и где еще долго не змовкатиме перешептывания...
Шопа из трех плетеных из орешника кое-так обмазанных стен и низкой крышей. Четвертой стены нет, и, когда рано проснуться и взглянуть в отверстие, кажется - все куда-то плывет на сказочных легких каравеллах. Потом, как поднимется солнце и сойдет туман, открывается удивительная картина: тиховоде, покрытое ряской озеро, окруженное зелеными берегами, за ним - вильшина, а дальше лес, переходящий в густой сосновый бор и тянется невесть куда... Говорят, озеро то бездонное. И действительно, как выплывали на него лодкой с дядей Львом, то какую длиннющую не она взяла шест, а дна не достала. Доточили весло, и все равно не хватило.
Странное то озеро. Берега имеет лицемерные - так и ходят волнами под ногами, прорываются, не дают подойти к воде. То тоже будто нарочно так сделано - чтобы не длялися люди из-под соломенных крыш: не сносят их духа русалки-озерянки! И купаться нельзя в озерной воде. Хоть и спокойная она, а вмиг затянет тиной, засосет...
Сегодня последний день в Нечімному. Вчера сосед дяди Льва Тихон приехал из Скулина и пересказал, что мама велела возвращаться. Увы! Что те три дня и ночи? Еще бы хоть с неделю... Чтобы походить везде, где бывают Лукаш с дядей Львом. А в первую очередь - круг озера, посмотреть на тот поток, который выбегает из него. Там, говорят, когда подойти незаметно и притаиться где-то в камышах, даже утром можно увидеть русалку.
- Миша, - шепчет Леся, боясь разбудит Лилю. - Слышишь, Миша? Ну и соня же ты... Вот я сейчас тебя разбужу. Ты у меня быстро проснешся. Девочка підвелась, чтобы побежать почерпнуть водицы и плеснуть на Мишку, и от удивления аж всплеснула руками: ни Лукаса, ни брата уже не было. Остались только ямки в сене, где лежали, зібгане старенькое рядном, которым укривались. Вот тебе и на! Сама, выходит, проспала... И где же они, невірнії?
Быстро сплигнула на землю, обтрусилась от сена, что пристало к платьица, и метнулась к хижину. Никого. В скотном дворе - тоже ни души. Что за оказия? Неужели все в лес подались? Прислушалась: где-то недалеко глухо бемкотіли клокічки; мекнуло тихо теленок, к нему ответила корова... Когда это стенулось сердечко! - заиграла свирель. Громкими ее переливами враз наполнился лес - и пел, грохотал и відлунював. Леся замерла. Стояла зачарованная, легкая, готова взлететь на крыльях лесных этих песнопений.
- Го-го-го-го! - покатилось по лесу. - Лесю-у-у-у...
- Я ту-да-а-а...
Те песнопения и переклички пробудили Лилю. Прибежала - розрум'янена, заспанная - и ну:
- Миш-ко-о-о!..
Аж на пальцы поднимается и вытягивает шейку. Голосок тоненький, писклявый - сразу теряется в зарослях.
- Давай вдвоем, - предлагает.
И снова лящать переклички, пока на поляну не выходят Миша и Лукаш. Оба в брылях, по пояс зарошені. В руках у Лукаша свернута кловня, на дне которой шевелится рыба, на поясе метляється ножик и ковшик из лыка на веревочке.
- Где же вы были? - спросила Леся.
- Дядя послал нас ятірці вытаскивать.
- Лодкой аж вон куда плавали, - хвастается Миша. - Вы еще спали, пожалели вас будить... Зато вот вам что, - и подает букет желтых и белых лилий. - Положите в воду, вечером повезем домой...
После завтрака - по ягоды, а там опять на озеро, смотреть, как стаями низко-низко носятся дикие гуси и утки, как выискивают себе пищу длинноногие цапли и аисты.
- Знаешь, я об этом все напишу, - делится мыслями Миша. - Рассказ или повесть... вроде Гоголя... Я уже и название обдумал -"Нечімне". Как думаешь, хорошо будет?
- Чего же, подходящая... Пиши! А я положу на музыку. Как Николай Витальевич "Тараса Бульбу". Ладно, Мы-хайлику, договорились?
- Согласие.
Бурлят в детских головах мечты, звучат нежными песнями... И манят куда-то, и кричат - где шумящие боры, воркотливі потоки, тиховоді озера...
XVII
Год за годом - жизнь. Немного и всплыло их, а сколько событий... Опять болела рука - и сильнее, больнее. В ее тело вгризався скальпель хирурга.
"В доле! За что же ты казнишь? За то, что я люблю жизнь и песни? Что в серденьку моей пылает огонь любви?"
Подходила к фортепиано, трогала одноруч холодные клавиши - озивались они сожалениями.
Чутье выливались в строки ложились одна за другой на бумаге поэзии... Горе переплавлялось в пение:
Ждіте, ждіте, дорогие дети!
Лето вновь прилине,
Придет милая годинонька,
Как зима и сгинет;
И зацветет ваше поле,
И зазеленеет, -
Вновь его прекрасная весна
Цветочками укроет.
Как никогда, дорогие были воспоминания. Лунные ночи... Как убегала уединением в лес. Вечерние часы. Беленькие хатки...
Уже засветились в небе звезды,
Все уснул, уснуло и горе...
Да нет, не уснул! Крутит ей рученьку... Временами нападала отчаяние: "Зачем эти стихи, эта работа мелкая?.. Какая из нее пользу? Что я, слабосила, против горя и скорби?.." И сразу возражала другая им мысль: "А может, мое пение, искренние слова развлекут хоть на минуту кого?" И прибывало силам; забыв боль и тоску, Леся садилась за работу.
Уже тех стихов набрался добрый десяток. А когда закончили переводить "Вечера на хуторе близ Диканьки" Гоголя, Миша посоветовал:
- Давай, Лесю, пошлем к журналу.
Обоим эта мысль понравилась. Матери так же.
- Я подскажу, куда именно, - обещала она. - Есть во Львове журнал "Заря". Туда и пошлите.
- А как подпишем под переводом? - заметил Миша. - Неудобно же - два Косачи сразу. Надо придумать псевдонимы.
- Какие же? - задумалась Леся.
- Когда уже ты, Миша, такой осмотрительный, то и будешь Осмотрительным, - сказала мать.
- А я? - нетерпеливилось Леси. Ольга Петровна задумалась.
- Журнал галицкий, - сказала в конце концов, - уместно было бы отметить, что автор из Украины, украинка.
- Леся Украинка! - радостно подхватила дочь.
- Украинка, - повторил Миша. - Кажется, хорошо.
- Что ж, пусть так и будет, - положила Ольга Петровна.
А вскоре в "Заре" появились стихи с подписью "Леся Украинка".
И пошло имя между людьми навеки.
И устремился то пение тернистыми путями... Сильный и мужественный, он звал:
До работы! К борьбе!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
      
; Предрассветные огне, победные, урочі,
; Прорезали темноту ночи...
Леся Украинка
      
И снова странствия. Сколько помнит себя - все переезды... Луцк, Киев, Варшава, Друскенік, Гадяч... снова Киев. Не успела и на ноги встать как следует, а судьба бросает ее с места на место.
На этот раз аж вон куда! Где тая Одесса, лиман! Почему именно ей выпало такое счастье? Или лучшая она от всех, самая красивая? Такая же, как все человеческие дети... Разве что любовь у нее к этому краю сильнее, чем в других... Это так. Любит она Волынь. И что чаще приходится покидать ее, то глубже это чувство. Вот Шура и, и Старицкие - и Маня, и Люда - тем как-то все равно, Киев, Гадяч, или еще какой-то город. А она Ійа что бы не смотрела, где бы не гуляла - повсюду мерещатся ей дремучие волынские леса, голубоводі, окруженные камышом и рогозом озера, тихие, как вечерний час, речушки, что текут себе широкими долинами между ив. Заклиналася никогда не расставаться, а вот приходится: беда не свой брат, договориться с ним невозможно. Поэтому и едет не доброй волей - снова тревожит рука, и ноги почему-то начинал сводить. Частенько, на непогоду или как только искупается в холодной воде, встает по утрам с невыносимой болью в правом бедре. Но так уже привыкла к своей беде, к своей муки, что часто и молчала, родителям говорила - пустое, а оно все сильнее и сильнее дает о себе знать. Уже сколько тех врачей перебрали, а все сходятся на одном: болезнь серьезная, необходима хирургия.
При упоминании о операцию аж мороз по спине идет. Может, не такая уж и болезненная, как ее ужасные последствия: несколько месяцев ни играть, ни вышивать. "То было с рукой, - размышляет Леся, - а это - нога... Всю жизнь быть калекой, прикованной к кровати... Не прикасаться шелковых трав, не топтать тропинок, которыми бегала с детства, не видеть, как расцветает природа - там, в темном лесу, на лугу, среди полей... Это же настоящая казнь!"
Не забыть последнего консилиума в Киеве, после которого вот три месяца лежма провалялася в постели. Грозным призраком до сих пор стоит перед ней профессор Фаворский. А тот, второй, - Яценко! Какой он грубый, нетактовний! Даже не выслушал - пусть уж ее, а то ведь даже родителей. Осматривал, обмацував, будто перед ним был не человек, не женщина... Модная бородка, золотая цепочка на півживота, особенно - безапелляционный тон, которым разговаривал, подчеркивая превосходство над больным. Даже теперь слышатся благоухание его модных духов "їланг-иланг". Как неприятно, до тошноты мерзко щекочут ноздри те благоухание!
А отец! Бедный папочка! Что он пережил за нее! Ни на минуту не присел, пока там, за дверью, решалась ее судьба. А потом еще и деньги должен был всем тем давать. И как! Всовував незаметно в карман, а они делали вид, что даже не замечают... И за что же? За одним одну порадоньку: или раскаленной иглой против палачи ежемесячно больной сустав, или вытягивание. Погоды лись на вытягивании. Хоть не будут резать, не штрикатимуть, как в том аду, иголками... А после трех месяцев лечения, которое чуть не затянуло ее на тот свет, нога будто немного успокоилась, но ступать, как и раньше, нельзя - что-то так и колет в бедре. Снова были консультации, поездки к знатокам. Вот недавно вернулась с мамой из Варшавы, от профессора медицины Леона Врублевского. И что же? Расходы, обзор, співчування, - а никакого спасения. Хорошо хоть то, что Вруб-левски не предложил операции, посоветовал общее укрепление организма и лечение грязями. После этого, собственно, и решили, что послать ее к морю. Речь об этом велась давно, но все упирается в деньги. Миша уже гимназист, дай ему и на одежду, и на проживание в Хелме, и - боже мой! - сколько тех ди рок находится каждый раз, как только начинают говорить о расходах.
И все-таки и здесь нашли выход: папа списался со своим давним приятелем. Комаровым, который из Умани переехал в Одессу, и тот приглашает приехать - когда не всем сразу, то хотя Леси и Ольге Петровне. Пока что едет одна, а там, возможно, прибудет и Миша, у него скоро каникулы...
До Казатина Лесю провожала Ольга Петровна. Она всю дорогу пыталась развеять дочкин грусть, рассказывала о целебных свойствах лиманской грязей, о благотворное влияние моря и о том, как ей, Леси, вести между чужими людьми.
А та слушала и думала свое, жила другими чувствами.
"Прощай, Волынь, прощай, родной уголок. Судьба вновь гонит меня от тебя..."
Мысли, мысли... одна печальнее от друга. Словно осенний туман, они застилали сознание, неприятным холодком ложились на сердце.
А как села в поезд и поплыли по Казатином леса и перелески, аж страшно стало, что-то сдавило в груди и горячим клубком підкотило к горлу.
Она много наслышана о Подолья. Здесь вырастал Кармалюк, - вон у тех, видимо, дубравах гулял он со своими славными ребятами, нагоняя ужас на господ.
Вспомнился давний ярмарка в Луцке, где впервые слушала от слепого кобзаря песню о Кармеля, и жандарм, что кричал тогда на старика. Теперь она уже знает, за что угрожал жандарм упрятать перебендю в холодную.
...Сады вишневые, беленькие домики, стройные, как сторожа, тополя - украшение и гордость родного края; снова боры, зелененькие ямки, перевитые, языков лентами, узкими тропками... И все это в прозрачном тумане - мареве, таком же спокойном, тихом, как те реки, что текут среди широких долин, среди невысоких узгір'їв в неведомые края, эти густые травы. Кажется, никогда не ходило здесь горе, никогда не всхлипывал сумм, - вечно поют соловьи весной, жайвори рассыпают над полями драгоценные перлы.
Однако - это она уже знала хорошо - не хватало здесь ни слез, ни жалоб. И эти беленькие, издалека такие милые и дорогие хатиночки, когда глянуть на них вблизи, светят нищетой, как и на их Волыни, на Полтавщине, где она уже побывала...
Величественным выдался не виданный доселе степь. Он начался, по-видимому, ночью, потому что утром, когда проснулась, - взгляд утонул в бескрайнем голубоватом пространстве. Степь и степь. Разве где-то далеко-далеко на виднокрузі заманячить одинокий ветрячок. Соседи по купе - низкорослая, в два обхвата дама и высокий, невероятно худой мужчина - сначала пробовали заговорить с Лесей, и потом больше не беспокоили ее, пили чай, завтракали, рассказывали какие-то истории. А Леси хотелось покоя. Несколько раз, прарда, скупо ответила назойливой даме и снова погрузилась в размышления.
...Одесса просыпается рано. Шумным кигиканням прожорливых чаек, цокотом лошадиных подков по плохо забрукованих улицах и голосами торговок начинает она свой обычный трудовой день. С раннего утра потоком плывут на базар толпы приезжих, набирают свои чемоданы, чтобы потом на пляжах все это пожрать с утроенным аппетитом.
Это Одесса курортная. Есть еще Одесса трудовая - город заводов и фабрик, многочисленных мастерских, Одесса-порт. Эта не покоится ни днем ни ночью. Смену за сменой выталкивают из своих захламленных дворов заводы и фабрики, группа за группой спешат понурые и сердитые грузчики"
Хоть и устала Леся с дороги, но после обеда пошла с Маргаритой, старшей дочерью Комаровых, гулять по городу.
- Оно даже лучше сейчас, - согласились Михаил Федорович и Анна Петровна, потеряв малейшую надежду заключить гостю отдыхать, - и жара уже не такая, да и людей на улице.
Комарови жили на Ланжероне. Девушки вышли из дома и сразу же попали в людской поток. Идти было трудно, и Маргарита предложила, когда уже Леси так захотелось непременно сегодня осмотреть город, - нанять извозчика. Пришлось согласиться на это. Ходак из нее был никудышный, да и нога, то ли с дороги, или чего другого, снова начала ныть.
Маргарита остановила однокінного извозчика, и вот они, будто какие-то уважаемые барышни, едут широкой Дерібасів-ской улице. А там, через один-два квартала, что теряются в зелени раскидистых акаций и платанов, - море.
- Куда отправимся? - спрашивает Маргарита. - К морю?
- Нет, Маргариточко, невежливо будет, когда мы сначала не поклонимось местам, где бывал Пушкин. Поехали к его домику.
За полчаса остановились под высоким платаном, круг чепурного трехэтажного дома.
- Думаю, извозчик нам больше не нужен, - обращается Леся к Маргарите, - так пусть себе едет, дальше отправимся пешком.
Подошли к двери, Леся даже чуть приоткрыла их, заглянула в коридор. Ничего особенного, но уже то, что этими вот лестницей ступал великий поэт, за эти вот ручки он брался, придавало дому какой-то прелести.
- Может, и нас вдохновит на что-то путное, - шутила Леся.
- У тебя и так красивые стихи, - заметила Маргарита. - Папа говорят, что твои поэзии даже Франко похвалил.
Леся вдруг представила себе, как это Михаил Федорович, страстный библиограф и библиофил, вчитывается в Франко слова о ней, и ей стало как-то не по себе.
- То, Маргарита, Иван Яковлевич авансом, на самом же деле муза моя еще слишком слаба и беспомощна.
- Ну, это ты зря. То, что я читала, написано же искусно.
- Мне остается только поблагодарить тебя, посестро, за доброе слово и привязанность.
- Вот и ладно, Лесь, дорожи этой привязанностью, она всегда искренна.
- Ох, если бы ты только знала... - Леся тяжело вздохнула и вдруг схватилась за металлическое плетение парковой ограды, ибо в бедре что-то кольнуло так остро, так больно, что аж потемнело в глазах.
- Что с тобой, Лесю? - испугалась Маргарита.
- Не волнуйся... Пройдет... Все будет хорошо.
- Вот видишь, отпустила извозчика...
И за несколько минут Леся снова была такая же разговорчивая, как будто ничего и не случилось.
Вышли к Приморского бульвара, где на черном гранитном постаменте бронзовіла фигура основателя города графа Ріщельє.
По широкой лестнице спустились к порту. Между штабелями ящиков, досок, горами угля, словно лунатики, сновали рабочие.
Резкое одміна, - заметила Леся. - И так, вместо себе, Маргарита, везде: одни пьянеют от богатства и сходят с ума от безделья, а другие тоже пьянеют, только от усталости и бессонницы.
Сошли на край набережной. Зеленые грязные волны колихали на себе различные отбросы, лизали обсмолені сваи, будто пытались перегрызть их и пробиться к городу. Неподалеку погойдувалось огромное - видимо, не наське, как сказала Маргарита, - судно, а с берега, где на пути стояли ряды красно-бурых вагонов, изогнутые, словно надломленные, фигуры грузили в его трюмы мешки.
- Наверное, хлеб, - показала глазами Леся. - Вот уж действительно изменчивая судьба - грузить тысячи пудов пшеницы, а самому быть голодному. Где же тогда правда? В небе высоко или, может, тут, в морской глубине, искать ее?
Лесин настроение, видимо, передался Маргарите, потому что она стояла задумчивая, молчаливая.
- Вечерние огни... мерцающие, манящие, - мечтательно сказала Лбся. - Хорошо, но сейчас надо таких, чтобы как молнии резали темноту ночи и светили людям путь к свободе.
Маргарита удивленно смотрела на подругу, удивляясь неведомым до сих пор чертам ее характера.
...Михаил Федорович Комаров был страстным ценителем старины. В быту, в поведении он тщательно придерживался древних украинских обычаев, что нередко вызывало у кое-кого из его знакомых изрядное удивление: как так легкомысленно человек рискует своим положением?
Однако Михаил Федорович не обращал внимания на эти в одном случае - советы, в другом - намеки на возможный гнев со стороны царских чиновников и делал, как подсказывала совесть. В семье Комаровых разговаривали только по-украински, одевались тоже. А сам Михаил Федорович отпустил пышные усы и не без гордости лихо подкручивал их. Все свое свободное время - работал Михаил Федорович нотарем - он отдавал изысканию и сбору редких украинских изданий и библиографических данных о писателей. Одна из комнат его квартиры была заставлена шкафами и полками, на которых аккуратно стояли самые разнообразные издания мировых и своих, как их называл хозяин, российских и украинских авторов.
О влюбленности Михаила Федоровича в печатное слово знали все. И, когда кто-то хотел подластиться к нему, книга была лучшим для этого средством. Достаточно было Комарову узнать адрес какого-то старого книголюба, который из-за бедности или же перед смертью распродавал свое богатство, как он нетерпеливо ждал конца работы и, даже не заходя домой, мчался разыскивать нужную квартиру. Случалось, что приходилось ехать аж на Пересыпь или Молдаванку, но и это не останавливало заядлого библиографа. В такие дни Михаил Федорович возвращался поздно, усталый, но веселый. Переступив порог, кричал:
- Аня! А что я сегодня достал?!
- Да уж! Снова какое-то "Житие". В другой достал бы ты скалкой между плеч, - відказувала в тон ему Анна Петровна. - В людей и мужчины как мужчины, заботятся о семье, а это - бродяга, да и только...
- Ну, Анна... Анечка... сердечко, - шутил Михаил Федорович, от чего жена накалялась еще больше. Тогда, поцеловав ее, Михаил Федорович исчезал в своем кабинете, раскладывал на столе принесенное и начинал любоваться им.
Однако и тогда Анна Петровна не давала ему покоя: то заглядывала в дверь, будто ей чего-то недоставало, что-то переспрашивала - пока муж, разозлившись, не покидал своего занятия и не выходил к гостиной.
- Что, уже натешился? - снова бралась за свое жена.
- Ну и ну, мать, ты хуже репейника.
Дело, в конце концов, набирала шутливого поворота, потому что жили Комарови в согласии, любили друг друга.
Так было и сегодня. Леся и Маргарита вернулись, когда бурная сцена кончилась. Михаил Федорович в длинном персидском халате-единственное, что он позволил себе вопреки правилам, - сидел с меньшими детьми за столом и вкусно посьорбував чай. Анна Петровна возилась возле посуды.
Когда девушки вошли, Михаил Федорович, не переставая пить, таинственно подмигнул им. Маргарита, которой был уже знаком этот знак, сразу поняла, в чем дело, а Леся неловко улыбнулась, не зная, что ей в таком случае делать.
- Папа достали для нас что-то интересное, - шепнула ей Маргарита и хотела было зайти в кабинет.
- Э, нет, - остановил ее отец. - Садитесь, ужинайте, а тогда и покажу.
Когда девушки поели и принялись за чай, Михаил Федорович сказал:
- Теперь можно. Мать, а убери-ка со стола и сотри, чтобы нигде ни капли.
- Мы сами, - бросились малые. Они мигом убрали, постелили скатерть с вышитым посередине лучистым солнцем.
- Так-так, - довольно потер ладони хозяин. Он скрылся в кабинете и через минуту вышел с двумя небольшими, красиво переплетенными книгами.
- Имеете! - положил среди стола. Это были произведения Шевченко.
- Где же это вы их? - схватила Леся, открыла обложку и прочитала: -"Прага, 1888 год..."
- Вон откуда! - радовался Михаил Федорович.
- Это же, считай, первое полное издание Тараса Григорьевича.
- А первое! - И, убрав артистической позы, Михаил Федорович начал:
За горами горы, окутанные облаками,
Засеянные горем, политые кровью, как в шинке
- Вот-то, - не вытерпела Анна Петровна, - как будто, кроме тебя, никто и читать не умеет.
И Михаил Федорович не обращал внимания на фамилию жены насмешка, читал вдохновенно, вкладывая в каждое Тарасове слово свои чувства, придавая ему какого-то особого звучания.
Сидели допоздна.
- А знаете что, девочки? - сказал перед тем, как ложиться спать. - Давайте завтра вирушимр в странствия по морю. Тебе, Леся, это будет очень приятно. Ибо как же так: жить у воды и не поплавать?
Леся с радостью согласилась на предложение. Прогулка обещала быть интересной. Одно дело смотреть на море издалека, а другое - чувствовать его со всех сторон, дышать им, пьянеть от его свежести и широты...
Воскресенье. Солнце поднялось рано, кажется, раньше обычного, чтобы насытить своим светом, своим теплом всех, кому никогда упиваться им в будни.
Ласково плещут волны о железную обшивку парохода. Сегодня они голубые-голубые. С чем сравнить их? С небом, фиалками?.. Нет, наверное, с васильками. Когда вот собрать их в пучок - большой, большой.
Леся стала круг борту, рядом Маргариты, любовалась то морем, где стаями носились чайки, то городом, відсвічувало на солнце белыми стенами.
Дальше, дальше от него! Хоть на минуту дать отдых нервам. Леся поворачивается лицом к солнцу, что ласкает ее волосы, взблескивает в нем, словно вспыхивает.
- Не стой долго на солнце, Леся, - говорит Анна Петровна. - Кожа у тебя нежная.
Ну и пусть! Пусть жжет, жжет, а она будет стоять море притягивает мысли, воображение, ее саму. Сколько в нем движения и заодно покоя! Даже неугомонная Анна Петровна примовкла, слушает, как человек рассказывает о победоносных казацкие походы за моря, о галеры с прикованными навечно к веслам казаками-невольниками.
А волна играет, будто мотают буйными гривами резвые кони, за кораблем стелется пенистый путь... Потеряться бы в этом бесконечности, забыться. Не на вечность - на час, на день, чтобы набраться сил - и снова к труду...
Над Аккерманом прозрачная голубоватая мгла. Она поднимается из моря. Увитые ней старинный город, руины крепости, с которой связано столько событий, кажутся еще Красивее.
- Отправимся сразу туда, - говорит Михаил Федорович.
За час, петляя по улочкам, добрались до руин. Здесь начинался ровный широкий степь.
- Точь-в-точь как в Луцке, - заметила Леся.
- Вот чего не знаю, то не знаю, - пожалел Михаил Федорович. - Заботиться о вашем замок слыхивал, а вот побывать не пришлось.
Полуразвалившиеся, поросшие сорняками стены поражали строгости.
- Тут когда-перемучилось нашего брата, - сказал Михаил Федорович, глядя на развалившиеся "темные темнице".
- Вот, видимо, отсюда неслись казаки-невольники думами на Украину, - в тон ему Леся.
- Отсюда, дочь... Напились эти стены человеческой крови и слез! О, напились! Вплоть побурели! - Михаил Федорович, как только мог и как позволяла присутствие детей, корил некрещеных.
С башни одкривався красивый вид на Днестровский лиман. Леси мерещились десятки казацких "чаек", запорожцы, спешили освобождать своих собратьев из неволи.
Вот они, уже под самыми стенами, идут сквозь огонь и воду до ворот, за которыми трепещут враги...
Подошла Маргарита.
- Представилось мне, Марго, то далекое прошлое.
- Стоит еще и этим сокрушаться?
- Не только стоит... Без уважения к прошлому немыслима настоящая любовь к отчизне.
- Так, так, Леся, - похвалил Косачівну Михаил Федорович, что стоял с женой неподалеку и прислушивался к их разговору. - Святую правду говоришь... Без этой давности нет Украины. В ней наша погибель, в ней слава наша, кровью обкипіла, слезами кровавыми приправлена.
- Вот не понимаю я, дядя, - продолжала Лариса, - за что Украина терпела такие муки. Неужели за то, чтобы вновь стонать в кандалах, правда, одетых уже не янычарами, а другими поработителями?!
Михаил Федорович подошел, заложив руки за спину, пристально взглянул в светло-серые Лесины глаза.
- Это хорошо, что ты, дочка, спрашиваешь. Только знай: не погибли напрасно и не пропали бесследно страдания наших дедов.
- Я тоже почему-то не верю: на их костях, на их крови появятся замечательные всходы.
- Именно так! - Михаил Федорович обнял за плечи девочек и прижал. - Во всех этих болях, страданиях родится новая Украина... Вырастут сыновья, которые умножат дедовскую славу и понесут в века... Вон, видите, - он показал на пастушка, что стоял на соседней башни и, приложив ко лбу ладонь, смотрел на залитый солнцем степь, на лиман, выигрывал всеми своими необыкновенными красками, - кто знает, о чем думает этот парень. Но, я уверен, не о том, чтобы вовек пасты чужой скот! Видимо, о воле, о своей земле, о щедром и богатую судьбу свою.
      
II
По окончании гимназии Михаил был зачислен на первый курс физико-математического факультета Киевского университета святого Владимира. Подросли и сестры - Лиля и Дора. Косачи решили отправить их на зиму в Киев.
Поехала и Леся. Ее влекла наука, которой она до сих пор успешно овладевал самостоятельно. Необходим был и постоянный квалифицированный медицинский надзор. Юг, морские ванны и лиманные грязи хоть и немного поправили здоровье, однако окончательно на ноги поставили.
Небольшая, из двух комнат, квартира, которую наняли Косачи на Тарасовской улице, сразу стала уютным уголком для молодежи. Почти ежедневно здесь "пропадали", как говорила Софья Витальевна, Маня, Люда и Оксана Старицкие, Шура Су