Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > В > Олейник Николай > Леся - электронный текст

Леся - Олейник Николай

(вы находитесь на 5 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15


довщикова, что жила на Лабораторной, и немало других киевских знакомых. Собирались преимущественно после обеда, а до того Косачівни несколько часов учились: изучали языки, историю, математику. Немало помогала репетиторам Леся. Она посещала лекции в университете и охотно рассказывала потом сестричкам об услышанном, даже написала для них учебник истории восточных культур.
И интересными были вечера, когда сходились взрослые. Многие в семье говорили о дяде, маминого брата, Михаила Драгоманова. Особенно о том, как на Первом всемирном литературном конгрессе, который состоялся в 1878 году в Париже, председательствующий Виктор Гюго дружелюбно приветствовал молодого ученого, автора только что отпечатанной в Женеве брошюры "Украинская литература, запрещена российским правительством". Брошюру раздали всем членам конгресса и приобщили к протоколу. Там же Михаил Петрович познакомился с Тургеневым, что был заместителем председателя конгресса.
Часто собиралась в Косачей студенческая молодежь. Говорили о разном, а больше всего - о рабочие беспорядки, что в последнее время участились на заводах и фабриках Киева и других городов.
Однажды Михаил вернулся домой позже, чем всегда. Леся эти дни никуда не выходила - хорувала, и родные не были знакомы с последними университетскими событиями. Юноша как-то странно изменился: стал мрачный, на вопросы отвечал сдержанно. Ольга Петровна и этак подступала к нему, но напрасно: сын отмалчивался.
Михаил небрежно повесил пальто, долго мыл руки.
- Иди уже, иди! - крикнула ему Леся. - Второй раз тебе никто не будет разогревать обед.
- Прости... А мама где?
- Ждала-ждала тебя и ушла.
- Опять на заседание?
- Нет, кажется, в библиотеку. Дядя Михаил уже давно просил сделать для него какие-то выписки. А ты чего сегодня такой кислый? - Она села напротив. - Опять неладно с Шурой? Что-то я ее давненько не видела. Не пробежала между вами черная кошка?
- Нет, сестра. Тут другое. И далеко сложнее.
- Что ж, если не тайна?
- Зачем ты так? - В его глазах блеснул огонек упрека. - Ты же хорошо знаешь, что от тебя у меня нет никаких тайн. - Он помолчал минуту, хлебнул несколько ложек борща и продолжал: - Вот и наступает, Лесю, минута, когда надо и нам браться за дело. Или же... или, гордо сложив на груди руки, отсиживаться в запечье, как сверчок. Понимаешь?
- Ничего не понимаю. Можешь ты рассказать, что и к чему?
- Помнишь, я рассказывал тебе, что готовимся провести вечер сбора средств?
- Помню.
- Так вот: специальным приказом ректора вечер отменен.
- Совсем? Возможно, перенесен?
- В том-то и дело, что нет. Самым обыкновенным образом за-бо-ро-ни-ка. Да и что тебя удивляет?
- Странного, конечно, здесь мало, а все же не надеялась я.
- Вот и мы не надеялись...
- Что же решили делать?
- Пока ничего. Средства мы все же соберем.
Но как отблагодарить ректору, как проучить его? - Он положил ложку. - Сейчас сюда должны прийти ребята. Посидим, побеседуем. Ты не возражаешь?
- Что ты, Мишенька?! - поспешила успокоить его. - Тогда обедай скорее, а то разговором сыт не будешь. - Она поставила на стол вазу, полную душистых краснобоких яблок. - ешь, папа передал.
- Нет, лучше давай поприбираємо. Особого никого не будет, а все же...
- А неособливий кто же? их взгляды сошлись.
- Ты же и лиса, Лесю. Знаешь наверняка, а допытываешься.
- Ладно, ладно. Не хочешь говорить - не надо. Пойду скажу малым, чтобы не очень шумели, - Леся вышла в соседнюю комнату, где, воспользовавшись отсутствием старших, девушки сняли настоящий переполох.
В коридоре теленькнув звонок, и Михаил поспешил открыть.
Пришел Зюма.
- Значит, я первый? - обратился он к Михаилу.
- Проходи, проходи. И садись здесь, - Михаил показал на стул. - На, смотри пока, - подал журнал.
Гость сразу же углубился в чтение.
Немного странный он, этот Зюма, но умный, общительный. Это все определяют, не поминая, однако, случая посмеяться над его рассеянности. За эту черту еще на первом курсе парня прозвали ."Профессором медицины", хотя сам он о медицине никогда и не мечтал, больше увлекался литературой. Среди других Зюма выделялся черной, словно смоляной, чубом. Он постоянно забрасывал на затылок непокорные пряди волос, поправлял очки, которые то и дело сползали, ибо были, как говорят, не с его носа - отцу.
Ни минуты Зюма не тратил напрасно. И если уж брался за что-то, чем-то увлекался, то отдавался ему до конца.
Вот и теперь он настолько вняпився в журнал, что не услышал Лесиного поздравления. Михаил подошел, слегка взял товарища за плечи. Тот оторвался от чтения и, увидев девушку, смущенно, осторожно пожал протянутую руку.
- Зюма, - отрекомендовался и покраснел.
- А мне о вас Михаил рассказывал, - сказала, чтобы вывести гостя из стеснения, Леся. И Зюма стушевался еще больше.
- Что же он мог про меня рассказывать?
- О ваше увлечение литературой. Разве этого мало? - Она приветливо улыбнулась, открыв разочки белых зубов, и эта улыбка растопила хлопцеву застенчивость.
- Тогда и я о вас знаю. Ваши поэзии, скажу по правде, захватывают не только меня одного. Я еще знаю поклонников вашего таланта.
В коридоре снова зазвонили, и начата разговор прервался.
На этот раз пришли двое - Шура и высокий, одетый в тужурку с офицерского светло-серого сукна юноша. Он артистично поклонился, провел рукой по гладко зачесаному волосам, будто убеждаясь, на месте ли оно, и никто не нарушил привычной, с ровным пробором прически. Леся взглянула на него, и ощущение чего-то неприятного охватило ее, но она своевременно скрыла от постороннего глаза: разная бывает у человека внешность, по ней нельзя судить.
А Шура тем временем рекомендовала своего знакомого:
- Прошу, студент юрфака Максим Славинский. Гость снова поклонился, как-то делано усмехнулся, от чего его модные коротенькие усики растянулись на тонкой губе и сделались еще уже.
- Поэтому я и думаю, - обрадовался Михаил. - Лицо знакомое, а где встречал - не помню.
- То, прошу пана, видимо, где-то в университете, - ответил Славинский.
- Ага.
Лесину руку Максим держал слишком долго, даже поцеловал. Он жалел, что не имел возможности раньше познакомиться, ведь и сам пишет - хе-хе - льїричні поэзии. Именно так, Леси не показалось, он так и сказал: "льїричні". И потом, называя ее имя, тоже гаркавив. Это она услышала достаточно отчетливо.
Шура подошла, и Максим, извинившись, присоединился к мужской компании.
- Как тебе, Шура, не стыдно, - обратилась к подруге Леся, - знаешь, что лежу, и хоть бы раз наведалась.
- Извини, сестра, но сама на днях простудилась... да И хлопоты разные... Имела заказ от одного журнала на рассказы из сельской жизни.
- О город ты, кажется, не пишешь совсем? Шура крутнула головой, и несколько прядей ее коротко
подстриженного волосы упали на глаза. Девушка привычно
одкинула их обратно.
- Не люблю города. - Она достала из небольшой кожаной сумки портсигар, открыла его. - Город портит человека, убивает в ней все лучшее, что она имеет от природы. - Шура вытащила сигарету и, поспитавши в Леси разрешения, закурила. - И ты ничего о нем доброго не сказала.
- Да. Живем в городе, восхищаемся им, а вот писать не пишем.
- Ну, это не такая уж большая беда, когда исправимся. Кого ждем, Мих? - обратилась Шура к Михаилу.
Не было одного - Нестора Гамбарашвілі. Он жил в этом же доме, нанимая всего-навсего угол, где едва становилось кровать и плетеная из лозы этажерка. Нестор был двумя курсами старше Михаила, но в университете его знали почти все, он привлекал простотой и преданностью дружбе. С Косачами Гамбарашвілі подружило сразу, как только они встретились, и сразу же захватил их богатым знаниям песенного творчества грузин, их самобытных легенд и преданий. Нередко Нестор весь вечер был в центре внимания, его с удовольствием слушали не только Косачи, но и Лысенко и Старицкие, которые чуть ли не ежедневно одвідували Ольгу Петровну и ее чад.
Родители Гамбарашвілі не очень поддерживали сына, потому что жили скромно, поэтому летние каникулы Нестор использовал для подработок, жил экономно, во многом себе отказывая. Все это видели, знали, а поскольку таких, как он, в университете было немало, то и решили организовать сбор средств для помощи.
Нестор опоздал. Даже Зюма, который отличался терпением и спокойствием, буркнул что-то недовольно.
- Друзья, - обратился Гамбарашвілі, - возле университета демонстрация. Там много студентов, в помещение никого не пускают.
- Какие предложения? - спросил Михаил.
Все притихли: действительно, как в таком случае действовать?
- Там решили, - продолжал Нестор, - когда не позволяют провести вечер - вымазать ректору дегтем двери.
Присутствующие переглянулись.
- Это уже слишком, господа, - Славинский поморщился и поправил модное, с синими стеклами пенсне, которое носил скорее для фасона, чем из необходимости. - Я понимаю... Но перед нами храм науки. - Он покрутил головой, зморщив носа, словно ему ударил в нос тот запах дегтя. - Стыдно, господа, - добавил.
- А мы и не знали, что среди нас есть такие малодушные, - с плохо скрытой иронией сказал Зюма. - Удивляюсь, как это господин Славинский не предложил пойти к ректору, упасть на колени и слезно просить прощения.
- Ты m'offence, mais qu'importe! - Славинский встал, одернул тужурку. - Неужели Зюма претендует на неоспоримость своих доказательств?
- Я еще ничего не доказывал, - возразил Зюма. - Предлагаю: мнение Славинского не принимать во внимание.
Тишина кончилась. Каждый хотел высказаться, и Михаил вдруг оборвал разговоры:
- Вот что! Розбалакувати здесь особенно нечего. Господин Максим высказался просто необдуманно. Мое предложение: идти в университет, действовать сообща.
- Возражений нет, - поддержала его Шура. Леся молча кивнула. В ее глазах блуждала зажура. "Сейчас устануть все, пойдут туда, где уже идет хотя и небольшая, все же борьба, - думала. - А я? Опять жди, выглядывай в окно, пока прибежит кто-то и пятое через десятое расскажет..."
А друзья уже одевались. Не спешил только Славинский. Он медленно поднялся, надел фуражку, незаметно для других крутанулся перед зеркалом. Прощаясь, снова поцеловал Лесину руку, кокетливо улыбнулся и пятясь вышел.
- Что за друг? - спросила Леся у Шуры. - Где ты с ним познакомилась?
- Он порядочный парень, живет в Липках, у графини Трубецкой. Приходится ей родней. И это, вишь, не мешает ему знаться с нами и даже принимать участие в студенческих обществах. Странное в нем что-то есть, но нам выгодно иметь с таким связь.
- Гляди-ка, Шура.
- Не беспокойся. Ну, я пошла. Бывай...
- Удачи вам, - провела подругу до порога. - Смотри же за Михаилом.
Шура процокотіла каблучками по лестнице, внизу звонко хлопнула дверь, Леся, расстроенная, вернулась в комнату. Здесь все еще стоял запах модных духов Славинского, смешанный с папиросной дымом. Леся открыла форточку. Она с удовольствием почувствовала, что общество хорошо на него влияет и что стоит почаще так собираться, потому что столько повсюду происходит тех событий, что сама за всем не успеешь следить. А с ее здоровьем и подавно. Вскоре вернулась Ольга Петровна.
- То там и Михаил! - удивилась, когда Леся рассказала ей. Она шла мимо университет, видела разгневанных студентов, но не обратила на это особого внимания. - Что он себе думает? - волновалась. - Навлечь гнев начальства или подозрение полиции проще простого. А потом? Что будет потом? Увольнение из университета, а может, и арест... долго в эти ужасные времена?..
- И не беспокойся, мамочка, - успокаивала Леся. - Ничего с ним не случится.
- Как я потом стрічатимусь с людьми? - не унималась Ольга Петровна.
- Мне кажется, что ты преувеличиваешь. Ведь, в конце концов, Михаил не пошел грабить.
- Всегда ты его защищаешь, а не знаешь, чем это может кончиться.
Леся помолчала минуту, потом ответила:
- Дело в том, мама, что ты не понимаешь Михадлових увлечений. Или же не хочешь признавать. - Леся сняла с вешалки легкое осеннее пальтишко, поспешно накинула его на плечи. - Я тоже туда. Вдвоем нам будет безопаснее. - И уже мягче от порога добавила: -Не думай только о нас плохо, мамочка. Вот пойду и приведу твоего неслухнянця.
- Тебе нельзя выходить. - Ольга Петровна с упреком взглянула на дочь.
- На улице не холодно. Я быстро.
Вечерело. Ботанический сад, где любила отдыхать Леся в тени вязов и каштанов, потемнел.
Быстро, насколько позволяла ему больная нога, Леся вышла на Владимирскую улицу и, заметив возле парадного входа в университет группу молодежи, ускорила шаг.
На ступеньках стояли несколько жандармов. Они ловко орудовали кулаками, расталкивая и отвергая тех, что прорывались к двери.
Леей увидели издалека. Из группы навстречу ей выбежала Шура.
- Почему ты здесь? - спросила озабоченно. - Что-то случилось?
- Нет. А что тут у вас?
Подошли Михаил и Славинский. Господин Максим был на удивление возбужденный, совсем не похож на того, каким видела его Леся час-два назад. Растрепанная прическа, несколько прядей длинных, смазанное касторовым маслом волосы смешно торчали из-под фуражки.
- Что же дальше? - поинтересовалась Леся. - По-моему, сейчас стоит разойтись.
- Как? - не понимая, взглянул на сестру Михаил.
- Притвориться, что мы разошлись, - спокойно объяснила, - а когда все успокоится, пробраться в помещение с черного хода.
- Ай действительно! Леся прав! - поддержала Шура. - Потому что иначе ничего не добьемся. Вызовут еще один отряд жандармов.
- Ладно, - согласился Михаил. - Надо посоветоваться с товарищами. Вы здесь подождите. - Он приблизился к группе, отозвал Зюму, Нестора, еще нескольких юношей и они зажигательно начали друг другу что-то доказывать, поглядывая в ту сторону, где стояла Леся.
Через некоторое время молодежь начала расходиться. Жандармы, скрестив на груди руки, победно улыбались.
- Сделали так, как ты советуешь, - сказал Михаил. - Но как теперь пройти?
Они завернули за угол Владимирской, потом, будто прогуливаясь, в сад.
- Вот вам ход. Уже темно, никто вас здесь не заметит. А там сами знаете, что делать.
Леся и Шура вернули обратно. Они долго ходили, прислушиваясь к малейшему шерхоту за высоким забором. Но ничто не нарушало покоя этого уютного уголка. Только пошелестував ветер в осенней листве и на отвесных осокоринах шумно вмощувались на ночлег галки.
А ребят не было и не было. Не случилось ли чего? Остановились у входа в сад. И когда терпение им, казалось, оборвалась, послышались приглушенные голоса, и юноши один за другим перемахнули через забор.
...Второго дня в университете творилось что-то невероятное: занятия на многих факультетах было сорвано, студенты группами сновали по коридорам; преподаватели хоть бы и хотели пожаловаться, так никому: ректор, узнав, что двери его кабинета вымазанные дегтем, внезапно заболел.
Хозяйничали жандармы. Сам шеф - генерал Новицкий - посетил место происшествия и, ходили слухи, достаточно резко высказался о университетское начальство. Из приказа Новицкого сразу же началось следствие: в нескольких кабинетах засели следователи и начали вызывать на допрос. Это еще больше повлияло на студентов: чтобы избежать неприятной встречи, многие вообще ушли домой. Как не бились "охранники" порядке, узнать фамилий смельчаков им не удалось. Одни действительно их не знали, а те, кто и догадывался, не решались навлечь на себя гнев товарищей, утверждали, что были на то время дома, в театре или же просто - и это они могут доказать - прогуливались на Владимирской.
Опытный в таких делах Новицкий приказал прекратить следствие до удобного времени.
- Подождем, ничто из ничего не возникало и не исчезало бесследно, - спокойно молвил он. - Время свое покажет.
      
III
С Колодяжного пришло письмо, в котором Петр Антонович жаловался на здоровье, на то, что все его покинули. Леся вообще близко принимала к сердцу любой чью жалобу, тем более поразили ее отцу слова.
- Бедный папа. Не поехать ли нам к нему? - спрашивала матери.
- Видимо, придется.
- А почему - наверное? - Лесю вплоть обидел слишком спокойный, как ей показалось, мамин тон. - ехать - и все!
- Если ты уж так настаиваешь, поедем, - согласилась Ольга Петровна.
Недолгие сборы, несколько часов пути, и вот он - всегда людный ковельский вокзал.
- Папочка, - первой обратилась Леся к отцу. - Как ты изменился, папа!
А Петр Антонович действительно осунулся, как будто уменьшился, еще сильнее поседел.
- Служба, дочь...
Она понимает. Все понимает. И от чего эта седина, эта постоянная усталость на отцовском лице. Нелегко ему, бедному, ой как нелегко! Сама она, сами ее поездки чего стоят!
- И ты не беспокойся, Леся, - веселее заговорил Петр Антонович, заметив дочкин грусть. - Как-то оно будет. Не змелеться, то скрутится...
Петр Антонович замолчал.
Кароль тоже был на этот раз не в настроении, молча подгонял лошадей, чтобы скорее успеть домой, так уж оно и сутеніть начинает.
- Вот и Кароль наш приуныл, - сказал наконец Петр Антонович. - А уже веселее от него человека надо поискать. Жизнь свое берет.
- А что с вами, Каролю? - спросила Ольга Пэт ровная.
- Ет! - махнул тот рукой и еще сильнее погнал лошадей.
- Брат его в Сибирь собирается, на поселение, - молвил Петр Антонович.
- Куда именно?
- А туда, где обещают земли каждому без меры.
- Нечто весьма щедро.
- Другого выхода, Ольга Петровна, нет, - отозвался Кароль, - хоть здесь погибай, хоть что хочешь. А человек же себе не враг. Не было бы у него надежд, то и жизнь, пожалуй, ничего не было бы достойно.
- И многие собираются ехать? - снова спросила Ольга Петровна.
- И пока что единицы. Ждут, что они напишут оттуда, а тогда, мол, будет видно.
Такими нерадостными новостями встречало Лесю Ко-лодяжне. Осенью, когда она вернулась из Одессы, как-то не так бросалась в глаза нищета, а теперь - словно ничего другого, кроме нищеты, здесь и нет. Во дворе, где некогда, по их первого приезда, поздоровался с ним старый полищук, было безлюдно. Под плотом лежал грязный, будто догнивав, последний снег. Не видно было даже детворы... От безлюдья, от той тишины делалось жутко. Только у Варчиного двора стоял укутанный в какое-то рубище детеныш. Леся долго присматривалась к девочке, никак не могла ее узнать.
- И то же Яринка, меньшая Варькина сестренка, - подсказала ей мать.
Действительно, но какое же оно бледное, аж светится.
- А где же Варя? - Леся соскочила с повозки, подала Яринке гостинца и не могла дождаться, пока девочка соберется с мыслями и ответит.
- Больная лежит, - наконец обозвался и.
- А что с ней?
Девочка посмотрела из-под насупленных бровей на Лесю, перевела взгляд на гостинчик, что его крутила в руке, не решаясь есть, и уже потом, как бы убедившись, что Варчине здоровья таки волнует барышню, молвила:
- Или я знаю. Живот, говорит, болит. Мать ей и цитварное семя давали, и черники...
- Ну, ладно, - успокоилась и заспешила домой Леся, потому что тележка уже давно был во дворе. - На тебе еще гостинцев, дашь Варке и скажешь, что я к ней приду.
Девочка слушала, не двигаясь с места. И как только Леся немного отошла, опрометью бросилась во двор.
...Вот и дом. Господи, как здесь привычно, уютно. Сколько уже ездила-переезжала и перебачила всего, а лучшего места не видела. Так таки и нет лучшего. Хоть и не замощены здесь улице, не увидишь вечером фонарей, а все равно манит сюда, влечет какая-то невидимая сила, против которой не устоять.
Леся положила книжку, подкрутила лампу, начала была пригасати. Утомленная дорогой, спала мать, видимо, заснул и отец.
Леся встала, открыла форточку, и ночь свежей струей дыхнула в лицо. Какая она приятная, эта весенняя прохлада! Пить бы ее, настоянную на южных ветрах, на весенних відталинах, на печальном журавлиной курликанні, пить до опьянения...
Ой ли так горячо в какой стране,
Как здесь, на нашей родной Волыни.
Откуда это? Ага, это же ее собственное, написанное несколько лет назад. Так-так. Тогда она, правда, позже, тоже вернулась из Киева. Именно развивались сады.
...Ночь объяла беленькие дома, Словно детишек маленьких мать, весенний Ветерок тихонько дышит" Словно деток до сна колышет-Вспоминала собственные строки, и они казались ей какими-то чужими, далекими от ее сегодняшних чувств. Дел-ди-ибо, где те беленькие дома? Или и были они здесь когда-нибудь? То ли не произведение ее бурной фантазии, утроенного безграничной любовью к этому краю?
Прислушалась: ни песен, ни пения... Только пугач предвещал кому-то грусть и собака жалобно скулил на другом конце села. А за тем - глушь, тоска и тоска... Даже гай, чернел вдали, - Леся больше вгадува ла его, чем видела, - даже он казался немым.
Поэтому о беленькие хатки имеет ли она петь? Нет! Слова пылкого, огнистых будет искать слова, чтобы растопить этот лед, пробудить эту гроб, непонятно почему названную жизнью. Она, когда бы то слово, позвала бы на весь мир, направил бы свои громы на глубокие темницы, где за коваными замками, за толстенными решетками закутка правда человеческая, она разбила бы стены, и пусть тогда ясна-голосная разлеглась бы в родном крае песня, пусть цвела бы в нем новая весна-Леся взяла карандаш и на обратной стороне конверта, лежавшего на столике, поспешно записала несколько строк, подумала и добавила:
Почему я не имею огнистых слова,
Пылкого, почему?
Может бы, и искренняя, горячая речь
Сломила зиму!..
Закончив писать, долго просматривала бумаги, письма, будто выискивала в них того пылкого, огнистых слова.
Варка действительно заболела. Когда Леся второго дня зашла посетить ее, девушка лежала на полу, закутанная в какое-то старье - то драный тулуп, или просто вытертую до дыр шкуру. В доме было тяжелое воздуха. Косачівна аж пошатнулась - так сильно ударил ей в нос вони.
- Заходите, заходите, гражданочка, - приветливо приглашала Федоська. Она выдернула из-под фартука тряпку, смахнула на скамье у стола. - Садитесь отутечки... Варька вчера хотела пойти, и я розраєла. Куда ей? Едва на ногах стоит - так вымучила ее и клєта хороба.
Леся подошла к полу, где, услышав ее голос, шевелилась Варка.
- Это ты, Лесю? - вяло обозвался. - Ишь, как меня свело? И где оно взєлося, на мое нещастє? Думала, на весну подамся куда-то на заработки, а здесь есть. - Она едва шевелила высохшими, как стовбурці подрезанных молодых деревьев, руками, силилась подняться.
- Лежи, лежи, Варуню, - остановила ее Леся.
- Вот и я ей говорю - лежи, так нет, рвется, встает, будто кто ее насилует, - обозвался Федоська.
- Вечером с отцом приедет Короткевич, то он и тебя осмотрит. - Леся говорила, а в воображении почему-то возникали самые первые дни их знакомства, Варчині песни, венки, которые плели круг кадуба, мечты... А еще собиралась заработать себе на сапоги и плахту, чтобы быть как человеческие девушки.
- Как ты выросла, Леся, - шептала Варя. - А здоровье? Хоруєш? Где-то уже такая наша судьба. - Она не закончила, болезненно скривилась.
Леся прикрыла ей плечи.
- Есть у вас кипяток? - обратилась к Федоськи.
- То чего доброго.
- А во что налить?
Федоська подумала, заглянула под шесток, в судник, где стояло несколько глиняных мисок, и развела руками.
- Вот опрометью нет такого сосуда... Разве, может, в баклагу? - Федоська вышла в каморку, и Леся через одчинені домашние двери видела, как она копалась в старых вещах, что-то приговаривая сама к себе. Вошла, отерла из баклаги пыль.
- Давайте быстрее кипяток. - Леся сбросила пальто и закатила рукавця платье. Федоська вытащила из печи горшок, половником налила в баклагу кипятка, заткнула и подала. Леся развернула Варчине укрывания и положила баклагу больному на живот.
- Так и лежи. А припечет - снимешь... Скоро врач приедет.
- Зачем он ей? - снова отозвалась Федоська. - Перележить, переохкає, и пройдет... Господи, кобы-то на все обращать внимание, то и жить никогда.
- Поставьте, тетя, больше воды в печь. Кипяток, как остынет, надо будет менять, - молвила на то Леся. - Я быстро. - Она быстро оделась, вышла, а через несколько минут вернулась с большим куском сахара.
- То вы уже за ней, как за компанией, ухаживаете, - заметила Федоська.
- Не знаю, смотрела бы я так за девицей, тетя Федосько. А к человеку должно быть и отношение человеческое.
- Ет!.. - махнула рукой Федоська. - Болтовня, и только. Ибо то же господин, а то мужик. У господ, говорят, и кость белее, и кровь будто не такая...
- Говорят? А вы слушаете, - с сердцем сказала Леся.
- А что, разве не правда? Вот ждали той свободы и дождались. А дальше что? Нищета нищетой... А господин как был господином, так и е.
- Есть, - ответила Леся. - Однако не вечно. Не навечно, слышите? В городах он уже становятся за правду. Да и в деревнях не то, что было когда-то.
- Да я разве что? Господи, разве я враг своему счастью? Разве у меня не наливается кровью сердце, как посмотрю на этих деток? - Федоська вдруг обмякла, куда и делись ее недавняя осторожность и равнодушие. Она по привычке подняла фартука, тернула ним по сухих, набухших от безсліззя глазах и громко висякалась. - Вы здесь говорите, а я пойду... Где наш отец замешкался. Пошел получать заработанное да и засиделся. Ты смотри тут, Варуню... А вы, Леся, матери поклонитесь от меня, скажите: в гости ждем, - бросила она уже с порога.
- А отец все пьет? - спросила у Варки Леся.
- Пьют. То были перестали и підчуняли немного, а это за что-то полаялись с матерью и вновь начали... А живот и действительно как будто перестает... Спасибо тебе... то рассказывай же, что там в мире...
- Я поездила, насмотрелась.
- Так все-таки правду говорят: "Вот Киева в Краков - везде одинаковая беда..."
- И когда бы только до Кракова, а то по всей, Варко, земли. Пока молодой человек - чего-то ждет, надеется, а там незчується, как и смерть за плечами станет.
- И пока оно будет отакечки?
- Недолго. Но наверняка - кто его знает. Вон дядя Михаил пишут, что в них, за границей, тоже люди зашевелились.
- Так-так, - вплоть поднялась на локте Варка. ...Уже и Федоська вернулась с клуночками хлеба, уже и молоть его начала на самодельных жерновах, что в сенях, а подруги все говорили. Не было в этот раз в их разговоре бывших детских мечтаний - были надежда, упование.
Вошел хозяин, за ним Федоська. Иосиф молча, ни на кого не глядя, слонялся по дому.
- А это что за оказия? - набросилась на него Федоська. - Языков опять напился?.. Не видишь - гостя в доме?
Иосиф спокойно свел нахмуренные брови. Глаза его, увидев Лесю, слегка заясніли, однако ненадолго - пока здоровался.
- Твоя правда, - обратился к жене, - напился... Бедствием и бедой так уже успел впитися, что аж скучно, - Он скинул рваную на локтях лахманину, повесил ее на вбитый в дверной косяк колышек и, видимо, сам не зная, чего ему надо, начал что-то искать в суднику.
- Чего бы вот я копалась? - в сердцах обозвался Федоська. - Иди-ка только покрути жернова.
- Устигну, - спокойно сказал Иосиф. - Где это письмо, что я от Блощуків принес?
- Сразу спросил бы... А то роется, словно клада которого ищет. - Федоська вытащила из стола небольшую тумбочку, пошаруділа какими-то бумагами и ткнула мужу потертый, с многими штемпелями конверт. - На, читай, грамотей.
Иосиф взял конверт, повертел в руках и подступил к Лесе.
- Ну-ка, Лесю, прочти, что тут написано, - попросил. - Это уж оттуда - как его - аж из Сибири. - Он тяжело сел у стола, подперев рукой нечесану голову, незыблемое уставившись в пол.
У многих, видно, руках побывал письмо. Даже адреса уже не разобрать.
Леся сначала пробежала глазами размашистое писания, а уже потом начала:
- "Родному моему брату в село Колодяжное..."
- Только ты не спеши, - попросил Иосиф, - а то я и не пойму ничего.
- "...Дорогой мой брат! Низко кланяется тебе твой родной брат Которым с семьей. Ты просил меня, чтобы по приезду написал тебе, как тут и что, стоит себе срываться в дорогу. То слушай. Как мы ехали с начала сентября, то на пристанях, на дворцах встречали группы людей с детьми. На нашем параходе их было столько, что не то что лечь, а некоторые не имели, где и сесть, стояли на ногах всю дорогу или менялись одни с другими. И все нищенскую одетые, питались сухарями с водой или, как наши украинцы, самой таранкой.
В Тюмени всех ждала весть: пароход не шел к їевлевої. Значит, надо идти до него пешком 130 верст или оставаться на зимовку в Тюмени. Тюмень, Ялутовськ и Курган с уездами погибают от голода. Некоторые, правда, кто без детей, таки отправились пешком, и слухов о них и нет.
Вот, брат любимый, наше переселенське жизни. Где-пока доберемся - когда доберемся до тех обещанных свободных земель, - то придется сразу в гроб ложиться. Ибо ни сил, чтобы обработать их, ни семян, чтобы засеять, ни у кого не осталось. Все проедаем. Остались разве что руки, и, беда, некому их сбыть.
Судите теперь сами, ехать вам или нет. На этом зоставайтеся живы и здоровы.
Поклонитесь всей нашей родне и не поминайте лихом.
Может, и было когда между нами не так, то простите хоть перед смертью далекой.
Целуем всех вас и обнимаем.
Прощайте.
Твой брат Которым с женой и детками".
Последние слова Леся прочитала совсем медленно, как будто это и вправду был завещание. Некоторое время все молчали, даже Федоська, что именно растворяла в башке, перестала мешать ложкой, задумалась стояла, облокотившись о камин.
- Вот тебе, старая, и Сибирь, - отозвался Иосиф.
- Или я тебя силувала? - всплеснула руками Федоська. - Ты ба! Еще и претензию имеет. Люди вон и тутеньки заботятся и имеют. А тебя хоть в самый рай, то и там хлеба просить. Иди домелюй збіжжє, потому что уже вон, вишь, растворила.
Иосиф взглянул на женщину, нехотя поднялся, вышел. В сенях глухо загрохотали жернова.
- Тетя, - обратилась к Федоськи Леся, - дайте мне на время этого письма.
- Да берите, берите. Зачем он вам?
- А я об этом напишу, пусть все узнают. Леся быстро зодяглася, попрощалась.
- Вечером я еще зайду, а если что, пришлите Яринку, - попросила она Федоську.
Но в тот вечер она так и не одвідала Варки. Запершись во второй детской комнате, писала и писала. Только как позвали к ужину, вышла уставшая, бледная.
- Боже мой! На тебе лица нет, Лесю! Не заболела и ты круг Варки? - забеспокоилась Ольга Петровна.
- Я просто устала, мамочка. Ты как-то передавала мне просьбе господина Павлика отправить что-то для их журнала... то вот имеешь.
- Новые стихи, переводы? Ты, кажется, Гейне переводишь?
- Не то и не другое. Это корреспонденция о положении переселенцев в Сибири. Не удивляйся, их журнала как раз подойдет. Пусть все знают, что такое хваленая организация "переселенческого движения".
- А знаешь, Оленько, это действительно нужная вещь, - поддержал дочь Петр Антонович. - Ведь тысячи людей идут на эту приманку. А что их там ждет, не знают. - Он наскоро просмотрел писания. - Одобрительно.
- Не в этом, Лесю, хотела бы я видеть твое призвание. Поэзия, лирика, музыка - вот твоя стихия.
- Не могу петь, мамочка, когда сердце плачет. Такой уж нрав.
Чтение стихов Ольги Петровны, которое она намечала на вечер, вд произошло. Настроение этой весной оказался не таким, каким был в прошлом или позапрошлом году.
IV
Заканчивался март. В Колодяжном, как и каждый год, готовились к Его годовщины. Накануне из Киева Лысенко передал ноты "Жалобного марша", написанного им на Лесины слова.
Леся сразу же проиграла мелодию, а следующие несколько вечеров с детской комнаты доносился слаженное пение: там разучивали "Марш". К пению, кроме родных, Леся пригласила Варку, которая на то время вполне поправилась, и еще нескольких сельских девочек и мальчиков.
Ей пришлось немало потрудиться, пока певцы усвоили свои партии. Время от времени она вынуждена была терпеливо объяснять то переходы в музыке, то отдельные слова.
Днем она также не знала покоя: надо было собрать полотенца, наплести венков, поговорить с участниками вечера...
Как-то к Косачей пожаловал знакомый ковельский художник Зозуля.
- Вот хорошо, что вы подоспели, - обрадовалась Леся.
- Слушаю вас, Лариса Петровна, - охотно отозвался Зозуля. Лет несколько назад, когда у Леси еще были сильные руки, он учил ее рисованию и жалел" что болезнь отняла у него такую способную ученицу. После первой же операции обучение прекратили, но Кукушка никогда не упускал возможности посетить Косачей.
- Разве не догадываетесь? - удивилась Леся.
- Честно говоря - нет.
- Да на днях Шевченко годовщина, а у нас и портрета путного нет.
- Вон как! Поздновато... Впрочем, не волнуйтесь - сделаем.
А через несколько дней Зозуля приехал в Колодяжного с немалым портретом Тараса Григорьевича.
- Именно такой, как я думала! - разглядывала Леся. - Только плохо будет без рамки.
- Так это пустяк, - успокоил Зозуля. - Ольга Петровна, доски, думаю, у вас есть?
- И чего доброго, - ответила Косачева. - Только зачем вам самим? Кароль...
- Нет-нет, - возразил Зозуля. - К столярной работы я привычный.
- Как знаете, - сказала Ольга Петровна, - я пошла: еще пирожки подгорят. - Она поспешила на кухню, где вместе с Федоською готовила на вечер блюда.
Зозуля быстро смерил портрет и тоже вышел - в мастерской.
- Пора и нам к делу, - обратилась Леся к подругам. - Варко, неси быстро венки.
Варка ветром выскочила в кладовку и внесла несколько сплетенных из ржаного колоса и сухих цветков венков.
Началось уборки: одни подметали, другие расставляли стулья, вытирали окна.
Вернулся со службы Петр Антонович, и тоже не с пустыми руками - принес разных конфет: и простых, и в цветных обертках и разрисованных коробках.
Наконец приготовления кончилось. Леся гостеприимно распахнула двери гостиной.
Первыми зашли родители и Зозуля.
Чуть позже заглянул Иосиф, Варчин отец.
- Добрый вечер вам в дом, - поздоровался. - А здесь мои?
- Здесь, здесь, заходите, Иосиф, - пригласила Ольга Петровна.
- И спасибо, - он неловко топтался на месте, не зная, куда приткнуть свою облезлую заячью шапку и самого себя.
- Садитесь, - предложил Петр Антонович. Иосиф криво улыбнулся, а все-таки прошел, сел на краешек чистенькой табуретки.
Не успели мужчины и завязать разговора, как в сенях зачовгали ногами, зашкряботіли в дверь, ища ручку, - зашло несколько женщин. Во дворе затараторил виз, запирхали лошади.
- Вот уже Николай Федорович приехал. Пойдем встретим, Оля, - поднялся Петр Антонович.
Хозяева вышли, а Леся принялась сажать гостей. Вскоре дверь широко распахнулась и на пороге стал невысокий мужчина в хорошем, фабричного сукна пальто, седой шапке, что за несколько лет, видно, хорошо обсиділася на господаревій лысине.
- Добрый вечер, люди добрые, - громко поздоровался Ко-роткевич. - А я вот еду и думаю: у кого оно и так ясно светится? Присмотрелся - в вас. Дай, думаю, заверну, ибо твой, Ольга Петровна, человек не уважает соседа, нет, не жалует. Чтобы вот заехать пригласить на рюмку - никогда. Видимо, уже скисла? - Он подмигнул Петру Антоновичу и, не переставая сыпать остротами, начал раздеваться. - А вот вам гостинец. - Подал Ольге Петровне маленькую почтовую карточку. - Кажется, из Софии.
- Неужели от Михаила? - обрадовалась Косачева. - Действительно!.. Лесю! Дядя Михаил здоровить нас с годовщиной.
Письма от Драгоманова поступали редко, поэтому каждому его строке Косачи искренне радовались.
- Просим вас, дядя, в гостиной, на Шевченко вечер, - низко ударила лбом Леся.
- Спасибо, дочка, спасибо... Пусть тебе бог дает здоровье-ля крепкого и счастья обильного. - Короткевич поздоровался с крестьянами. - И хорошо же у вас!
Гостиная имела торжественный вид. Вдоль стен стояли стулья и табуретки, а между окнами, на небольшом столике, зап'ятому вниз занавесками, убран барвинком и колосками портрет Тараса Григорьевича.
В углу, на своем постоянном месте, стояло открытое фортепиано.
Когда все уселись, Леся расставила певцов, последний раз что-то шепнула им назидательно и вернулась к гостям.
- Начинаем вечер, посвященный годовщине со дня рождения Тараса Григорьевича Шевченко, - объявила она. - "Скорбный марш", написал Николай Витальевич Лысенко. - Она вернулась, села за фортепиано, еще раз взглянула на певцов, вплоть встали на цыпочки, и плавно ударила по клавишам.
Все слушали стоя. Много незлагодженого было в том пении, но каждого он брал за сердце.
Эй! Братья милые!
Отец наш в могиле,
И на Украине
Слава его не погибнет!
Потому остались вечные
Мысли те величественные...
Даже Николай Федорович, в углах уст которого все время блуждала едва заметная улыбка, посерьезнел - стоял, низко опустив голову.
А пение то крепчал, то затихал, и каждый говорил сердцем:
Откуда же тебя выглядеть?
Или по степям, по лугам искать?
Или сокола послать?
Батюшка-то наш!
И вернись к нам!
И посоветуй же ты, отец, нас,
Как без тебя в мире жить Украине
При чертям?
...Последний аккорд. Леся встала и вместе с хором низко поклонилась присутствующим.
Петр Антонович приласкал дочь. В глазах его блестели слезинки.
Затем пропели "Садок вишневий коло хати" и еще несколько песен, и хористы разошлись - кто подсел к родителям, кто на свободные стулья.
Началась декламация.
Читали "Тополь", "Мне тринадцятий минало...". Больше всего тронул всех Варчин выступление. Она вышла на середину комнаты, одернула юбку и начала:
Есть на свете воля,
И кто знал?
Есть на свете судьба,
И кто ее имел?..
Леси, что сидела возле фортепиано, было хорошо видно комнату и гостей. Вон Иосиф, а возле него Федоська, за ними Акулина Гетьманчукова, а там, в самом углу притаились сельский парень Левко, дед Мартын, который всегда первым приходит на Лесины чтения, и еще немало других крестьян. Одни слушают, удивляясь, как-то же можно изучить такого длинного стихотворения, другие уныло опустили головы, поражены глубокой правдой Шевченковских слов.
Когда Варя прочитала последние строки, все вместе подняли головы, смотрели на нее, будто ждали, что же она скажет дальше, где же, в конце концов, истинная правда и долго еще будут искать ее люди? Дед Мартын даже головой кивает - видно, совпали с его мыслями Кобзарю слова задели в сердце хлебороба уязвимые струны. Потому сидел, сидел и упустил непрошеную слезу, сам не заметив, когда и как она выкатилась. Подхватил слезу витертим суконным рукавом, бросил глазами туда-сюда - случайно, не видели. И первым отозвался:
- Вот будто поговорил с нами Тарас Григорьевич. Говорите, по Волыни он путешествовал? То-то и видно, ведь все наши понятия и сожаления списал.
- Так они, деду, везде одинаковы, - обозвался на его слова Ольга Петровна, - что на Волыни, Подолье или Слобожанщине.
- Э-э, одинаковые то одинаковые, однако всякий господин еще и по-своем норовит укусить. Жаль, что мне не привелось встретиться с Шевченко, жаль, а то бы мы с ним...
Дед Мартын так и не досказал, потому что вдруг поднялся Николай Федорович и артистично молвил:
- А среди нас же есть свидетель Шевченко похорон. - Все повернулись к нему. - Ольга Петровна, чего же ты молчишь? Тогда, не одставай, - он даже взял Ольгу Петровну за плечи и будто поднял ее. Никто этому не удивился, ибо всем известна была широкая приятельский натура Короткевича, его простота и искренность в отношениях.
Ольга Петровна задумалась.
- То были тяжелые дни. Из Петербурга привезли в Киев гроб Тарасову и понесли через весь город... Ольга Петровна часто останавливается, подбирая найвиразнішого слова, а перед слушателями встает весенний Киев, небольшая белая церковка над самым Днепром, у подножия Владимирской горки, где отдыхал Тарас после тяжелой последней своей поездки родной Украиной.
...Качается на руках обитая красной китайкой гроб, все больше собирается за ней люда, и вот уже процессия заполнила улицу, плывет и плывет древним городом. Старые и малые проводят в последний путь своего Кобзаря, своего защитника. Звучат траурные мелодии, траурные марши, в которые вплетаются пламенные строки "Завещания":
Поховайте та вставайте,
Кандалы разорвите...
Неистовствуют жандармы - не предусматривали такого, думали - забыла Украина сына своего. Не разгонять же лошадьми и саблями похоронную процессию!
Так и витали до самого вечера над Киевом бессмертные Шевченко думы.
...Поздно, уже густая безмолодикова темнота окутала село, спрятала от глаза человеческие нищета, однако никто не спешит. За декламациями - воспоминания, за ними - песни, затем чтение и еще чтения. Уже в который раз читала Леся ту "Екатерину", а еще просят, и она достает из шкафа и торжественно кладет на столе небольшой, подаренный Комаровым томик Его стихов, разворачивает его, и такая знакомая уже рассказ о судьбе обманутой москалем деревенской девушки снова и снова смущает сердце.
Как только часы пробили десять, Леся снова собрала своих певцов. "Завещание"!
Это была какая-то незнакомая мелодия. Ольга Петровна вспомнила, как дочь часами просиживала возле фортепиано, наигрывая ее. Думала - какую-то новую песню разучивает... Что ж, неплохо для первого раза. Все заслушались, никто и не догадывается, что это только попытка положить на музыку "Завещание".
Размышляла над этим, видимо, одна только Ольга Петровна, ибо другие, хоть и знали слова "Завещания", были поражены непреодолимой силой пророческих слов. И когда кончили петь, все чувствовали себя напряженно, словно готовы вот сейчас пойти и "вражою злою кров'ю волю окропить".
- "...В семье вольной, новой", - произнес кто-то в задумчивости, и будто эхо прокатилась комнатой.
- Когда-то еще оно будет, люди добрые? Это, кажется, вздохнула Федоська. Или Акулина. И Леся, не дожидаясь, пока отзовется кто-то из старших, ответила:
- Будет! Может, и за нашей памяти. Она заметно волновалась, и Ольга Петровна поспешила сменить тему.
- Ну, Лесенько, - отозвалась, - будем считать официальную часть законченной. Теперь я порядкуватиму.
Посреди комнаты поставили стол, накрыли большим белым скатертью и начали подавать. За несколько минут появилось малиновое варенье, которое Ольга Петровна ежегодно держала специально на праздники, в глазурованных хлебницах - пирожки с грушами, разное печенье. Начиналась традиционная ужин...
      
V
Генерал Новицкий был прав: вскоре ему, хоть и не совсем точно, стали известны организаторы университетского беспорядки. Просматривая подан список, он не без удивления наткнулся на фамилию Косача. Когда-то он уже с ним встречался. Но где, по какому случаю? Заложив руки за спину, генерал стал у окна и долго смотрел на необитаемый Думский майдан, потом прошелся по новенькому ковру, ровной тропе стелился от стола через весь просторный кабинет, и в конце концов, так ничего определенного и не вспомнив, теленькнув колокольчиком.
- Подполковника Елецкого, - приказал и, когда тот явился, спросил: - Ты не помнишь, - генерал обращался к подчиненным только на "ты", - такой фамилии? - Он подчеркнул и ткнул карандашом.
Худощавый, длинный Євецький перегнулся через стол:
- Косач?
Генерал вопросительно посмотрел на подполковника.
- А не то время, что замешан в деле Петр вського?
Новицкий приказал немедленно принести дело политэмигранта Петровского.
- Так и есть, - констатировал, просмотрев список лиц, причастных к делу Петровского. - Значит, сын идет по стопам отца?
- Сын-это сын, - добавил Євецький, - но между ними е еще опаснее лицо, господин генерал.
- Слушаю, - насторожился Новицкий. - Ты меня тешишь последнее время, подполковнику. Так что же там за лицо?
- Дочь, господин генерал... Лариса Косач. Младшая сестра этого, -Євецький показал на список, лежащий на столе.
- Чем занимается? Учится?
- Нет. Слабая здоровьем, учится дома. Пишет.
- И что именно? Крамолу?
- Пока не доказано, но я обещаю господину генералу вскоре доложить точно. Разбирается с Франком.
- Ого, подполковнику! - Новицкий вышел из-за стола, положил на плечо офицеру свою мясистую руку. - Не думаешь стать филологом? Такая осведомленность...
- Лариса Косач весьма популярна среди студенческой молодежи, - вел дальше Євецький, - она, оказывается, тоже принимала участие в беспорядках.
Новицкий смотрел на офицера с легким удивлением. Раздобыть такие данные - надо немалых умений.
Генерал не без удовольствия вспомнил свой разговор с подполковником тогда, во время бунта в университете. "Он все-таки умеет держать слово, - размышлял, слушая Елецкого, и обрадовался неожиданному повороту мыслей. - А впрочем, мои офицеры. Или, может, им не хватает выучки или требовательности с моей стороны?"
Растроганный мыслями, Новицкий даже пригласил подполковника сесть.
- Что же, Борис Трофимович, - вопреки правилам он иногда, чтобы поощрить подчиненного, обращался и так, - все это похвально. Но... - покрутил карандашом, - но это только ниточка, начало.
- Именно так, господин генерал, - поспешил підтакнути Євецький. - А по ниточке дойдем и до клубочка.
- Итак, ты меня понял? - голос снова звучал официально, сухо. - Действуй осторожно. Эти, будь они неладны, конспираторы таки умеют от нас прятаться. Хотя бы тот же Петровский. Под самым носом... Хорошо, когда он так себе. А если это агент женевского центра? - Видно было, что история с Петровским глубоко засела ему в печени. - Но о чем мы говорили? Ага. Семью Косачей взять под особый надзор. Какое твое мнение об этих? - Генерал кивнул на список.
- Думаю, -Євецький умышленно сделал паузу, обдумывая и взвешивая все "за" и "против", чтобы и здесь его ответ понравилась генералу, - думаю... достаточно ограничиться... предупреждением. - Он взглянул на генерала и, не заметив на его лице ни одобрения, ни возражения, смелее (когда уже у них такая конфиденциальная беседа - почему не козырнуть своей изобретательностью?) вел дальше: - Дело давнее, не стоит, думаю, сейчас делать вокруг нее шума. Это сразу же привлечет внимание, вызовет много разговоров.
"Нет, он таки насобачился, этот Євецький. Зря я его раньше недооценивал. Обдумал все до мелочей... Ничего не скажешь".
Однако, чтобы все-таки показать свое превосходство, Новицкий сказал:
- Вновь ліберальничаєш, подполковнику? Смотри...
- Думаю, не промахнуся, господин генерал, - вытянулся офицер, чувствуя, что разговор окончен и ему предстоит идти.
- Гляди, не передоручай никому, сам веди дело.
- Слушаюсь!
Євецький крутнулся на месте и юркнул в дверь, а Новицкий снова подступил к окну.
"С каждым годом труднее и труднее становится бороться. Организуются кружки, рождаются какие-то партии, на сторону люмпенов становятся студенты... Кто бы подумал? И даже дворянские сынки и дочки. Хоть бы эти Косачи. Чего им?.. Нет, все-таки слабо еще прижимаем крамолу, панькаємося, вместо того чтобы горячим железом выжигать эту заразу. А Євецький предлагает ограничиться предупреждением. Предлагает, сто болячек ему в печень, и приходится соглашаться. Потому и самому же невыгодно: когда много репрессий - значит, много и неблагонадежных. Плохо, скажут, работаешь... Еще, чего доброго, предложат отставку...
А времена, видно, поступают безрадостные. В Петербурге забастовки, в Москве - так же, у себя только и смотри, чтобы не подсунули чего-то такого, от чего потом и костей не соберешь. Как было с Дрентельном... Нет, Сибирь, каторга по ним плачет.
Невеселые мысли прервал адъютант: вызвали в канцелярию Драгомирова. "Видимо, опять будет вычитывать генерал-губернатор за беспорядки", - собираясь, недовольно думал шеф киевской жандармерии.
Євецький знал, что разговор с молодым Косачем или Косачівною желаемых результатов не даст, лишь разожжет их чувства, потому избрал лучше поговорить с матерью.
Ольгу Петровну было разыскано в редакции журнала "Киевская старина", где она вместе с другими членами редколлегии работала над первым украинско-русским словарем. Безусый унтер, который известил ее о вызове в канцелярии генерала Новицкого, не стал ждать, пока госпожа соберется, чтобы сопроводить ее, а, залихватское відкозирявши, ушел. Однако, выходя из помещения, Ольга Петровна заметила его - унтер, будто прогуливаясь, расхаживал по аллейке бульвара и нетерпеливо поглядывал на дверь. Очевидно, ему же не было безразлично, куда именно пойдет сначала Косачева, с кем будет разговаривать.
Ольга Петровна сделала вид, что не заметила его, раскрыла зонтик - именно начал накрапывать мелкий дождик - и, дождавшись извозчика, поехала в направлении Думской площади.
Всю дорогу она пыталась угадать причины этого вызова и так и не смогла наверное их определить, хоть в мыслях вертелась и Михайлова дело, и, чего в мире не случается, возможно, опять что-то связанное с Петровским...
Євецький встретил Косачеву вежливо, вышел из-за стола, слегка поклонившись, предложил сесть.
- Я прошу госпожа извинить за беспокойство, - он сделал небольшую паузу, наблюдая, как реагировать на его слова, и продолжал тем же медленным тоном, от которого Ольгу Петровну, прямую и откровенную в разговорах, аж тошнило: - Служба, ничего не поделаешь! - Он развел руками, сделал несколько шагов.
- Прошу вас, - не выдержала-таки Ольга Петровна, - прошу вас объяснить, в чем дело?
Євецький усмехнулся одними лишь глазами и перешел к делу:
- Ладно... Нам стало известно, госпожа Косачева, что ваш сын, Михаил Косач, студент университета святого Владимира...
Ее догадка была верна, им все известно. Те красные опрометчивые слова молодости дошли до их ушей.
- ...был одним из организаторов вечера сбора средств, - закончил Євецький.
Ольга Пэт