Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > В > Олейник Николай > Леся - электронный текст

Леся - Олейник Николай

(вы находитесь на 6 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15


ровный нервно открыла замшевый ридикюльчик, достала платочек и вытерла вспотевшие ладони.
Они у нее всегда потели, как только начинала волноваться.
- И что же вы видите в этом противозаконного? - спросила у жандарма.
- Но, глубокоуважаемая госпожа, вечер было запрещено... К тому же е подозрение, что именно ваш сын - честное слово, мне просто не верится! - был участником недостойного поступка относительно личности самого ректора.
- Ну, господин подполковник, - обиделась Ольга Петровна, - за все, что вам кажется или может казаться, ни я, ни мои дети заниматься не собираемся. В том, что Михаил был того самого дня среди своих друзей, нет ничего плохого.
- Ну, а когда не только сын? - глянул исподлобья Євецький.
- Что вы хотите этим сказать?
- Ничего, как вы сводили заметить, особенного. Я просто хотел сообщить госпоже, поскольку она, видно, не знает, что в университетских беспорядках участвовала и ее дочь... - Он выдвинул ящик, взглянул, очевидно, на спрятанный там от постороннего глаза бумажка... - Лариса Косач.
- Спасибо. Но моя дочь, пусть будет известно господину, тяжело больна. Она почти никуда не выходит.
- О! Не беспокойтесь, госпожа, - в голосе Елецкого послышались нотки иронии, - нам известно и это. Но в тот день вашей дочери, видите ли, полегчало и она таки была возле университета. Наконец, нам известно также, - голос у Елецкого потвердішав, - что в вашей квартире часто собирается кружок, который именует себя "Плеядами" и который прячет нелегальную литературу.
Так вон какие дела! Живет человек, радуется, грустит, а того и не ведает, что кто-то ревностно следит за каждым ее шагом, будто на клубок наматывает все ее поступки, чтобы затем вывернуть так и копаться в них...
Леся, ее любимая, несчастная дочь! Как воспримет все это Петр, что он скажет?
Мысли молниеносно вспыхивали в голове, от них Ольгу Петровну бросило в жар. Что делать? Словно чайка, над гнездом которой закружил ястреб, Ольга Петровна искала средств, чтобы оградить детей от беды.
Євецький, заметив ее волнение, подал стакан воды (чего доброго, еще упадет в обморок и придется тут с ней возиться). Косачева отпила немного и успокоилась.
- Вот что, господин следователь, - решила она пойти напролом, - моим детям никто не запретил иметь друзей, встречаться с ними, гулять... И даже возле университета. А в том, что в городе беспорядки, не их и не моя вина.
Ольга Петровна встала, давая понять, что не желает дальше вести эту язык.
Встал и Євецький.
- Как знаете, Ольга, как знаете... мой долг - предупредить вас.
- Я могу идти?
- Пожалуйста, прошу. - Он встал и поспешил проводить ее до дверей. - Советую все-таки не забывать нашего разговора, - сказал напоследок.
Ольга Петровна не ответила. Как только переступила порог и дыхнула свежим воздухом, перед ней вдруг предстали все возможные последствия этого дела: и лишения Петра Антоновича службы, освобождение сына, и преследования, которого достаточно потерпел брат Михаил, наконец, потеря авторитета...
Разговор Ольги Петровны с Михаилом и Лесей состоялась где-то в полдень, как только Михаил вернулся из университета, а вечером того же дня "Плеяда" собралась в Судовщикових, на Лабораторной. Анны Ивановны как раз не было, она уехала на несколько дней к знакомым в Гадяч, и молодежь, плотно позачинявши двери, задумалась над одним-единственным: кто проговорился и что делать?
Что делать?
Этот вопрос следовало из всего, что произошло, оно требовало немедленного решения.
- Михаилу и Леси, я думаю, на некоторое время нужно отойти от общественной работы, - первым выскочил Славы украинский.
- Я уверен, что Новицкий наградил бы тебя за такой совет, - сразу же возразил Михаил. - Кстати, не вы, господин Максим, - он перешел на "вы", - розбазікали все это? Скажу откровенно: на других у меня подозрения нет.
- Действительно, Михаил! - поддержал Зюма. - По всему видно, что его работа.
Славинский вдруг покраснел, зачем-то снял и начал протирать пенсне.
- Parole d'honneur, - едва слышно пробормотал он.
- А ты по-нашему, - перебил Зюма.
- Не понимаю, Михаил, зачем так резко? - вмешалась Шура.
- Спокойный тон, Шура, здесь ни к чему.
- Или честное признание, или немедленно, как говорят французы, а quarte diables - настаивал Михаил.
Славинский начал сбивчиво рассказывать, как недавно на вечере у графини он навеселе похвастался одной даме своими демократическими связями.
Когда и не поверила, он, хоть и жалел потом, назвал ей и кружок, и некоторых его участников, и даже место собраний.
- Этого и следовало ожидать, - констатировал Зюма. - Ради бога. Я предлагаю порвать с ним раз и навсегда.
- Простите меня, - промямлил Славинский.
- Дело не в пробаченні, - поднялась из глубокого мягкого кресла Леся. - Пока мы не осознаем, что делаем все это не ради сенсации, как понимает Славинский, не от безделья, до тех пор не сможем честно служить обществу. - Она закашлялась, видимо, от волнения, и попросила воды. - Так вот: во имя чего мы все это затеяли?
Друзья сидели молча, Славинский - смутившись и потупив в землю глаза.
- Говори, Леся, - нарушил молчание Гамбарашві-ли.
- Во имя правды и свободы святой, и счастье простых людей, - сказала Леся слишком быстро, четко - видно, эти слова уже давно вызрели, не один раз повторялись в мыслях.
Славинский искоса взглянул на Лесю и сразу же опустил веки. Не такой он считал эту хрупкую девушку, ее милое, с выражением постоянного страдания лицо, ее поэзии лиричнее от этих наполненных бунтарства, политики слов.
Михаил задумчиво кивнул хохлатой головой. Видно, его мысли полностью совпадали с Лесиними.
- Что же дальше? - выпустила облачко сигаретного дыма Шура. - Какой же рішенець?
- А когда так, - продолжала Леся, - одни мы ничего не стоят... да-Да, Нестор, не смотри на меня укоризненно, без единения с массами ничего не стоят. Выдаст какой-то господин Максим, перехапають нас, как коршак цыплят, и все. Надо с рабочим людом объединиться, готовиться к великой борьбе.
На этом закончили. Преисполненные чувства важности начатого дела, друзья вышли на улицу и вскоре затерялись в вечоровому толпе.
VI
Большинство вечеров проходила теперь при участии старших. Чаще всего бывала на них Ольга Петровна. На ее требование заседание переносили к Судовщикових, до Ста-рицьких, по поводу чего Михаил Петрович, или, как его, несмотря на высокий рост, "перекрестили" в последнее время, Михаил Верстович, частенько подтрунивал.
- Так это же выходит, Ольга Петровна, будто вы нарочно меняете явки, - шутил он. - Вот вам и выставят новое обвинение.
- Бросьте, Михаил Петрович, мне не до шуток, - сердилась Косачева.
Однако не так-то просто было угомонить веселого Старицкого.
- А сто чертей им в печенки, - искренне желал он, - чтобы я еще и без причины сокрушался.
Михаил Петрович охотно делился с молодежью политическими новостями, приглашал на вечера интересных знакомых.
Так было и на этот раз: когда Михаил и Леся пришли, в Старицких уже сидел Ковалевский с дочерью. Леся стрічалась с ними и раньше, в Судовщикових, но тогда не познакомилась, хотя и хотела, потому что слышала про Николая Васильевича немало интересного. Недавно он вернулся из ссылки, где потерял жену, - не выдержав лишений, она отравилась. Ранее Ковалевский был учителем словесности в Киевском кадетском корпусов а теперь живет с частных уроков.
Николай Васильевич знал много стихов наизусть, особенно Шевченко и Некрасова, очень любил декламировать.
Однако уважали его не только за это. Необеспеченный как следует, он выступал организатором помощи Драгоманову, от которого отреклись деятели киевской "старой гвардии", утверждая, будто его деятельность за рубежом вредна для украинцев.
То была большая поддержка Драгоманову - не столько материальная, сколько моральная.
Однажды в Судовщикових Леся имел короткий разговор с Галей, дочерью Ковалевского. Эта красивая, вспыльчивая девушка, как оказалось, хорошо знает литературу. Они договорились встретиться, но та история с вызовом Ольги Петровны до Елецкого стала препятствием.
- Вот хорошо, что ты здесь, - искренне обрадовалась, увидев Галю теперь. - Я даже хотела тебя разыскивать.
- А мы, видишь, догадостливые, взяли и сами пришли, - ответила Галя.
Пока молодежь сходилась, Галя рассказала о своих странствиях с родителями, о том, чем живет сейчас. Оказывается, из-за отца она имеет связь со многими рабочими кружками, получает там нелегальную литературу.
- Именно этого нам и не хватает! - обрадовалась Леся. Они так и сели рядышком: Леся, Галя, Людмила. Позже к ним подошли Шура и меньшие Старицкие.
- Сегодня у нас вечер чтений, - сообщил Михаил (по обоюдному согласию он всегда председательствовал на собраниях).
- Кому предоставим первое слово?
- Думаю, девушкам, - предложил Зюма.
- Сразу видно - джентльмен, - похвалил его Михаил Петрович. - Конечно же, да.
- Начнем с поэзии, - добавила Шура. - Выступай, Лесю.
Леся заколебалась.
- Что ж, сестра, на тебя падает выбор, - поощрял Михаил.
- Начинай, Леся, - просили друзья.
Поблагодарила за честь, неспіхом ступила к столу, стала рядом Михаила, вздохнула и вдруг гордо вскинула голову.
На путь я вышла ранней весной
И тихое пение несмелый запела,
А кто встречался на пути со мною,
Я искренним сердечком приветствовала:
Неопределенная же путь, мой друг, в нас обоих, -
Ходи! Путь определенный быстрее найдем вдвоем.
Стихотворение захватывал искренностью.
Простыми словами рассказывала автор о своем нелегком, хотя еще и небольшой, жизненный путь. Это была исповедь перед собственной совестью, перед товарищами" перед будущим.
Когда я взор свой на небо свожу -
Новых звезд на нем не ищу,
Я там братство, равенство, свободу пригожий
Сквозь черные тучи вглядіти желаю, -
Тех три величественные золотые звезды,
Что людям сияют множество лет вверху...
"Опять братство, воля, - думал Славинский. - Она, видно, слишком любит политике. Для настоящего художника это вредит. Искусство является искусством. А когда оно становится политикой - теряет свою прелесть... Надо с ней как-то поговорить - ради ее таланта... Хоть, видно, это бесполезная будет разговор: она - фанатик. Вот хотя бы взять только что прочитанные строки:
Или только тернии на пути найду,
Или стріну, может, где и квит красочный?
Или к определенной цели я дойду,
Или без поры кончу тот тернистый путь, -
Желаю так кончить я свой путь,
Как начинала: с пением на устах!
И чем только здесь восхищаться? Какая тут поэзия?" - мысленно удивлялся Славинский, наблюдая за присутствующими. И все же, чтобы не быть белой вороной и не вызвать новую неприязнь, господин Максим и себе медленно захлопал в ладоши.
- Ну, знаете, после этого я просто не відважусь сегодня выступать, - шепнула Шура подругам.
- Сильно, Лесю! - восторженно воскликнул Зюма. - "Хочу так кончить я свой путь, как начинала: с пением на устах! И поэтично, и смысл глубокий... Ты, Шура, - обратился он к Судовщиковой, - ты прав. Я слышал твою реплику.
- В таком случае пусть Лариса Петровна, - отозвалась Галя, - прочитает еще кое-что из своих стихов.
- Почему мне такая особая честь? - возразила Леся. - Пусть читают все. Она хотела сесть, но тут снова вмешался Михаил"
- Э, нет, Лесю, так негоже... Воля большинства - закон. Не заставляй ждать и еще раз просить тебя.
Взгляд ее упал на Старицкого - Михаил Петрович ободряюще кивнул головой.
- Читай "Contra prem spero!", - подсказал Михаил.
- Это тоже, друзья, новый стих... "Без надежды надеюсь". Я написала его в тяжелые для меня минуты...
И снова размеренная раздавался Лесин голос, и снова в задумчивости притихли товарищи. Казалось, будто их мысли, словно их болями жила эта слабосила подросток. "То так в жалости, в причитании придут молодые лета?.." Разве только ее волновал этот вопрос? Разве каждый из них не произносил в часы жизненной затруднения:
Нет, я хочу сквозь слезы смеяться,
Среди бедствия петь песни,
Без надежды надеяться,
Жить хочу! Прочь грустные думы!
Казалось, она випитала в них заветные мысли, и вот, пожалуйста...
голос ее с каждой строкой Вот она будто с вызовом.
Чтение вдохновляло Лесю, креп, становился виразнішим. закончила:
Так! Я буду сквозь слезы смеяться,
Среди бедствия петь песни,
Без надежды надеяться,
Буду жить! Прочь грустные думы!
"С ней все-таки выйдут люди, - думал Михаил Петрович. - Уже, собственно, вышли... а сколько уверенности, свободы, будто это не больная двадцатилетняя девушка, а великан".
Леся закончила и стояла, словно ждала приговора товарищей. А его не было и не было, даже аплодисменты, как в первый раз, не срывались, - только молчание и глубокая задумчивость.
В конце концов Николай Васильевич встал, подошел к Лесе и пожал ей руку.
- Спасибо, Лесь, - сказал тихо. - Чрезвычайно. Слышите? - обратился к присутствующим. - Правильно сказал Франко: после Шевченко и Некрасова я впервые встречаю такую сильную поэтессу.
Кто-то захлопал в ладоши, все сразу зашумели. Только Славинский сидел ни тут ни там. После Леси так никто и не решился читать. Николай Васильевич, захваченный услышанным и підохочуваний дочерью, согласился продекламировать что-нибудь из Некрасова"
- Когда уже Некрасова, то давайте о "неистового Виссариона", - предложил Михаил.
- Ладно, - согласился на то Ковалевский.
Белинский был особенно любим...
Молясь твоей многострадальной тэны,
Учитель! Перед именем твоим
Позволь смиренно преклонить колени!
- Слишком високодумно! - не выдержал Славинский, как только Николай Васильевич закончил.
Все оглянулись, и в том взгляде было немое недоумение, вопрос, на который Славинский поспешил ответить :
- Ничего удивительного, господа. У Некрасова есть действительно тальяновиті поэзии, альє и немало в него риторики, гольої польїтики. - Он повторил, слегка иронизируя: -"Тьі нас гуманно мыслит научиль..." Выходит, не бульо ни Софоклья, ни Арістотелья!
- Выходит, господин Славинский, - резко оборвала его Леся, - что вы так же плохо разбираетесь в античном, как и на сегодняшнем. Иначе бы вы знали, что история движется вперед, она рождает новые противоречия, новые идеи...
- Максим, по всему видно, далекий от нашей политики, - добавила, сдерживая волнение, Галя. Тихая и спокойная, она вдруг стала решительной, гневной - такой Леся видела ее впервые.
- Joli , - деланно спокойно молвил Славинский и добавил: - Я, панно Ковальєвська, убежден, что польїтика не является хорошей советчицей музы.
- Wirkrich? - в тон ему иронично спросил Михаил. - Какое же, по-вашему, призвание музы?
- Природа, любовь, - сыронизировал Зюма.
- Вздох, - добавил Нестор.
- Нечего-ибо вам, - заметил Старицкий.
- А мне кажется, - Шура постучала сигаретой в пепельницу, - зря мы насели на господина Максима. Действительно, к чему вся эта наша беседа?
Леся и Михаил переглянулись. Это было неожиданно. Шура, которая не поддерживала подобных сентенций, - и вдруг такой сюрприз. "А все это товарищество с этим панычом", - подумала Леся, а вслух сказала:
- Где-то там, в роскошных варьете, в папиросном дыму и виновных испарениях, мораль господина Максима, хоть и не им она выдумана была бы воспринята на "бис", а тут... и ему неприятно, потому что нет сострадания, и нам неудобно...
      
- De grace! - воскликнул Славинский. - Когда это серьезно, я могу оставить...
- Ну зачем так?! - поспешила уладить дело Шура. - Леся погорячилась.
- Нисколько!
- Char me! - схватился Славинский. - Аdieu! Он подбежал к вешалке, схватил шляпу, кое-как набросил его, выскочил, метнув на Лесю недоброжелательный взгляд. За ним поспешила Шура.
- Ну и пусть! - отрезал Михаил. - Я давно чувствовал неизбежность этого разговора. - Он подождал, пока все угомонятся, и добавил: - 3 всему видно, друзья, что будут между нами и различия и споры. Девятнадцатый век кончается, а новое рождается в муках, в борьбе. И нам, не кому-то другому, быть ее участниками.
- Кое-кто, правда, предпочитает переждать это смутное время, - добавила Ковалевская.
- Поле, щедро усеянное Шевченко, Чернышевским, Некрасовым, начинает понемногу зеленеть лестнице, - продолжал Михаил. - И хоть жгут его неумолимые черные бури - лестница каждый раз буйнішають. Время и нам уже одпи-хаты своей лодки, которое бы там не было-море. Может, мы попливем первые не очень-то просто, но больше стыда сидеть, чем блуждать даже.
- Нам выпадает судьба первыми пускатись к волновой пристани в далекое плавание. Хотя, видимо, конца ее мы и не увидим, однако заря нам ясно светит, и мы дадим том лодочные нужное направление в далекую прекрасную путь. И он таки дойдет своей цели. И тогда на счастливому берегу вспомнят нас - первых руководителей на большом море великого дела...
В тот вечер Ольга Петровна долго ждала своих ослушника. А молодежь гуторила.
Вишневые ветви тянулись по саду, заглядывали в окна, будто прислушивались к той беседы, словно сторожили ее от дурного глаза.
VII
Вена то и Вена. В конце концов, ей все равно. Чтобы здоровья, чтобы выздоровления. Хотя надежды на это уже и нет, и она готова сделать все - не ради того, лишь бы не погибнуть, а чтобы жить человеком, не скрипучим деревом, которое два века стоит, и оба без пользы. Вот несколько месяцев провела в Крыму, и хотя врачи категорически запрещали работать, все же писала, читала, переписывалась.
А теперь везут ее к какому-фон Бильрота. Ну, что же! Жаль только мамы. Сколько уже она, бедная, натерпелась из-за нее, а конца так и не видно. И будет ли он? Видимо, только тогда, когда кончится все: и думы, и песни, и эти ежедневные упорны заботы.
Однако грусти на сердце не было: она как-то уже привыкла к своему несчастью и на удивление спокойно к нему относилась. А в этот раз была даже весела. Еще бы! Впереди Львов, встреча с Франком, своим крестным по литературе. Сколько было в семье о нем разговоров!
Постукивают колеса, мелькают за грязными вагонными окошками заснеженные полустанки, редкие деревца и дремучие леса, а она уже видит в воображении следующую встречу, испытывает дружеские рукопожатия...
Во Львов прибыли в полдень. Поезд до Вены шел где-то утром, и Ольга Петровна, сдав вещи в камеру хранения, длинными лестницами и переходами, влажными тоннелями отправилась с дочерью до города. К счастью, у вокзала попался извозчик, и вскоре они оказались в центре.
Львов несколько разочаровал Лесю. Да и зима, и снега повсюду понавалювало, но какой же он тесен, которые в него кривые и узкие улочки! По рассказам представляла его просторнее, вільготнішим, хоть и не таким, конечно, как Киев - такого, пожалуй, второго нет, - а все же привлекательным. А тут, собственно, ничего особенного. Разве что высоченные костелы, что повпирались в небо острыми длинными шпилями... Вот уж правду говорят: ко всему надо привыкнуть.
Посковзуеться на легенькой гололеда конячина, туго натягивает вожжи извозчик, а мать с дочерью прислонились друг к другу, углубились в собственные мысли.
- О чем ты задумалась, Лесю?
Нехотя отводит взгляд от прохожих, снующих по тротуарам, и, поняв, о чем ее спрашивают, отвечает:
- О том же, мамочка, что и ты. Угадала?
- Угадала, - вздохнула мать. - Я тоже думаю о встрече... только о той, с Більротом.
Леся на мгновение смутніє, но сразу же обращает разговор на другое:
Альбома и забыли взять.
- И зачем он? Думаю, Ивана Яковлевича сейчас меньше всего будут интересовать твои поэзии, он уже читал. Просто познакомитесь.
- Мне аж страшно.
- А ты не думай о том.
И вновь молчание.
За какие-то полчаса кучер остановился возле старушки обкутої железом ворот на улице Зиблікевича, по которой, в глубине двора виднелся двухэтажный дом. Брама была закрыта, пока Ольга Петровна расплачивалась, Леся искала входа.
- А вы, гражданочка, пройдите вон тем домом, - пораяла ей какая-то бабушка, которая как раз проходила по улице.
Широкая, расчищенная от снега дорожка вела просторным двором, а там расходилась на несколько тропинок, - дом имел то два или три входа.
Косачеві остановились в нерешительности: куда идти? На их счастье, одна из дверей распахнулась и несколько мальчишек выкатились во двор.
Ольга Петровна воспользовалась случаем.
- Это тот усатый? - мальчишки переглянулись, когда Ольга Петровна назвала Франка фамилия. - Знаем! Идите вон туда. - Мальчишки показали на коридорчик справа.
Не успели они дойти до дома, как навстречу вышел среднего роста мужчина.
- А я смотрю: что это за чужаки блуждают. Сюда ходите, Ольга Петровна... Давайте ваши вещи, обметайте ноги и быстрее в дом, очевидно, замерзли. - Он забрал у Ольги Петровны чемоданчик, набитую яблоками и банками с вареньем, и везла в подарок Франковій, и, загородив своими широкими плечами дверь, спросил: - А это кто с вами? Неужели Леся? По всему вижу - она! - Не дожидаясь утверждения, Франко тут же, на улице, обнял молодую Косачівну, поцеловал в холодную, чуть порожевілу на морозе щеку: - Так, а то в доме женщина, чего доброго, еще и не позволит целовать такую хорошенькую барышню. - Он ласково улыбался добрыми умными глазами, шутил, пока не вышла Ольга Федоровна.
- И чего же ты морозиш людей? - напосілася на мужа. - Заходите, пожалуйста, - пригласила.
Вот и вся квартира, весь комфорт. В глаза сразу упала скромность, если не сказать - убогость жилья: тесная, с влажными стенами кухонька и чуть больше, уютнее комната; кровать, круглый стол посередине и второй - в углу возле туго набитой книгами шкафы.
Леся раздевалась и одновременно незаметно следила за гостеприимным, энергичным хозяином, который сразу же начал хлопотать возле самовара.
- Хоть бы были известили письмом, или как! Вышли бы встретить, а то... Куда же это годится? - упрекала Ольга Федоровна гостям.
- Ничего, добрались и так. Правду говоря, мы все думали: куда его лучше податься? Вновь в Германию или в Вену? - И Ольга Петровна начала рассказывать о дочерину болезнь, жаловаться на злую судьбу, которая так несправедливо с ними обошлась.
- И нечего-потому что тебе, мама, - остановила ее Леся.
- Вот-вот! - подхватил Иван Яковлевич. - А больная, вижу, и усом не ведет.
- Привыкла уже, - сказала Ольга Петровна.
- Ну, а что там нового бодрствовать в ваших краях? Как должно Петр Антонович? Все еще воюет за правду?
- Ет, воинствования его, - махнула рукой Ольга Петровна, выкладывая гостинцы. - 3 теми исками и судами напрочь утратил свое здоровье.
- Вот и неправда, мамочка, - вмешалась Леся. - Если бы все делали, как папа, то и беды было бы меньше.
- Эге, у Петра Антоновича, вижу, надежный защитник. - Иван Яковлевич подошел к Лесе и с каким-то особым любопытством посмотрел на нее.
- Беда мне с ними! - жаловалась Ольга Петровна. - Верите, нельзя ничего сказать против: как возьмутся оба, то хоть беги.
Леся покраснела под пристальным Франковым взглядом и, стыдливо опустив глаза, продолжала:
- Когда все будут заботиться только собственными болями - конца этому лихоліттю и не ждать.
Иван Яковлевич при этих словах нетерпеливо поскубував короткого рыжеватого усы.
- Сдается мне, Ольга Петровна, что ваш брат, а мой добрый приятель Михаил Петрович Драгоманов ошибается: Леся таки знает жизнь. Что не говорите, а знает.
- И не хвалите вы ее, - заметила Ольга Петровна. - А то еще возгордится.
- Сказать правду о человеке - поддержать ее, - молвил на то Иван Яковлевич.
- И что ты за хозяин, Иван? - отозвалась жена. - Люди с дороги, промерзли, а ты с разговором. Приглашал бы лучше к столу.
- Ты прав, Оленько, хозяин из меня какой-никакой... И что я сделаю? С умными людьми редко приходится встречаться... А сесть нам недолго. Подавай скорее на стол.
Ольга Федоровна постелила настільника, поставила самовар. Франко помогал ей, шутил, хотя в его взгляде было больше замыслы. Он принес из кухоньки искусно вырезанную из дерева хлебницу и осторожно, чтобы не уронить ни одной крышечки, начал резать хлеб.
- Прошу, садитесь, частуйтеся, - пригласила хозяйка.
- А чем угощаться? - переспросил Иван Яковлевич. - Что за угощение без рюмки? - Он вышел на кухню и вскоре вернулся с небольшой бутылочкой в руках. - Недавно у меня были земляки, то это передали... Сливовица на меду. - Он налил понемногу, сел у Ольги Петровны. - За нашу встречах и за ваше, Лесю, здоровья.
И не успели выпить, как в коридоре зашуршало.
- Кого там бег послал? Пождемо. Двери широко распахнулись, и в комнату вошел бородатый мужчина.
- Я так и знал, что это Михаила нечистый несет, - сказал Иван Яковлевич. - Ну и счастливый же ты, Михаил: даже рюмка без тебя не пьется... Проходи скорее, у нас гости.
Михаил молча разделся, повесил пальто и большую меховую шапку - видно, он часто бывал в этом доме.
- Добрый вечер, - вежливо поклонился. - Ольга! - удивленно развел руками. - Какими ветрами? В такую непогоду...
- Он у нас, - Франко показал на гостя, - чтобы вы знали, мерзляк, - и добавил, обращаясь к Михаилу: - А взгляни только, кто с Ольгой Петровной!
Гость, заметив за столом девушку, спросил:
- Ваша?
- Да.
- Тогда - Леся... угадал? - И сам поспешил ответить: - Ну, звісйо, она... Леся, наша новая поэтесса! Высокий лоб, светлые личико - сразу видно Косачей род. Ну, здравствуйте, Лесю. Рад видеть вас в наших краях. - Он подошел, поцеловал Леси руку, от чего и покраснела.
- Это, Лесю, и есть тот самый Михаил Павлик, - пояснил Франко, - который так увлекся вашими стихами, что скоро сведет на нет всех других поэтов.
- Ай действительно! Чего стоит это сюсюканье некоторых, даже мужчин? - отозвался Павлик. - А это же сила! Послушайте:
За правду, братья, давайте объединяться искренне.
Единственный имеем правый путь,
Единственную, братья, все имеем веру,
Единственное сердце в груди.
Покажите-ка мне, у кого из современных авторов е такие строки! - Павлик победно посмотрел на присутствующих. - Молчите? Так-так.
- Я же говорил, - засмеялся Франко. Павлик присел на свободный возле Леси стул, охотно пододвинул к себе чашку с чаем.
- О, да вы живете! Варенье, сливовица...
- Спасибо, Ольга Петровна привезли, - ответила Франко.
- Не верьте им, Михаил Иванович, - поправила Ольга Петровна. - Только мое варенье. У нас же, знаете, все свое. Летом - что той малины кругом, вишен, позьомок!.. Не поленишься - на всю зиму хватит.
- Приезжайте к нам улита, увидите, - поддержала мать Леся.
- А действительно, - обратился к жене Франко. - Поедем, Ольга. Отдохнешь на лоне природы... И я немного одійду от ежедневного хлопот.
- Тебе уже сразу и ехать, - укоризненно сказала Ольга Федоровна. - Время уже свое что-нибудь иметь, не мыкаться по чужим углам. - Голос Ольги Федоровны задрожал, и Леся только теперь вспомнила, как жаловался в своих письмах Иван Яковлевич на плохое состояние здоровья жены, на то, как ее нервность вредит ему в работе. А Ольга Федоровна вдруг вся загорелась, в глазах заблестели слезы, в руках мелко задрожало блюдце.
Пробыли долго. Приятно было сидеть в теплой комнатке. Наконец Ольга Петровна встала, поблагодарила за гостеприимство.
- Леся, ты, видимо, побудешь тут, а я выйду в город, - обратилась к дочери. - Кое-что нужно докупить в дорогу.
- Подождите, я с вами, - отозвалась Ольга Федоровна.
- Да, почему бы тебе не прогуляться? - поддержал Франко.
Женщины быстро собрались и вышли.
Леся почувствовала себя как-то неудобно в чужой комнате. Она подошла к шкафу, но взять оттуда ничего не решилась. На письменном столе листы бумаги, течей-ки. "Пожалуй, с рукописями, - подумала Леся. - Вот бы заглянуть туда хоть одним глазком". На середине стола лежало несколько листов, исписанных, видно, недавно, перед их приходом. Твердый, неразборчивый почерк. "А зачеркиваний совсем мало, - отметила Леся. - Не то что у меня".
- Подглядываете? - прервал ее размышления Иван Яковлевич. Он и Павлик выходили за женщинами и именно подоспели.
Леся утвердительно кивнула.
- Хочу понять вашу манеру, ваш стиль.
- Это естественно. Каждому молодому хочется заглянуть в тайники творчества старших. Михаил, - обратился Франко к Павлику, что увлекся именно газетой, - хватит тебе разглядывать рисунки, давай лучше тем "Курьером" разведем дрова.
- Так он же свежий, вчерашний. Видимо, еще сам не читал?
- Хоть бы и сегодняшний. Свежести в нем столько, как в старом зужитому мусоре. Одна балаканка, да и только. - Он взял поданную Павликом газету, посминал ее, сунул под дрова и зажег. - Хоть горит прекрасно. Это тоже польза. - Стоя на коленях, Франко раздувал в печке огонь. Когда разгорелось, он поставил возле печки три стула. - Садитесь. Когда-то, как будем живы и здоровы, может, у настоящего камина посидим, а пока хоть так. О чем все же мы с вами начали, Лесю? - Франко нахмурил лохматые рыжеватые брови. - Ага, вспомнил! О манеру и стиль... Ну, то, что вы хотели внешне все это увидеть и понять, думаю, шутки. Сами прекрасно понимаете. Лучше всего говорят о художнике его произведения. - Иван Яковлевич поправил в печке дрова и добавил: - А вашу манеру и творческую физиономию я, кажется, узнал. Однако в последних ваших стихах слишком много стона, мук и страданий. Что это, ваша доктрина? Леся задумалась.
- Действительно, - сказала впоследствии. - Сейчас я мысленно просмотрела написанное в последнее время, и этот вопрос таки возникает. Ту боль и грусть являются выражением определенных обстоятельств.
- Я почему спрашиваю... - продолжал Иван Яковлевич. - Для человека, одаренного горячим чувством и пылкой фантазией, это ужасно опасно. В таком состоянии не раз даже очень сильные натуры ломались и безнадежно попадали в болото пессимизма.
- Уверен, что с нашей добродійкою этого не произойдет, - сказал Павлик.
- Дай-то, боже... вообще должен вам сказать, что я больше верю в таланты постепенные, развитие которых идет отряды. Бывают такие, которые засверкают, как метеор, одним-двумя произведениями, а все дальнейшее их существование - то уже медленное угасание.
- Это более касается тех, которые приходят в литературу зрелыми людьми, - заметил Павлик. - Панну Лесю пусть это не беспокоит, ее талант, видно по всему, крепнет год от года, что, вероятно, является продуктом упрямой труда.
Леся сидела заслушан в разговор, ей и неловко было, так же говорили о ней, и заодно хотелось слушать и слушать эту спокойную дружескую беседу.
- Вы Говорите обо мне немало незаслуженного, - сказала, - если уж зашла об этом вещь, скажу: работать мне действительно трудно. День пишу, а три лежу. Бывает, доходит до скрежета зубовного... Но не писать не могу. Иногда уже и брошу, чтобы одпочити, но проходит день-другой - и наступает просто какое-то сумасшествие.
- Тота нам'єтність, Лесю, бывает у всякого художника, - заметил Франко.
- Толпа образов не дает мне спать: мучает, как новая болезнь, - продолжала Леся. - И тогда приходит демон, яростнее над все мои недуги, и приказывает писать... И я пишу.
Мужчины засмеялись.
- А он не указывает время, что именно писать? - шутил Павлик.
- Это уже дело совести.
- Вот она, Йване, твоя дальновидность. Леся, вишь, имеет дело с духами, а ты тут целую теорию развел о талантах, индивиде...
- Если и так, - подхватил шутку Иван Яковлевич, - то ее дух скрупулятний, незлой.
Искренность и непринужденность разговора вызвали Лесю на откровенность. Казалось, никуда она и не ездила, а вот собрались в Колодяжном в Киеве вечером и говорят себе потихоньку.
- Вообще не писать я не могу, - рассказывала. - Когда в меня радость, что бывает крайне редко, то ли грусть, то вдруг будто огонь загорается в сердце.
- А без этого, Леся, - Иван Яковлевич положил на ее худенькое плечо руку, - и нет действительно художественных произведений. Все, что написано с холодным сердцем, не стоит и сумки сечки... За то и кричим на всех перекрестках, что нет у нас литературы. - Он немного повысил тон, видно, этот вопрос волновал его давно и изрядно. - Да, нет! Вместо нее пока крики, ссоры и ничтожные повести, в которых настоящей жизни, правды и остроумия - как на пустую видмі колосков. Или, может, те немощные стихи о природе, засушенную в промокашке, и о чувствах, законсервированные в спіритусі, может, их назовемо литературой? Но гов! Се опята, что растут на здрухнілих пнях, плесень, покрывающая гнилое болото, но не пахучая, цвітаста мурава...
- И нечего-потому, Йване, - бросил Павлик, выбрав удобную минуту.
- Когда же сердце разрывается, как посмотрю и послушаю наших консерваторов. Вы, Леся, простите мне сей тон. Чтобы не болело, то и зачем говорить? Михаилу он не нравится - у него душа мягкая.
- Ну и дразливий же ты! Другой уже давно порвал бы с тобой.
- О другом я, может, и не сказал бы, а тебе скажу, потому что знаю - витерпиш... С другим я, может, и говорить не стал бы.
- Видите ли, Лариса Петровна, мы друзья, - обратился Павлик. - Ради бога, не берите с него пример.
Леся улыбнулась, вспомнив, к которым споров доходят они на своих вечерах, и молвила:
- А вы, прошу вас, не обращайте на меня. Мы с вами одним миром мазаны.
- Вот видишь! - обрадовался Франко. - А ты со своим примирением. Кто же, как не мы сами должны учить молодежь? Не отдавать же и барвинским и романчукам? Достаточно и так уже развелось тех, как писал Тарас, моголов. Разве же от них ждать народу настоящей литературы? Из гнилого дерева не сделаешь хорошего цеп... То, говорите, - обратился к Лесе, - у вас так же бывают споры? О чем же ваши споры?
Леся рассказала о "Плеяду", об увлечениях молодежи демократическими идеями.
Франко и Павлик слушали ее, не перебивая.
- Хорошо было бы, Лариса Петровна, - сказал Павлик, - чтобы вы искали в Киеве определенных людей. Нам надо надежных, особенно в Киеве.
- Я уверена, что выполню вашу просьбу, - не задумываясь, ответила Леся. - Мне весьма прискорбно, что здоровье ставит меня все время на од стекле активной общественной жизни. Но знайте: когда случится которая рискована работа, я буду вашим самым первым и самым безопасным помощником.
- Дело не так и в здоровлі, Лариса Петровна, - сказал Франк. - А ваше согласие мы принимаем. Можете не сомневаться - работы хватит на всех. Главное, нам надо наладить перевозки нелегальной литературы.
- Я готова пригодиться.
- Вот и ладно. Будете ехать обратно - несколько возьмете. Только - гов: о нашей условие никому ни слова. Леся кивнула.
- Ну, а относительно ваших стихов должен сказать, что за последние несколько лет вы сделали заметный шаг. - Франко ударил о колени руками, и Леся только теперь заметила, какие у него вытертые штаны. - Не будем сейчас вдаваться в анализ ваших стихов, - продолжал Иван Яковлевич, - но на пути вы стоите правильном. Вот хотя бы взять циклы "Путешествие к морю", "Крымские воспоминания", которые вы мне переслали, а слишком "Сопига зрет зрего!".
- Так-так, - вмешался Павлик. - То вещь сильная и характерна.
- Они отличаются углубленным пониманием жизни. А это, заметьте, главное. Литература есть жизнь. Это самый правильный кодекс настоящего художника. Жизнь - прежде всего. Что оно свяжет, то будет связано, а что оно решит, то и будет решен.
- Кажется, пора бы вам уже и о сборнике подумать, - добавил Павлик.
-. Боюсь, ничего еще собирать.
- Не говорите, есть сильные штуки, - возразил Франко. - Михаил прав: при возвращении домой зложіть весь свой потенциал и шлите нам.
- И чем хуткіше это сделаете, тем лучше... для общего дела, - добавил Павлик.
- Вообще хорошо было бы, чтобы вы и ваши друзья принялись пропагандировать все, что есть хорошего, разумного в нашей литературе. Народу подсовывают такую убогую, натикану гнилыми ідейками літературщину, что хоть наши силы и неровные, хоть и достается нам, но не противостоять ей не можем!
Франко подошел к столику, что-то там записал и стал, посмотрел на заснеженный двор.
- Думаю, что и это будет нам под силу, - тихо сказала Леся, - потому что, по правде говоря, когда я слушаю проповеди, что "жития святых" развивают в литературе дух героизма, то мне самой хочется лишнюю свечку в доме засветить, чтобы яснее было.
- Итак, договорились? - не то спросил, не то утвердил Франко.
- Да, - четко ответила Леся. - Alea jacta est! 13
- Жребий брошен, - повторил Франко.
VIII
Вернуться бы сейчас обратно, в Колодяжное, и писать, писать. Столько мыслей и чувств родила та короткая встреча во Львове.
А вот приходится ехать. За Львовом - Тарнов. За Тарновом - Краков... Рощи изменяют поля, поля изменяют рощи... Горы, долины - заснеженные, белые. Чужие.
В Вене Косачей имел ждать Теофил Окуневскую. С его дочерью Ольгой Леся познакомилась еще в Киеве, где они вместе учились музыке.
Девушки расстались несколько лет назад, и Леся никогда не думала, что судьба снова пошлет их друг другу навстречу. И, видно, недаром говорят: гора с горой не сходится, а человек с человеком - непременно.
Огромный Северный вокзал в Вене был заполнен народом. Одни приезжали, другие толпились к вагонов - куда-то ехали, а между всем этим сновали товстопикі, усатые жандармы в начищенных до блеска островерхих касках.
Ольга Петровна и Леся вышли и стали поодаль. Ни они Окуневский, ни он их не знали. Поэтому, как было договорено, Ольга Петровна вытащила и держала на виду последний номер "Зари" - по этому Окуневсь-кий должен их узнать.
За какой-то десяток минут к ним действительно подошел высокий, в длинном сером пальто и цилиндре мужчина и, сдержанно улыбаясь, показал такой же номер журнала.
- Госпожа Косачева, барышня Леся? - спросил он, чтобы убедиться окончательно.
- Да, - ответила Ольга Петровна.
Окуневский вежливо поздоровался, и сразу его бледное, с черной - клинком - бородкой и короткими усами лицо приняло нового вида.
- А я уж думал - не приедете. Народу столько... Ну, пойдем...
Окуневский позвал носителя и повел гостей к выходу в город.
Сумерки, которые медленно падали на вершины деревьев и высокие шпили ратуши и костелов, делало город каким-то неприветливым, холодным. Или от усталости, или от этого первого неприятного впечатления было тяжело на сердце, надоедливыми казались расспросы Окуневский - о дороге, о киеве, о здоровье...
Звонко цокали по брусчатки лошади, и те звуки почему-то напоминали Леси ритмичный и такой же до тошноты однообразный перестук вагонных колес. "Домой, домой, домой", - отдавалось то стук в мыслях. Удручающими казались пространстве, красивой архитектуры дома, за которыми ничего не было видно, высокие памятники, вынырнувших из темноты чуть ли не на каждом шагу, ажурные арки подъездов... Хотелось скорее добраться до жилья, упасть, забыться от всех этих переездов.
- Дунай... Лесенько, под нами голубой Дунай! Мама в восторге. А от чего? Чем тут восторгаться?.. Леся бросила взгляд на реку. Какая же она, скажите, голуба? Муть - и только.
- А этот мост - слышишь, Лесю? - его построили крепостные Разумовского.
- Разумовского?
- Ага. Когда он был русским послом в Вене. Вон какой цене создавались все эти богатства, вся эта пышность! В воображении сразу возникли ватаги полтавских, киевских, черниговских крепостных, которые на своих плечах несут отовсюду к Дунаю камни, зраненими руками вкладывают его, а могучие волны, будто играючи, сносят все то, сбивают немощных с ног, разрушают их труд.
Кто его знает, может, с тех пор и побурела в Дунае вода, разбавленная потом и кровью кріпацькими... А вон сколько берегу заводов и фабрик! их тоже строили мозолистые руки. Пусть не полтавские, черниговские, так галицкие, волынские, а все равно те, которым не хватало куска насущного.
Глухо прогремел под колесами мост, языков обзиваючись голосами далеких тех строителей, коляска еще несколько раз поворачивала направо, потом налево и наконец остановилась перед домом с огромными ярко освещенными окнами.
- Приехали, - сказал Окуневскую.
Пока сносили вещи, Леся успела осмотреть вестибюль, перемолвиться с швейцаром - старым мужчиной в голубой, расшитой золотом ливрее и треуголке.
В отеле роскошно: картины, шкафы с книгами, золоченые люстры, мраморные, застеленные драгоценными коврами лестницы.
- Эта роскошь почему-то гнетет, - сказала Леся, как только Окуневскую ушел, пожелав им доброй ночи.
- Всегда у тебя какие-то непонятные прихоти. Бедность поражает, богатство - угнетает...
- Разве нельзя было нанять более скромный номер?
- Ты же знаешь: Вена - мировой город, сюда съезжаются знатные лица... Вот когда мы возвращались из Флоренции, от дяди Михаила, то останавливались в самом центре. Там еще роскошнее.
- А я этим не захвачена. Красиво, но, как подумать...
- Ну, ладно, хватит, - перебила мать. - Философии на сегодня достаточно. Я тоже устала.
Пока мать раскладывала вещи и любовалась из окна городом, Леся умылась, выпила принесенную служанкой кофе и шмыгнула под перину. Утомленная дорогой, убаюканная шумом чужого города, она быстро уснула.
Вот так оно бывает часто. То, что поначалу кажется плохим, при более внимательном знакомстве становится лучше, а на что надеешься - возвращается против тебя же самого. И мама, и Окуневскую таки правы: город действительно замечательное! Где-то она уже тогда, в первый день, очень устала, что ничто не радовало зрение, и где-то, видно, судьба готовила ей новый шутку.
Как не есть, а дела пошли своим образом. Бильрот, осмотрев и ощупав длинными холодными (вплоть до сих пор мерзко!) пальцами, пришел к выводу, что никакой операции не нужно. Он наложил на бедро гипсовый бандаж, а вот уже несколько дней назад заменил его аппаратом. В аппарате таки удобнее - можно нагибаться, и нога почти совсем перестала болеть. Плохо только, что аппарат тяжелый и во время хождения в нем аж горячо, много не набегаешься. Да и то сказать: сколько можно шататься без дела по тех театрах, кафе и на улицах! Все осмотрено, все переслухано. Ладно, хоть студенты не дают скучать - приходят, спрашивают, охотно рассказывают о своих литературно-творческие дела, а то - волком вой.
С помощью Окуневский Леся взяла во временное пользование пианино, их комната превратилась в своеобразный музыкальный салон. Все споры - от того, почему у Венеры Милосской нет рук, к предвыборной "соглашения" народников с австрийским правительством - закончились пением. Оказывается, в этих лисиц, как в шутку назвала Леся галичан, довольно мелодичная музыка. И Николая Витальевича они знают не хуже. А Ніжанківський, Вахнянин и, в конце концов, этот Гриневецкий, который так охотно вызвался писать музыку на ее "Русалку", - то таки хорошие художники.
Леся полулежала на узенькой диванчике, просматривала только что купленные газеты. Гулять больше не хотелось, да и погода почему-то испортилась: с утра было морозно, сухо, а это вдруг одпустило, на улице заблестела вода - настоящая тебе весна!
Газеты забиты разными объявлениями (даже призволеннями до брака и заочными признаниями), однако на первом месте пестрят призывы, красуются портреты лидеров политических партий и тут же - много-обещающие слова из их громких выступлений и речей перед избирателями.
Австрия выбирала парламент. Это было видно не только из газет. На улицах, в кафе, театрах, даже в гостинице, где жили в основном приезжие, - везде говорили о выборах. Кампания именно переживала ту стадию, когда к ней хоть немного были причастны массы. Потому что позже, когда дело дойдет до назначения членов правительства, ни народовцям, ни соглашателям, ни радикалам делает ничего. Там дело будет решать его царская воля...
Поэтому, пока не поздно, пока была хоть малейшая надежда, партии спорили, порочили друг друга, на все лады восхваляя свою политику, свою тактику.
И все ради того, размышляла Леся, чтобы из пятисот человек один (только один!) мог проголосовать!
      
IX
В Любитові поезд стоял недолго, и Франко едва успел позсаджувати малых и выгрузить взятые в дорогу вещи. Теперь все эти узелками, чемоданчиками, составленные на ящик с бельем и прислонены друг к другу, лежали немалой кучей.
- Вот набрали на свою голову, - сокрушался Иван Яковлевич и поскубував короткого рыжеватого усы. - Что будем делать, Оля?
- Или я знаю, - отозвалась жена. На улице показалась однокінна подвода. Низенькая чревата конячина мирно брела, понурив голову. Из-под ее раскидистых копыт раз пахкала клубами пыль.
- Гов, человече! - вышел навстречу Франко. Лохматая баранья шапка зашевелилась, толстые шкарубкі пальцы, едва выглядывали из рваных рукавов свитини, неторопливо сіпнули вожжи.
- Да стой же, хоть ты лоп! - крикнул крестьянин, хоть и кого это касалось, и не думала двигаться.
- Далеко едете? - спросил Иван Яковлевич.
- Ет, езда наша. А вам куда надо'?
- В Колодяжного. Здесь, говорят, совсем близко.
- Да около... Ну, садитесь, что ли? - Крестьянин закинул вожжи на люшню и, пока Франко ходил по вещи, кое-как расправил на телеге сено. - Мать, в гости к Косачей, - не то подтвердил, не то спросил он уже за селом.
- Угадали.
- Здесь некуда больше. - Он помолчал, пока миновали лужу, и ни с того ни с сего добавил: - Бабе моей на старости добра захотелось. Прицепилась: поедем да поедем... Куда? В тот... как .ее... И куда это едут все.
Франко вспомнил, с каким негодованием молодая Косачівна писала в своей корреспонденции о злоключениях переселенцев на востоке, и сказал:
- В Сибирь, определенное?
- Вот-то... поедем, да и только! А я говорю: "Лучше здесь сгиба, чем имею волочить свои кости по миру. Лучше там, где нас нет..."
Франко слушал, мечтательными холоднуватими глазами смотрел перед собой. "Сколько их, бесправных и обездоленных, слоняется по миру... Если бы собрались все и стріпонули господ - перья с них полетели бы..."
Умолк и извозчик, задумался. Где-то задела и разговор самые сокровенные струны его старческого сердца - и вот слушал теперь их неутешительную мелодию, коб не чужие на телеге, то и замугикав бы в тон ей - медленно, негромко...
- Мы и не спросили, Иван, как здесь, не свирепствует болезнь какая, - нарушила молчание Ольга Федоровна.
- Леся написала бы, - успокоил Иван Яковлевич, но для верности спросил: - Не слышали, дедушка, падежа здесь нет никакой?
- Почему нет? - будто ждал этого вопроса старый. - Смотрите, как меня высушила, словно в'язове лыко. Ольга Федоровна обеспокоенно взглянула на мужа.
- А что же это за болезнь такая? - допытывался Иван Яковлевич.
Крестьянин вернулся, пристально глянул из-под насупленных лохматых бровей на путников, на Франко стоптанные ботинки и лишь потом сказал:
- Неправда. Куда ни подайся, везде эта холера проклятая... Так уже одолевает людей, куда тем сухотам... Только не бойтесь, она вас не двинется.
- Ну да, ну да, - поддакнул Франко. - А как же вы лечитесь, дед?
- Э-э, были бы те лекарства.
- А вы ищите их.
- Ищу, сын... и зря.
- Вместе надо, общиной.
- Да, твоя правда.
...И снова молчание. Поскрипывает телега на ухабах, устало пирхає конячина.
В полдень Леся села за сборку. Ну и странный же он, этот Франко, приехал, не успел поздороваться и сразу с упреком: почему в журнал ничего не выслала, почему сборник не подала, как договаривались?.. "Нашей литературе так не хватает настоящих талантов, а вы, может сделать многое для ее развития, не цените времени..."
"Не цените". Как горько слушать! Она бы ни дня ни ночи не знала, чтобы здоровье. А то что его сделаешь, когда жизнь бывает не любе?
Леся перечитывала поэзии. Каждый стих она знала наизусть, однако внимательно всматривалась в строчки своего мелкого письма, словно искала в них чего-то нового, неизвестного.
...Нет, я хочу сквозь слезы смеяться,
Среди бедствия петь песни,
Без надежды надеяться,
Жить хочуЇ Прочь грустные думы!
Было приятно встретить эти строки, перечитать их. Это же о них сказали Франко и Павлик тогда во Львове: "Пусть все ваши поэзии, Лесю, будут такими страстными".
Много дала ей и встречи Прошло уже несколько месяцев, а она и до сих пор помнил ту искреннюю беседу...
В комнату донесся детский крик, и Лариса Петровна оторвалась от работы, выглянула в окно.
По тропинке к домику направлялся окруженный детворой Иван Яковлевич. В руках он держал небольшого кошелика.
- Панно Лесю! - крикнул Франко, заметив ее. - Идите-ка гляньте на мой улов. Прекрасные вьюны в вашем озере.
Леся вышла.
- Когда же это вы успели?
- Э-э, добрый рыбак всегда найдет время. Вьюны извивались, пищали, но никак не могли выскользнуть из цепких Франковых пальцев.
Рыбу отнесли на кухню, а Франко, в высоких охотничьих сапогах, одолженных у Петра Антоновича, в стареньком тіснуватому пиджачке, зашел в комнату.
- Хорошо у вас, уютно, зеленые столько, пространства. А я вот никак не стягнуся на хижину. Жена уже и упрекал, да и сам вижу - надо, а что поделаешь? - Он прошелся, встал у письменного столика, прочитал: - "Украина! Плачу слезами над тобой..." Сердцем сказано... Однако должен вам заметить, Лариса Петровна: не слез нам надо. Довольно уже вылито. "Утопит всех императоров бы стало", - как писал Тарас Григорьевич.
Леся сидела, положив больную ногу на низенький табурет, и внимательно слушала.
- Вообще же, - говорил дальше Франко, - последние ваши стихи - се такой громкий и страшющ стон примученої души, которого не слышалось давно.
- Пишу, потому что не могу молчать. Душа болит.
- Немало развелось у нас віршомазів, которым ничего не стоит сегодня хвалить одних, завтра - дру гих. им деньги. А настоящий художник должен изучать, искать основу, на которой вырастает и ежедневное горе, и большие идеальные стремление к свободе и равенству... Где правды не погас луч пышный, там надо искать любви и мира..." Так, кажется, у вас?
- Даже наизусть знаете? - смутилась Косачівна. - Была бы я сильная... а с этими-о кандалами далеко не уйдешь.
- Слово правды, Лариса Петровна, то грозное оружие. И неважно, кто ее отточил: великан болен, слабосила девушка.
- Для меня это весьма существенно.
К воротам подкатила парокінна коляска. Из нее