Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > В > Олейник Николай > Леся - электронный текст

Леся - Олейник Николай

(вы находитесь на 8 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15



- Поставлю ее у себя на столе - как символ нескоримості, твердости... Пусть напоминает и это путешествие, и вашу
внимание-Леся не закончила мысли: Сергей Константинович
взял ее руку, поцеловал сухими, жаждущими устами.
- Спасибо, Лесю. Я тоже не забуду. Языков этот камнеломка, пробиватимусь к солнцу, к свету. - Он сжал ее слабую ладонь и так держал в своей теплой и нежной.
Навстречу им плыл дорога, по терниями - дубы, тополя, а там снова гордые, незыблемые кипарисы, душистые магнолии, пышные лавры, юркий и крепкий своими объятиями плющ...
      
XIII
Почти год, как она в этом добровольном и одновременно вынужденном ссылке. Прошли лето и осень, хранилище дить зима. Природа снова раскрывает свои несметные сокровища, снова манит, вновь разжигает в душе огонь беспокойства, творение, исканий.
Леся просматривала один за одним только что полученные письма.
В Киеве - массовые аресты. Аж в астраханские степи сослали Кривинюка, их доброго приятеля. Что же, это все-таки лучше Лукьяновки. Вот только Лиля - они, кажется, любят - так и не виделась с ним: не успела вернуться из Крыма.
Мама беспокоится о ее "Голубую розу", пишет, будто Заньковецкая собирается играть в ней Любу. Это было бы очень хорошо, лучшего от нее украинской артистки сейчас и не найти...
А это чей же это письмо? Из Львова? Неужели Франко?.. Он! Извещает об учреждении "Литературно-научного вестника" и приглашает к сотрудничеству. Итак, он на нее не сердится за ту короткую публицистическую спор по поводу украинцев Желябова и Кибальчича в российском революционном движении! Конечно, она права: только совместной борьбой можно добиться свободы и правды... Иван Яковлевич это понял, она уверена. И никто из львовских литераторов не симпатичен ей ед Франко. Разве что Павлик? Нет скорее оба одинаково ей родные по духу... А жаль все-таки "Жизнь и слова". В "Вестнике", наверное, Грушевский вряд ли допустит печатание материалов о рабочее движение. Да и автуры там будет, по всему видно, не та.
Но спасибо - не забыл Иван Яковлевич. Надо немедленно ему одписати, поблагодарить.
Леся отложила короткое Франка послание и взяла другой конверт. Она никогда не читала корреспонденцию выборочно, каждый лист ценный, за каждым - близкий ей человек.
Этот был из Минска, ед Мержинскому. Всего-навсего третий с тех пор, как уехал Сергей тогда, осенью. Что там у него, как?
Лариса Петровна быстро разорвала конверт, пробежала неразборчиво написанные строки. Он снова болен, жалуется на проклятую болезнь, подъедает здоровье не позволяет (и в такое время!) отдаться работе. Она представляет его состояние, его муки душевные и физические. Он же спокойно ни долежит" ни посидит.
Жалуется, что пишут мало. Поэтому и она в том виновата.
Леся достала листок бумаги, вмокнула перо и на минуту задумалась. Не слишком ли сухо: "Глубокоуважаемый Сергей Константинович!" - как обращалась она раньше? Ведь ему, больному, одинокому, так не хватает ласки, нежных слов. А сколько их в ее сердце! Сколько ежедневно на устах - обращенных к нему, далекого, родного.
"Мой милый друг!" - рука, будто сама, невольно вывела эти слова.
Леся смотрела на них, перечитывала, как перечитывала сотни строк своих произведений. В это мгновение и он, этот коротенький строка, был голосом ее души, ее израненного сердца.
"Твои такие редкие письма почему-то всегда пахнут мне зов'ялими розами. Легкие, тонкие ароматы, словно воспоминание о какой-то любу, прошедшие мечту..."
Так-так. Это была бы мечта, как сон.
"...И ничто так не поражает теперь моего сердца, как сии благовония; тонко, но невод-минно, невідборонно они напоминают мне о том, что мое сердце предвещает..."
А может, не надо этих слов? Пусть сердце его не впечатляет беспокойство. Нет, скажет" напишет, потому что не может дальше сдерживать голосу сердца.
"...Друг мой, дорогой мой друг! Как можно, чтобы я жила сама теперь, когда я знаю другой жизни? О, я знала еще другая жизнь, полная какого-то резкого, пронизанного сожалением и тоской счастье, что жгло меня, и мучило и заставляло заламывать руки и биться, биться о землю, в желании сгинуть, исчезнуть из этого мира, где счастье и горе так сумасшедшее сплелись..."
Так он ее поймет? Не осудит за этот отчаянный тон? В конце концов, пусть будет, как будет. Может же она высказать свои чувства, свои боли и сожаления? Они не помешают ей, когда надо, опять сказать: "Убей, не сдамся!" - они лишь закаляют и оттачивают ее оружие.
"Я видела тебя и раньше, но не так прозрачно, а теперь я еду к тебе, как сплакана ребенок идет в объятия того, кто ее жалует. Это ничего, что ты не обнимал меня никогда, что между нами не было и воспоминания о поцелуях. О друг! Я пойду к тебе из самых плотных объятий, от самых сладких поцелуев. Только с тобой я не сама, только с тобой я не на чужбине. Только ты умеешь спасать меня от самой себя. Все, что меня томит, все, что меня мучает, я знаю, ты сними своей тонкой дрожащей рукой, - она все дрожит, как струна, - все, что тьмарить мне душу, ты прогонишь лучом своих блестящих глаз..."
Этих слов она не говорила и, пожалуй, не скажет ему никогда. Пусть хоть прочитал, хоть увидит.
"Друг мой, зачем твои письма так пахнут, как зов'ялі розы? Почему я не могу, когда так, облить рук твоих, что, как струны, дрожат, своими горячими слезами? Мой друг, мой друг! Я же для тебя начала новую мечту жизни. Пи шеш о смерти? Я так боюсь без тебя. Бери, бери меня с собой. Мы пойдем тихо посреди целого леса мечтаний и пагубе мось оба понемногу... А на том месте, где мы были когда-то в жизни, пусть розы вянут и пахнут, как твои дорогие письма, мой друг. Я протягиваю к тебе руки, я молю:
возьми! И пусть вянут белые и розовые, красные и голубые розы..."
Леся закончила писать и, бессильная, откинулась на стуле.
Может, не стоит отправлять это письмо, может, он не застанет его! Нет, скорее! Скорее послать. Сергей услышал ее слова, уловит их среди людского гомона - так, как и она слышит его тихий, как шелест осенней листвы, голос, даже видит его - опечаленного, с холодным блеском горящих глаз...
Леся быстро накинула пальто, взяла палочку и вышла.
Сдав письма, она долго, до усталости, ходила по набережной, гамувала свои взбудораженные чувства. Шатались раскачанные ветром кипарисы, шумело море, вспыхивали молнии, и где-то далеко-далеко ощущались перекаты первого весеннего грома.
Скоро она расстанется со всем этим и только в помине будет возвращаться к далеких берегов, до этих пряных ночей, которые принесли ей столько хорошего и дурного.
      
XIV
Еще в Ялте Мержинский обещал Леси познакомить ее с работниками только что основанного в Петербурге журнала "Жизнь", а не прошло и полгода, как к ней обратились с официальным приглашением сотрудничать в этом издании. Переписка, завязалось, усилило желание поскорее встретиться с неизвестными друзьями, а особенно - с авторами, которые печатались в "Жизни", - Ульяновым, Горьким, Чеховым, Скитальцем. их политические и литературные произведения захватывали Лесю, помогали глубокому познанию и пониманию жизни. К тому же это была возможность заехать в Минск, к Сергея Константиновича, а в самом Петербурге - посетить Лилю, которая училась на Высших женских курсах.
Поэтому, отдохнув после Берлина, куда ездила на лечение, Леся снова отправилась в дорогу.
Поезд приходит в Петербург в шесть вечера. Только успел он остановиться, как к вагона, опережая носителей, влетела Лиля.
- Да осторожнее ты... задушиш, - открещивалась от ее жарких объятий Леся. - Силы у тебя - как у хорошего парня.
Они стояли в тесном, плохо освещенном купе и любовались друг другом.
- Видно, балуют вас на тех курсах.
- Как кого, - лукаво улыбнулась Лиля.
- Ладно, ладно. Вот я разгляжу, розпитаюся, и если что, такого задам тебе перцу...
- Эва! - Лиля снова крепко обхватила за плечи и прижала сестру. - Не представляй из себя, пожалуйста, тирана.
- Брось, - рассмеялась Леся. Вагон тем временем опустел, сестры собрали вещи и вышли.
- Ты лучше закутайся, - поправляла Лиля на Леси платок. - Это тебе не Волынь.
На улице действительно было холодно. Палящий ветер обжигал лицо, забирался в рукава, за воротник, неприятно холодил плечи. В белом свете фонарей кружились редкие снежинки.
- Ищи скорей извозчика, пусть она неладна, этой севере. У нас уже весной пахнет, а тут... пусть бог охраняет, можно дуба дать.
Дорога утомила Лесю. И не так езда, как мысли - тяжелые, нерозрадні, упорны. Думала - хоть немного развеет их, растеряет в путешествия, а получается совсем по-другому. Видно, не уйти ей от себя, от своей печали, не спрятаться нигде. Лезет в голову, сверлит мозг всякая всячина.
- Как там Шура, Миша? - спросила Лиля, как только они уселись в сани и извозчик накинул им на плечи тяжелой, что, несмотря на давность, еще тхнув овечьим потом, кожуха. - Видимо, бредит своими опытами.
- А я его и не видела. Сестра резко повернулась к ней.
- Как так, почему?
- Не заїздила в Тарту. Буду возвращаться - тогда. В Минске пришлось задержаться.
- У Сергея Константиновича?
Леся утвердительно кивнула головой.
- У него. Пробыла там три дня. Одно, что чувствовала себя не совсем хорошо, а второе - Сергей просил остаться, и мне не хотелось делать ему неприятности.
- Ему плохо?
- Если бы хоть плохо, а то ведь... не знаю, как тебе и сказать... Он настолько слаб, что даже не может свободно держаться на ногах. Врачи предсказывают - конечно, не при нем - быстрый конец, а он бодрится, уверяет, что поправляется...
Леся примовкла.
- Скоро и наш монастырь, - заговорила Лиля. - Это мы так называем свое жилище.
- Много у вас девушек? - равнодушно, чтобы не дать грусти полностью овладеть собой, спросила Леся.
- Видимо, с двести.
- Ты бы мне хоть рассказала, где мы едем и что здесь интересного?
- Так сейчас ничего не видно, пусть завтра днем. Правду говоря, я еще и сама тут как следует не разглядела. Знаю Невский - раза три там ходила... Медного всадника видела. Эрмитаж... Вот и все, где успела побывать. Правда, еще на Сенатской площади, где расстреливали декабристов, была... А едем мы уже Петербургской стороной - старейшей частью города. Вскоре Архиерейская улица - там и дом.
Санки летели под высокими, что маячили в разреженной фонарями темноте, домами, черкали, вплоть повискували, коваными салазками об тротуары, терялись в завихрених узеньких переулках.
...Комнатка в Лили небольшая, но уютная. Есть где спокойно поработать и отдохнуть. Первые два дня Леся так и делала: утром, как сестра шла на лекции, писала, а после обеда читал. Но скоро этот распорядок надоел, и Лариса Петровна, насколько позволяло ей здоровья, принялась за дела.
Прежде всего - ради этого, собственно, и ехала такой мир - надо было найти редакцию "Жизни", встретиться с ее сотрудниками. Судя по адресу, редакция находилась не так далеко, а все же дорога туда, говорят, займет добрых полтора-два часа.
Решила поехать в полдень.
День выдался морозный, неприветливый. Над городом висело сплошное снежное хмариво и время от времени сыпало на землю мелким снегом. Резкий ветер налетал с севера, с Финского залива, срывал белую наметку снега, вихрив ею в тесных, словно колодцы, двориках и, выбравшись на волю, нос прочь. Кучи отбросов, опала штукатурка так и чернели грязные и ничем не прикрыты. Особенно это бросилось в глаза, как только Леся пересела с конки на "звощика" и тот погнал свою цибату лошадку переулками. "Вот оно, настоящее твое нутро, Петербург, - думала Леся. - Выставляешь напоказ Невские и Сенатские проспекты и площади, удивляешь красотой Адмиралтейства и Исаакия, а достаточно обратить на несколько метров в сторону, как от всего этого и следа не остается..." Стало муторное от тех мыслей, и Леся, чтобы отогнать их, не портить себе настроение перед встречей, заговорила с извозчиком. Она и не подумала бы, что везет ее не старожил-петербуржец, а самый обычный крестьянин-эст. Да-да, они каждую зиму приезжают в город катать господ. Дома в это время работы почти никакой, а тут, глядишь, потихоньку и наберется какой-то десяток рублей.
Санки в конце концов остановились у массивных, окрашенных в темно-коричневый цвет деревянных ворот. Извозчик повернул назад, и Леся осталась одна. Она стояла в нерешительности рассматривала каменный дом, что был здесь не единственным высокого сооружением, надеясь кого-то встретить, расспросить. Однако поблизости никто не появлялся, и она решилась зайти во двор. В нем было просторно и чисто. В глубине - обшитый почерневшими от непогоды досками деревянный домик. "Видимо, там, - подумала Леся, - потому что вряд ли, чтобы в этом большом..."- решила и подалась розчищеного от снега дорожке. Однако редакция "Жизни" содержалась таки в большом доме, окнами выходил на улицу. Молодая приветливая женщина, к которой Леся обратилась, завела ее до подъезда, показала дверь И предупредила, что надо спускаться по лестнице немного вниз, в півпідвал. Лариса Петровна прошла в конец півтемного коридорчика и остановилась перед широкими обитыми дверями. На стук никто не отозвался. Подождав с минуту, Леся вошла в просторной светлой комнаты. Никого. Несколько рабочих столов, шкафы, старенькие стулья. За напівпричиненими дверью, ведущей, вероятно, в смежной комнаты, слышно было спокойные мужские голоса. Слегка постучала в косяк и не успела отнять руку, как дверь - туда, внутрь - растворились и высокий, худощавый мужчина стал на пороге.
- Вам к кому? - спросил, жестом приглашая войти.
- Прежде всего скажите, будьте добры, здесь редакция "Жизни"?
- Здесь, здесь, товаришко, - вышел из-за стола лысый, в очках человек. - Судя по всему, друзья, - обратился к работникам, - к нам гости... и далекие.
Леся улыбнулась и хотела было назвать себя, но тот, в очках, остановил ее.
- Извините, позвольте мне познакомить вас... не удивляйтесь: всем присутствующим известно ваше имя. Да? - обратился он к товарищам и, заметив у некоторых на лице удивление, отрекомендовал: - Леся Украинка. Поэтесса, переводчица, критик. Что, правда, угадал? - обратился он к Ларисе Петровне.
- Да. Но должен кое опровергнуть. Критиком я себя не решаюсь называть. И потом, откуда вам известно, что это именно я? Мало ли к вам заходят.
- О-О, это уже другое дело. Садитесь, пожалуйста, раздевайтесь, у нас тепло, и поговорим.
Двое молодых помогли Леси сбросить пальто, подставили ей стул.
- Об этом нетрудно было догадаться, - продолжал, отвечая на Лесине вопрос, мужчина в очках, - хотя бы потому, что позавчера я получил из Минска письма...
- Вы Поссе Владимир Александрович, редактор "Жизни"? - поспешила с вопросами Леся.
- Угадали. Я тот самый злой дух, что вот уже - сколько же это? - знай, с полгода не дает вам покоя своими письмами и требованиями писать.
Они еще раз пожали руки, и Леся ощутила в том пожатия тепло доброй, сердечной человека.
- Я, видимо, помешала вашей беседе? Может, зайти позже?
- Полюбуйтесь на нее! - развел руками Владимир Александрович. - Здесь ее ждут несколько дней, а она...
- Простите, ради бога, - извинилась Леся. - Я же по искренности.
- Мы тоже по искренности. Рассказывайте, что там в Киеве, чем живет литературный мир?
Лариса Петровна вспоминала последние события литературно-художественной жизни на Украине, рассказала о массовых арестах социал-демократов, о волнения среди рабочих и крестьянской бедноты. Поссе время от времени что-то записывал в маленький блокнот.
- Теперь я понимаю захвата Мержинского и Чирикова, - сказал он. - Вы же настоящая ходячая энциклопедия. Нет, нет, теперь я от вас потребую... Кроме статей-обзоров, рецензий, давайте переводы. Франко, Стефаник, Коцюбинский, Ольга Кобылянская. Что знает о них российский читатель? Разве что фальсифікаторські рецензии в лояльных журналах.
Владимир Александрович говорил так, будто знал гостю по крайней мере с десяток лет, словно она только что вернулась из поездки по его поручению. Леси нравилась эта деловитость, привлекал какой-то едва уловимый, но, видно, постоянный юмор в разговоре редактора.
- Жаль, что вы так скоро собираетесь обратно, - сожалел Поссе, - скоро должен приехать Горький - он у нас ведет беллетристику. Очень хотел с вами познакомиться. Даже как-то советовал пригласить вас в редакции, и времена такие, что - сами видите - не знаешь, где будешь завтра. И ничего, наше все впереди.
Зашло еще двое молодых людей. Фамилии их Леся слышала впервые, и Поссе, извинившись, перешел к редакционных вопросов. Говорилось об следующий номер. Среди авторов, произведения которых предлагались к журналу, Чехов, Скиталец и Горький.
- С Украины опять ничего? - поинтересовался Поссе и, не дожидаясь ответа, обратился к Лесе: - Видите ли, Лариса Петровна? - Будто это произошло по ее вине.
- Может, Лариса Петровна что-то привезла или напишет, пока будет гостить здесь? - бросил кто-то из сотрудников.
- Действительно.
- Нет, товарищи, к сожалению, ничего не могу предложить, - ответила Леся, - а за несколько дней, что буду в городе, также не успею. Прислать - пришлю... на осень.
- Ладно, - согласился Владимир Александрович. - Договариваемся твердо: на девятый номер. Интересно было бы что-то о творчестве галицко-украинских писателей.
- Месяца через два ждите такую статью.
- Вот это по-деловому.
Говорили о растущей популярности "Жизни", цензурные притеснения; Леся видела с тех разговоров, которых чрезвычайных усилий требует от сотрудников каждый выпуск журнала. "Дело здесь настоящее, - констатировала, - надо будет сагитировать еще кого-то из киевлян". Люди понемногу расходились.
- Вам далеко добираться, Лариса Петровна? - подошел к Лесе секретарь.
- Не так, видимо, далеко, как долго. Пока випетляєш теми закоулкам...
- А в чем дело? - поинтересовался Поссе.
- Спрашиваю, далеко домой нашей гости.
- А в гостях она еще и не была. Разве это пребывания - посидеть возле рабочего стола? Сейчас пойдем ко мне, попьем чаю - погостюємо по-настоящему, - сказал Поссе. - Одевайтесь, Лариса Петровна. Прошу, - подал пальто.
Поссе жил здесь же, во дворе, в том небольшом деревянном домике, к которому, ища редакцию, сначала направилась была Леся. Супруга его, довольно молодая женщина, поздоровавшись, поспешила на кухню, а Владимир Александрович снова начал расспрашивать о киевское жизни.
- Есть тут ваши - Кистяківський, Славинский, заходят иногда, предлагают свои опусы. Но, скажу откровенно, не то, что нам нужно. Кстати, вы, видимо, с ними знакомы? Кажется, Славинский, когда мы напечатали первую вашу статью, хвастался, что знает вас.
- Да. Но я волила бы не знаться с ним.
- Вот-вот. Какой-то он странный. Служит при дворе, считает себя социал-демократом. Мы вообще стараемся быть от него подальше.
-И хорошо делаете. Неопределенная он человек. Владимир Александрович достал из книжного шкафа и положил перед Лесей два последние номера "Жизни".
- Советую прочитать в них статьи Владимира Ульянова. Особенно обратите внимание на "Капитализм в сельском хозяйстве". Это последняя его работа. Хорошо было бы перевести ее и выдать на Украине. Вообще же, имейте в виду, Ульянов сильнейший сейчас теоретик марксизма в России.
- Спасибо, я уже слышала об этом человеке, - Леся перелистывала страницы "Жизни", останавливаясь на отдельных местах, - Плохо только, что издательское дело у нас пока не налажено. Лучше - во Львове. Думаем выдавать там "Манифест" и еще несколько.
За частые говорили больше о семейные дела, и Леси,по просьбе его жены, пришлось рассказать о своей родословной, семью. Узнав, что одна из ее сестер здесь, в Петербурге, супруги выразили желание познакомиться с Лилей.
Лариса Петровна поблагодарила за гостеприимство и начала собираться. Было уже поздно, на улице снова начиналась метель. Владимир Александрович с женой провели ее, нашли извозчика и распрощались.
- Приветствуйте Мержинского и Чирикова, - услышала уже в санках Леся и, обернувшись, слегка помахала рукой.
Через час она была в Лили, где ждали ее древние киевские подруги.
...Через несколько беспокойных, проведенных во встречах и разговорах дней Леся отъездила из Петербурга.
      
XV
Именины Ольги Петровны решили праздновать в Зеленой Роще, близ Гадяча. Этот небольшой хуторок манил уютом, широкими лугами и старым дубовой рощей, спускался до самого Псла.
Леся приехала сюда вместе с Михаилом, Шурой и их дочерью Євцею прямо из Тарту. Последние месяцы ей сразу не сиделось - то надолужувала свое лежание в Берлине, это благодаря облегчению, которое дало тамошнее лечения, все время манило ее на новые места, - а побывала и у Сергея Константиновича в Минске, и у брата, и даже в далеком Петербурге.
Воспоминаниями о Петербург жила долго. Часто рассказывала о своих новых друзей из "Жнзнн". Да и как не рассказывать, когда всякий, кто не встретит, интересуется. Такое сейчас Время настало, что каждый живет тревогами и надеждами.
Вот и она, новая приятельница, Кобылянская, что впервые гостит в их семье, не успела отдохнуть с дороги, а уже: "Как вам мандрувалося, что нового бодрствовать в мире?"
- Один только раз проехала нашей Украиной, а столько увидела! - увлеченно рассказывает. - Какая же она большая и красная! Сидишь себе в своем закутке и, кажется, лучшего на свете нет. А поездишь, посмотришь, поговоришь с людьми - и такой мир открывается перед тобой!..
Они сидели над рекой, ослепительно выигрывала под солнцем, и с интересом слушали друг друга.
- Помнится мне ваіп первый лист...
- Которого вам переслал Павлик?
- Эге... "ее писания не дилетантство, а настоящая литература..." Не привыкла я к похвалы, а вы поддержали меня очень. Ибо, признаюсь искренне, те єфремовські и им подобные упреки, что я аристократка, враждебно отношусь к социальном угнетенных и воспеваю буржуазную мораль, - ничего общего с критикой не имеют... Ни я сам, ни мои предки не чурались хотя бы тяжелейшего труда, не одвертались, как некоторые из тех "праведников", ед ниже социальное поставленного, когда этот протягивал руку.
- Именно искренность и сердечность заметила я в вашей "Лореляй". А более поздние писания все глубже убеждают, что идут от сердца. - Леся глянула на Кобылян-скую, на ее тонкие пальцы, что-то, будто сами по себе, по привычке сплетали в венчик ромашки сорваны.
Ольга Юлиановна помогла Леси встать, и обе пошли вдоль реки.
- Та моя отдаленность от большого мира все же, видите ли, дает себя знать, - сказала Кобылянская. - Читаешь все, что попадает под руки. А сама не всегда понимаешь, что к чему. Когда бы не Франко и Павлик, то хоть волком вой. А то, спасибо им, помогают и сове-том, и литературой. Не знаю, как вам, а мне бывает так тяжело без друзей, без новых книг... Так хочется вправятися в украинском языке, а, к сожалению, нет у нас что читать. Ваши "Думы и мечты" я таки получила.
- Кое-что я вам обещаю. Но рядом с нами есть русская литература. И когда бы вам было интересно познакомиться с ней, то я с большим охо гою, в чем могу, послужу.
- Искренне буду вам благодарна, Лесю. Кое-что я уже читала. А Чернышевский произвел на меня поразительное впечатление. Вы, наверное, слышали про наше "Общество русских женщин на Буковине"?
- Да. Михаил Иванович писал. Затея весьма похвальна. Вообще внимание к женщинам, в какой бы форме она не проявлялась, достойна всяческой поддержки.
- Так слушайте же: по идеи нашего общества - то она и родилась именно под влиянием романа "Что делать?" Портняжные мастерские, образование женщин - все то вызывается к одному: привлечь женщину к общественного труда. И знаете, Лесю, посліднім время эта работа снизилась, зато я до конца возраста останусь преданной женской теме - так она привязала к себе.
Тропа поднималась на бугорок, и Леся остановилась передохнуть.
- Благородное сделаете дело, дорогая товаришко Ольга, когда посвятите свой талант, свой труд улучшению горькой женской судьбы. Потому что сколько я не ездила, где не бывала - везде она однаковісінька, что в России, что в Германии, что в Австрии. Болгария, этот замечательный своей природе край, осталась в моей памяти страной женской неволе-Боны поднялись на невысокое узгір'ячко и снова стали.
- Вот такое мое хождение, - сказала Леся. - Надели на меня этот аппарат - и как хочешь. Хоть живи, а хочешь - как хоть... Символично, правда? Точь-в-точь как наша судьба. И умирать не дает, и жить нет сил... А красиво же тута! - Леся обводила жадным взглядом окрестные поля, зеленые луга, словно хотела впитать в себя всю их красоту. Казалось, еще мгновение, еще один порыв - и она взлетит, горлицей устремится более рощами и дубравами.
- А у нас куда красивее! - добавила гостья. - Взойдешь на гору - и вся как есть зеленая Буковина перед тобой. Приезжайте улита. Покажу вам и пастбища, и ели, о которых вы так допытывались у Павлика...
их заметили с веранды и замахали платочком. По узенькой тропинке, что вела от дома к бугорка, побежала навстречу девочка. Леся загукала к ней:
- Євцю! Не беги так, Євцю!.. Или мы вот были когда-то такими, Ольга Юліанівно?
- А определенное, что были! Помню, как заберусь, бывало, в горы, то попошукають отец...
Євця подбежала задихана и пригорнулась к Ларисы Петровны.
- Разве можно так, Євцю? - притворно строго сказала племяннице Леся. - А если бы упала и ушиблась?
- И не упала бы, и не ушиблась, тетя! - щебетала девочка. - А угадайте, кто к нам приехал?
- И кто же? Видимо, кто-то киевский...
- Вот и не угадали! Не угадали! - подпрыгнула от радости Євця. - И взгляните, какого венка мне подарили.
Леся поняла:
- Елена Антоновна?! Правда?
- Угу... А как вы угадали? - допытывалась девочка.
- Потому что тоже была маленькой, такой, как ты... и подарки такие же получала от тетушки Елены. - Они пошли по тропинке, и теперь уже спешила не Євця, а Лариса Петровна. - Я давно уже не видела Елены Антоновны, - объясняла Ольге Юліанівні.
- Это та, что вы мне о ней писали? Что была в Сибири?
- Да. ей теперь не позволяют жить в Киеве, поэтому видимся мы редко.
Навстречу им вышли Михаил, Шура и Елена Антоновна. Леся первой бросилась обнимать и целовать тетю, в ее глазах заблестели слезы.
- Не надо, Лесю, тебе нельзя волноваться, - уговаривала ее, нежа, Елена Антоновна. Она заметно постарела, в волосах появилась седина, но взгляд, как и в юности, был острый, а на лице лежал спокойствие.
Леся познакомила тетю с Кобылянской.
- А где же мать? - спросила Михаила.
- Мама осталась ждать отца и гостей в Гадяче. А тебе, сестричка, письмо. Аж из Петербурга.
- Правда?! Давай же!
Лариса Петровна быстро разорвала конверт, пробежала глазами письмо.
- Ну вот, А вы, Ольга Юліанівно, говорите: к вам ехать. "Жизнь" просит немедленно отправлять статью. А я ее только начала писать... кстати, Ольга Юліанівно, я вам еще не говорила, тема этой статьи знаете какая?
Кобылянская пожала плечами.
- Вы жаловались на несправедливую оценку вашего творчества и творчества других буковинских литераторов. А что вы скажете, когда я выступлю в "Жизни" и расскажу все, как оно есть? Публицист из меня какой-никакой, а все же напишу. И вы мне в этом поможете.
Кобылянской несколько удивило такое внезапное Лесине рішеная.
- А написать действительно стоит. И есть о ком, - добавила Шура.
- Вот-вот, - подхватила Леся. Она еще раз просмотрела письмо, прочитала вслух: "Русским небезынтересно творчество украинских писателей..," Слышите? "Небезынтересно"... Редактор пишет, что Горький - он как раз руководит литературным отделом - одобрительно отнесся к моей темы.
- Договорились: Леся виступае со статьей о малороссийских писателей на Буковине, - резюмировал Михаил. - Ріщенець принято. Айда полдничать, Лесю? Приглашай гостей, сама иди...
В столовой уже давно ждал накрытый стол.
Давненько не собирались так. Прибыли Старицкие и Лысенко, папина и мамина родня, знакомые... З'їха-лись старые и молодые, друзья и те, кого она и не очень хотела бы видеть. Что же? Не ее здесь право распоряжаться, она сама, по сути, гостя...
Жаль, что не приехал Сергей. Что бы это могло значить? Писал же, как будто легче, обещал, а вот нет. Да разве только его не хватало сегодня?! А Тучапеький, Вера Григорьевна, Галя Ковалевская, Гамбарашвілі, Зюма... Разбросала жизненная волна по всем углам. Одни на свободе мучаются, а другие - в тюрьмах.
Есть, правда, и такие, что за лакомый кусок продали и свое достоинство, и свои убеждения...
Звучали тосты, звенел хрусталь, а Лесю, как и всегда, осаждали мысли. Даже когда смеялись с какого остроумия - в глазах неизменно стояла зажура. Смотрела на мать, что опьянела от счастья, любезно всем улыбалась" на отцовскую седину" на тетушку Елену и младших Старицких" а в воображении почему зринало детство, колодяжанські зеленые луга и тот свежий, росяний утро в Нечімному... Посмотрела на Михаила. Тот ли это мечтательный мальчик, который срывал тогда на озере белые лилии?.. Таки он. Хоть постарел, бороду которую он имеет, дочь уже гладит по русой головке, а он: те же глаза, тот же взгляд. Только голос погрубішав. Как бы то сейчас получилось у него: "Лесью-у..."?
Улыбнулась, и Михаил заметил, нагнулся. Сказать? Нет, сейчас не время... Зачем навевать на него грусть? Пусть шутит, поет... Достаточно в него тех болей и жалоб. И ли и нужны ли они тут? Не так уж часто собираются, чтобы и в такие дни печалиться. Пусть хоть родители порадуются детьми и внуками. А она... Вот уже и под тридцать берется...
...Кто-то бросил из гостей: "не пора нам и честь знать?" Старицкий поддакнул: "Да, да?" - и первый поднялся из-за стола. И как Ольга Петровна не просила отведать того и сего ("ибо зачем же оно пеклось и варилось"), все встали, поблагодарили хозяев.
- А все это ты, Михаил Верстовичу, - упрекала Ольга Петровна Старицкому. - Гости бы еще посидели, съели чего-нибудь...
- Эва! Ты, Ольга, не горюй. Вот мы перекурим и поболтаем - тогда еще можно. Гляди, чтобы было чем угощать. Потому что мы знаешь какие!.. Вон как! - Михаил Петрович лихо подкрутил усы, подмигнул Лысенко. - Я же так, Николай? Рай его отца!
- Так, да не совсем, - бросил Ефремов. Сказано было многозначительно, как-то с вызовом. На устах Михаила Петровича погасла улыбка.
- Кое-кто изменяет нашей украинофильской хоругви, - вел дальше Ефремов, - печатается в кацапщині... и даже, - он бросил взгляд на Лесю, что стояла рядом с женщинами, - даже за наукой туда ездит. - Он был пьян, щеки его пашіли.
- Зачем об этом сейчас? - попытался остановить его Старицкий.
- А я, чтобы вы, Михаил, знали, никогда не стыжусь случаю воспитывать нашу молодежь. Ибо кто же за нас это будет делать?
- Поздно уже, сударь, - подошла, оставив женское общество, Леся. - Может, вон те, - она показала на детей, играющих во дворе, - вас кое-и послушают, а относительно меня - то поздно. Зря силкуєтесь.
Ефремов покраснел еще сильнее.
- Ну, когда уже вы, Лариса Петровна, зашумели, то ждите громов.
- На мою голову уже столько их падало, что даже молнии не бывает страшно.
С веранды донеслась мелодия вальса. Шура и Людмила Старицкая закружились в танце. За ними последовало еще несколько пар.
Старицкий, Леся и Ефремов отступили в сторону.
- Как-как, Леся, - немного изменил тон Ефремов, - а вам, дочери таких степенных родителей, племянницы и ученицы Драгоманова, не пристало становиться под чужие знамена. Вы должны защищать чееть старой хоругви, а не зрікатись ее.
- А мы думаем, - опередил сестру Михаил, сам подошел и сразу понял, о чем речь, - лучше сделать новую хоругвь, чем латать старую и ради того латание рисковать собственной честью.
- Вот так?! Пусть хуже - лишь другое?
Старицкий, видя, что спор разгорается, попытался урезонить ее, но никто не поддержал. Хозяева где хозяйничали на кухне и во дворе, Елена Антоновна о чем-то рассказывала Кобылянской, а младшие кружились в танце...
- Нет, - вел дальше Ефремов, - вы, Лариса Петровна, таки далеко достигли. Не знаю только, за чем смотрела ваша матушка, Ольга Петровна, что допустила такое, а я... - он безнадежно махнул рукой и исчез.
- Так будет лучше, - сказал вслед ему Михаил. Подступили Елена Антоновна с Кобилянской, Николай Витальевич.
- Чем это вы так допекли старом, жалуется Ольге Петровне? - спросил Лысенко.
- Не сошлись характерами, - отделалась шуткой Леся.
- То бишь, взглядами на хоругвь, - добавил Михаил.
- Здесь, Коля, пока ты играл, целая баталия разгорелась.
Ольга Петровна, что именно зашла в гостиной, не дала Старицкому прикончить рассказы. Бросив не удовлетворен взгляд на Лесю и на Михаила, Косачева пригласила гостей на веранду, где все было готово к чаепитию.
Леся побыла немного и, почувствовав усталость, извинилась, отправилась к своей комнаты. Ольгу Юліанівну попросила прийти сразу же, как только насидиться и нагостюється.
В комнате, которая была ему и кабинетом, и спальней, на Лесю ждали новые журналы, книги. Они лежали немые, с раскрытыми страницами, словно приглашали углубиться в них. "Народ", "Жизнь", несколько Франковых рассказов, которые перевела для "Донской речи", Гауптманові "Ткачи"... "Ткачей" заказали ей перевести для кружков социал-демократов. А на очереди-"Кто с чего живет" Дікштейна... А там обещали переслать и "Манифест". Его непременно надо издать на украинском языке - пусть учатся пролетарии бороться и побеждать, жить по-человечески. Поступает-ибо новый, большой день. Уже загорелись зарницы, а за ними, глядишь, и солнце взойдет - большое, лучистое солнце правды и свободы, счастья и радости. Расступится перед ним извечная тьма, от силы его темницы рухнут, и освобожденный от пут народ выйдет на площади и улицы, чтобы вместе, одной семьей, идти навстречу своему будущему"
...Внесли и зажгли лампу, и Леся, сбросив праздничный наряд, приступила к работе. Была на вершине своих заветных дум, достигала мечтой того далекого светлого дня, когда на обновленной земле врага не будет, супостата, а будут Люди, среди которых неугасимо гореть огонек и ее - пусть слабого, зато страстного и искреннего сердца.
      
ОДЕРЖИМАЯ
      
КНИГА ВТОРАЯ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
;
; Только - жизнь за жизнь.
; Леся Украинка
;
В Минске одинокий умирал Мержинский. Для Ларисы Петровны эта весть не была неожиданной. Несколько месяцев назад Сергей Константинович жаловался ей на здоровье, потом писал, что стало еще хуже. Да и сама она видела, когда в последний раз встречались, - больной тает, как свеча...
Письмо от Еліасберга получили после обеда. Леся пробежала взглядом списаны небрежным почерком врача страницы, потом перечитала внимательнее и бессильно опустилась в кресло.
- Что с тобой? - зашла и, заметив, как дочь побледнела, забила тревогу мать. - Тебе плохо? Лариса подала ей письмо.
- Сергей при смерти, - с трудом произнесла чужим голосом.
Ольга Петровна быстро просмотрела письмо.
- Этого следовало ожидать. Я тебе еще весной говорила. Да и раньше, в Гадяче.
Дочь бросила на нее настороженный взгляд, в котором Ольга Петровна почувствовала укор. "Я, пожалуй, слишком холодно восприняла это известие", - подумала. Чтобы как-то развеять неприятный холодок, что подул между ними, то посоветовала, то спросила:
- Может, пусть Лиля по дороге заедет?
Лариса Петровна отрицательно помотала головой.
- Мое дело, мне и печься ним.
- Ты хоть понимаешь, что говоришь? Сама едва встала на ноги.
- И что, других можно забыть? - Леся встала. Минутное оцепенение, что было охватило ее, уже прошло. - Нет, собственное благополучие для меня ничего не стоит, когда друг в беде.
Ольга Петровна одійшла к окну. В доччиній ответа она почувствовала рішимість и ту постоянную готовность к самопожертвованию, что так откровенно проявлялась в Лесиних отношениях с Мержинским. Она не одобряла этого.
Тишина затягивалась. Ольга Петровна снова взялась за письмо. Несколько минут читала безмолвно, а потом вслух:
- "...опять стал лихорадить (имя она пропустила умышленно - с определенного времени не могла спокойно его произносить)... потерял аппетит и значительно ослабел... Хотя в легких нет еще угрожающих изменений, но при зтой проклятой болезни нельзя полататься на объективные данные: бывает скоротечная чахотка." - Время от времени она поглядывала на дочь" следя за выражением ее лица и, не заметив каких-либо изменений (только казалось закам'янілим), читала дальше: - Больной тает, как свеча... Вдобавок, он еще охрип..."
Леся слушала, держась за угол стола. Глаза ее были полузакрытые.
- Подумай, Лесю: кому нужна такая жертва? Поедешь, намучишся, змарнуєш здоровья... Дочь обернулась.
- Может, и так. Я об этом совсем не думаю. Ты же знаешь, я люблю приносить именно такие бескорыстные жертвы.
Она принялась складывать бумаги.
- А о нас - обо мне, об отце - вы когда-нибудь вздумаете? - Ольге Петровне, виднот лопнуло терпение. - Мы что же, хуже вам желаем?
Лариса подошла к матери.
- Зачем ты причиняешь сама себе жалости? Или мы уже действительно такие неблагодарные? - их взгляды стрілись, и Леся не выдержала, пригорнулась к матери. - Прости меня, дорогая, я иначе не могу.. Я должен ехать. Его надо спасать.
- Что же даст ему твое присутствие? - уже мягче сказала Ольга Петровна. - Разве не ясно, что это уже конец?
- Но ведь врач пишет о возможном улучшении. Вот послушай, ты, видно, не дочитала. - Леся схватила письмо, отыскала нужное место: - "...Может бьіть, и действительно ему станет лучше, когда установится зима". Слышишь?
- Я уверена, что он сам в это не верит.
- И все-таки я поеду.
- Что же, силой тебя не удержишь. Вот только с деньгами сейчас туго.
- Мне к этому не привыкать. Лучше собери меня в дорогу.
- Даже отца не дождешься?
Леся промолчала, ей самой хотелось посоветоваться с отцом, и когда-то он вернется с того Колодяжного?
- Расскажешь ему, мамочка, он поймет. И не думайте, ничего со мной не случится. - Ею все больше овладевал беспокойство. Сначала она старательно укладывала вещи в чемодан, а потом хапцем начала сбрасывать туда белье, книги, журналы. Рахитом остановилась: - Чуть не забыла! Как только Брокгауз пришлет литературу, немедленно направьте мне... Пожалуй, на адрес Мержинского... А Лиля, как приедет, пусть сходит к Бердяева, попросит для меня что-то к теме "Народничество в Германии".
- Собираешься там работать?
- Буду должен. Ты же знаешь - я задолжала "Жизни" статью о новейшую социальную драму.
- Гляди, надірвеш себя.
- Не бойся. - Лариса Петровна оглянулась по комнате. - Вроде все.
- Возьми же есть хоть что-нибудь. Такой мир, а ты с пустыми руками. Зачем же его все потом покупать? - Мать поспешила на кухню, и там сразу засуетились, застукали дверью.
Вскоре к дому № 97, на Мариинско-Благовещенской, подлетели новенькие пароконные глабці. Извозчик учтиво поздоровался к женщинам, которые уже ждали его, младшей, хромала и казалась чрезвычайно чем-то поражена, помог сесть, и санки снова двинулись по заснеженному бруком.
Не доезжая Галицкого базара, они круто повернули налево и ранним сумраке помчались к вокзалу.
Лариса Петровна прибыла в Минск вечером. Погода стояла на удивление теплая. Капало с крыш, словно весной. Обрадованные внезапной оттепели воробьи стаями порхали между людьми, вызывающе хватая из-под ног то семя, то крышку хлеба; некоторые, очевидно, те, что наелись, нехотя плескались в лужах, брижили и так неспокойную от ветра муть.
До квартиры, где жил Мержинский, досталась не быстро. Это была почти окраина города, с плохим, грязьким подъездом. Дом принадлежал тетям Сергея Константиновича. Его, уже тяжело больного, перевез сюда отец.
Возле калитки Лариса Петровна встретила Еліасберга. Врач возвращался от больного.
- Как он там, Борис Михайлович? - спросила с тревогой, едва поздоровавшись. - Ему не лучше?
- Боюсь, что нет. Болезнь осложняется.
- А перспектива... надеяться на что-то можно? Елиасберг развел руками.
- У вас такой усталый вид, Лариса Петровна, - сказал вместо ответа. - Пойдемте, я вам помогу. - Он взял чемоданчик, отступил, пропуская Косачівну во двор.
Пасмурный зимний день догорал. В комнате, где лежал Мержинский, ткались жидкие вечорові сумерки, но больной не зажигал света. Так, в півтемряві, ему было легче. Свет напоминало о жизни, а он вот уже полгода отгорожен от него четырьмя стенами, полгода не оставляет кровати, не знает ни дня ни ночи. Его существованием есть теперь муки. Жизнь и тлеет в нем, видимо, для того, чтобы наносить еще больших страданий.
Два часа назад ввели морфий, боли как будто притихли, и Сергей Константинович дремал. Он пытался заснуть, но сон ушел от него, видно, навсегда, оставив как воспоминание непрочное забытье. Оно тоже продолжалось недолго. Сухой надсадный кашель, подкравшись врасплох, подбросил Мержинского и начал им трясти, как лихорадка. Сергей хотел расстегнуть рубашку, чтобы легче дышать, но пальцы дрожали, не слушались, и он рванул воротник, обнажив липкие от неги впалую грудь. И это мало помогло.
Он лежал без сознания, разбит. Возле кровати валялись подушка и одеяло, один конец простыни свисал до пола.
- Недавно был приступ, - пояснил Елиасберг. Не раздеваясь, едва сдерживая себя, чтобы не броситься к Сергею, Лариса приблизилась к кровати. Ступила шаг и ужаснулась: перед ней лежал не человек, не тот неугомонный, жизнерадостный Сергей Константинович, которого она знала раньше, а, скорее, тень его. "Леле моя? - чуть не вскрикнула. - Что от него осталось?" Видела Мержинского несколько месяцев назад, но сейчас он был неузнаваем: еще больше высох, пожелтел, обострились скулы. Запавшие глаза прикрывали зчорнілі, видимо от бессонницы, веки.
Грохнул задет Еліасбергом стул, и больной пошевелился, потрескавшимися губами прошептал:
- Пи-и-ты-ы...
Врач подвел ему голову, поднес ко рту стакан с водой. Прежде чем Мержинский розціпив зубы, несколько капель скатились на шею. Леся видела, как они дрожали, остановившись в углублениях ключицы.
В конце концов больной сверкнул глазами. Мгновение он непонимающе смотрел перед собой, потом снова сомкнул веки.
- Здравствуйте, Сергей, - обдала его шепотом. - Это я, Лариса.
Мержинский напряг слух... В комнате будто кто-то есть? Он открыл глаза. Словно в тумане блестели перед ним глаза. Но что это - слезы? Или, может, то заре отбились? Кто на него так пристально смотрит?.. Сергей Константинович провел рукой, словно смахивая с лица паутину, - звезды не гасли, наоборот, сделались яснее, ближе, и ему захотелось дотянуться до них. Однако сил не хватило, руки обессилено упали на грудь.
- Лежите, Сергей, - вновь тот же голос. Но теперь Мержинский познал его. То был ее голос, Ларисин.
- Приехали... - выдавил одним дыханием. - Спасибо...
Она держала его желтую, будто виліплену из воска, руку и дрожала от боли, что обжигал ей душу и мозг.
- Приехала.
- Это уже я гын... - кашель не дал ему закончить.
- Что вы, дружище? - искренне удивилась Леся. - Мы еще с вами поедем... Вот потеплеет, и гайнемо куда-то на юг. - А самой хотелось крикнуть, чтобы небо услышало, крикнуть, чтобы молнии ударили, разогнали эти зловорожії облака.
- Знаешь, Сергей, - отозвался Елиасберг, - я все же думаю, что осложнения у тебя временное, результат, главным образом, погоды,
Что-то вроде улыбки болезненно скорчило Мержинскому губы. Ему стало приятно: значит, не только он сам, но и другие верят в его выздоровление.
- Скорее бы поправиться, - сказал Леси. - Потому что так будет... слишком... хлопот в дороге.
"Боже мой! Он поверил!.. Он не понимал, что его уже ни в какую санатория не примут".
А больной, жадно ловя каждое движение Лесиних глаз, рук, говорил безгучним, как шелест, голосом:
- Надо только... спросить. Вы, Лариса Петровна... - кашель снова прервал его речь.
- Говори спокойно, Сергей, - вмешался врач и обратился к гостье: -Он сейчас волнуется, лучше бы позже.
- Нет, нет, - возразил Мержинский, - я сейчас... Напишите, Лесю... напишите в Швейцарию... до того... как его?..
- К Борецкого? - подсказала Лариса Петровна.
- Вот-вот...
Он вдруг замолчал, глаза его закатились. Нет, это были не те чистые, с ясным взглядом и зажурою глаза, в которые она так любила смотреть и так редко смотрела. Леся мигом отвела Сергіеву руку, с ужасом взглянула на врача.
- Не бойтесь: обычная истома, - успокоил Елиасберг. - В последнее время бывает часто... - Он взял руку больного, послушал пульс. - Делать ничего не надо. Можно натереть виски нашатырным спиртом, но это его уже не спасет - страшное бессилие.
Борис Михайлович зажег лампу, висевшую на стене, распахнул форточку. Леся только теперь почувствовала, которое здесь тяжелый воздух.
- Да вы раздевайтесь, - предложил врач. Он помог Ларисе Петровне снять пальто и повесил его на колышке у дверей.
В комнату вошел пожилой мужчина. Лариса сразу узнала в нем старого Мержинскому. Та же высокая, чуть сгорбленная фигура, та же походка.
- К вам гости, Константин Васильевич, - отрекомендовал Елиасберг. - Прошу знакомиться: госпожа Лариса Косач.
- Мержинский, - сухо ответил мужчина, на ходу ткнув Ларисе руку. - Что с Сергеем?
- Обомлел... Не трогайте его, пожалуйста, он сам очнется.
- А я в аптеку ходил, - будто оправдываясь, сказал Константин Васильевич. - Тяжело одному.
- Теперь будем вдвоем, - сказала Леся.
- Вы разве... не проездом? Сергей писал, что вы одвіду-вали его осенью, как ехали из Петербурга.
- Нет, не проездом.
Константин Васильевич не обнаружил ни одобрения, ни осуждения. Сидел, устало свесив голову.
- Я должен идти, - нарушил молчание доктор. - Загляну завтра. А где вы думаете остановиться, Лариса Петровна? Здесь или, может...
Только теперь Леся вспомнила о ночлеге.
- Чего же, можно и здесь, - зласкавів старый.
- Спасибо. Однако, думаю, мне будет удобнее снять комнату где-то поблизости.
- Как знаете.
В тот же вечер Лариса Петровна поселилась в соседнем - через двор - дом на Михайловской улице.
      
II
Рисуя дочери вероятные и невероятные беды, которые, по ее мнению, непременно произойдут после, а то и во время пребывания в Минске, Ольга Петровна рассчитывала, что Леся, убедившись в обреченности Мержинского, вернется домой. Она, то забывая, или из каких других соображений, не извещала Ларисе последних киевских новостей - происходила главным образом мелкими советами.
Конечно, ей, матери, было трудно. Семья немаленькая, требует внимания. Каждого надо обеспечить. А Колодяжное, это, по сути, единственный источник их доходов, из года в год хиріло.
И каких бы там усилий не стоило Косачам поддержания хоть видимости благополучия, их семья не была последней, считалась образцом учтивости и гостеприимства, очагом, к которому тянулись все, кому дороги были национальные традиции. Петр Антонович, а слишком Ольга Петровна этом знали и не без гордости подчеркивали свою исключительную любовь ко всему украинскому. Собственно, таких семей-островков среди малого и крупного дворянства в Киеве было несколько. К ним принадлежали также Лысенко и Старицкие. Они всячески поддерживали и оберегали древние народные обычаи, чем нередко вызывали нарекания, а то и прямые угрозы новоиспеченной мещанской знати. Петру Антоновичу до сих пор не забыли его бывшего свободомыслия, до сих пор гоняли его по перифе-ріях, хоть это, откровенно говоря, не очень-то огорчало старого. Он давно уже примирился со своей суровой судьбой, не сетовал на нее и не просил чего-то. Иногда, правда, спогадувалися, бередили душу студенческие лета^, но ненадолго. Упоминания таяли, как непрочный мартовский снежок. Косач понимал, что лучшие его годы давным-давно одгриміли. Оставалось одно - смириться, а Ольга Петровна никак не могла с этим согласиться. Она спорит, над всем ставит собственный контроль. Вот хотя бы эта история с Лесей. Как на его, родительское, понимание, то чем Сергей Константинович не пара Леси? Больной? И разве же это гандж? Здесь другое: Мержинский социал-демократ, неблагонадежный, с ним вряд ли найдешь истинное семейное счастье... А оно же и Леся идет теми тропами. И как бы кто не старался сбить ее - пустая затея. Да и зачем вмешиваться в их дела? Кроме помехи, то ничего не даст.
Этих своих возражений Косач, однако, не выражал. Его частое отсутствие в семье не давала ему морального права переиначивать наставления и советы жены. В семье так уж повелось, что занималась детьми больше Ольга Петровна. Можно себе представить, сколько это отнимало у нее и сил, и времени! Как не является - шесть, четыре дочери! И когда о меньших, Оксану и Дору, еще можно было как-то помолчать, то Лілине будущее становилось на порядок дня.
Лиля собиралась замуж. Обучение в Петербурге на Высших женских медицинских курсах заканчивалось, и девушка серьезно задумывалась над своей будучністю. Еще в Киеве она подружилась со студентом университета Михаилом Кривинюком и все эти годы, особенно с тех пор, как Михаила за участие в беспорядках были высланы в Астраханского края, жила мыслями о нем. Недавно Кривинюк вернулся. Неволя сделала его еще более чувствительным к людям. Михаил стал другом, если не сказать любимцем Косачей. Бескорыстный, всегда готов помочь, он быстро завоевал симпатии не только Косачівен, но и самой Ольги Петровны. Но и здесь не обошлось без колебаний. Одобряя Лілин выбор в целом, мать не забывала, что Кривинюк - человек с незаконченным образованием, без надежного специальности, еще и по политическим. А на таких теперь смотрят косо, службу для них подыскать не так и легко. "Ему бы самому еще поучиться где-нибудь за границей", - отмечала Ольга Петровна в своих письмах к младшей.
Сбитая с собственной мысли, Лиля начала слишком над этим размышлять, всячески избегать решающего разговора. Кривинюк расценивал это по-своему. Ему казалось, что Лиля охладела к нему, что несколько лет разлуки убили ее прежние чувства, оставив, возможно, одну только жалость.
Косачівну