Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > В > Олейник Николай > Леся - электронный текст

Леся - Олейник Николай

(вы находитесь на 10 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15


лося прекрасным обвинительным документом, направленным, как бумеранг, против его создателей. Сообщение читали с возмущением, каждый расценивал его как проявление слабости царизма.
В ответ на расправу с киевлянами поднялось студенчество Петербурга, Москвы, Одессы, Львова... Оно требовало отмены позорных "Временных правил". В ряде случаев до студентов начали присоединяться рабочие.
Волнения грозили перерасти во всенародный протест.
Правительство принимало срочные меры.
Социал-демократы сплачивали массы, призывали их к открытой борьбе против самодержавия...
Несмотря на постоянную занятость больным и усталость, которую эти хлопоты вызвали, Лариса Петровна все же работала - беда бедой, а работа работой. "Жизнь" ждала от нее новых обзоров, и она не могла не считаться с такой привязанностью. К тому же положение, в котором оказалась, требовало хоть небольших, и собственных средств. Журнал эти средства давал.
Вслед за "Новейшей социальной драмой", законченной здесь же, в Минске, и відісланою редакции в начале января ("Одержимая" - как стон, как крик, - вырвалась за одну ночь), Леся приступила к разведке о народовський направление в немецкой литературе. Надо было обобщить все то лучшее, чего достигли прогрессивные немецкие писатели. С их произведениями она ознакомилась еще в прошлом году, во время пребывания в клинике Бергмана, а Гауптмана, величайшего из них, знала и раньше. Его "Ткачи", так высоко оценены Иваном Франко, были событием действительно исключительной. Не герой-одиночка, избранник, а народ, с его муками и надеждами, - вот кто стал в центре этой и некоторых других драм Гергарта Гауптмана. И не только его. Массовая рабочая организация привлекает творческую внимание Б'єрнстьєрна, о бедной жизни простолюдинов повествует в своих новеллах Людвиг Якубовский. В отличие от писаний буржуазных художников, лейтмотивом литературы, рождалась, становится решительная борьба против эксплуатации и эксплуатации, а ее главным героем - пролетариат, масса.
Все это надо было обосновать и показать как образец служения художника и искусства народу, противопоставить всем этим проповедникам и их проповедям "штуки для штуки", примирителям и примиренцям. Лариса Петровна перечитывала привезенные с собой и присланные позднее книжки, просматривала журналы, делала выписки. Была у нее и другая работа.
...Еще в прошлом году весной, когда приезжал Сергей Константинович, киевские товарищи, видимо, не без его рекомендации, поручили ей организовать издание ряда социал-демократических, главным образом нелегальных брошюр. Она выполнила поручение. Привлекла к этой работе Читадзе и еще кое-кого из ближайших друзей. Лично перевела "Ткачей". Произведение сдали в набор, но во время налета полиции типография уничтожила рукопись, и теперь надо было начинать заново. Пьесу ждали. И кто знает, когда пришлось бы за нее взяться, чтобы не подтолкнули события.
Как-то вечером зашел Чириков. Евгений Николаевич привез массу поздравлений, среди них и от Поссе и других сотрудников " Жизни ".
- А это вам авторский, - подал экземпляр журнала. - Еле вытолкали. Цензура так было навалилась - совсем хотела запретить, и Владимир Александрович отвоевал. Правда, несколько статей таки сняли.
Леся бегом просмотрела журнал.
- Книжка словно ничего.
- Даже добра, - поправил Чириков. - Одна ваша статья чего стоит. А предыдущий номер с "Новыми перспективами и старыми тенями"! - восхищался дальше. - Нет, коллега, вы публицист, настоящий! Я на вашем месте не оставлял бы этого так необходимого теперь жанра.
- Что, не то же самое... я вам... говорил? - оживился Мержинский.
- Хватит вам, - безразлично махнула рукой Леся. Сергей Константинович то хотел засмеяться, задохнулся - вдруг начал хватать ртом воздух. Леся одноруч подвела его вместе с подушкой, подержала, пока приступ прошел, и дала выпить молока.
- Эге! Чуть не забыл, - вспомнил Евгений Николаевич. - Еще одно признание вашего авторитета. И знаете кем? Горьким, Алексеем Максимовичем.
- Да? - насторожилась Леся.
- Так-так! Поссе получил от него письмо, где Алексей Максимович пишет: "Чертовски нравятся мне обзоры Леси Украинки". Советует чаще вас привлекать к работе не только с обзорами, но и с беллетристикой... Так что имейте в виду.
- Правильно, - зашептал Сергей Константинович. - Только... сейчас... Лариса лишена возможности...... мой грех.
- Ну вот! - остановился возле него Чириков. - Зачем ты так? Никто тебя ни в каких грехах не обвиняет. Лариса Петровна сделала, как сделал бы каждый из настоящих друзей.
Разговор мог вызвать новое обострение, и Чириков, взглянув на Лесю, начал собираться.
- Идите и вы... Лариса, - сокрушенно молвил Сергей Константинович. - Сейчас... отец... зайдет. Евгений, проведи Ларису Петровну домой, - попросил.
На улице, прощаясь, Чирикрв сказал:
- Я не хотел говорить при Сергее: завтра вечером, как будете свободны, приходите на стакан чая.
"Стакан чая" - было, конечно, сказано условно. Смущала обстановка, которая сложилась в империи, события последнего времени, борьба партий.
- "Надо готовить людей, посвящающих революции не только свободные вечера, а всю свою жизнь, надо готовить организацию..." - Чириков перестал читать, пригласил Ларису Петровну сесть. - Мы уже думали, вы не придете, и начали. - В руках у него была газета. Тонкий, со многими складками, бывалый, видно, не в одних руках, бумага мягко шарудів даже при слабом дыхании. -"При крепкой, организованной партии - снова зазву чав тихий голос чтеца, - восстание в отдельной местности может разрастись в победоносную революцию..."
Лариса Петровна заглянула через стол: "Искра". А ниже, меньшими буквами: "Российская соціалть-демократическая рабочая партия".
- "Перед нами стоит во всей своей мощи вражеская крепость, откуда засыпают нас тучи ядер и пуль, уносящие лучших борцов. Мы должны взять эту крепость, и мы возьмем ее, если все силы пролетариата, который пробуждается, соединим с усилиями русских революционеров в одну партию, к которой потянется все, что е в России живого и честного... - Чтец сделал паузу и закончил: - И только тогда исполнится великое пророчество русского рабочего-революционера Петра Алексеева: "Подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!"
Чириков выпрямился, закрываясь ладонью от света, что падал ему прямо в глаза.
Лариса Петровна пододвинула к себе газету, что осталась лежать на столе. "Насущные задачи нашего движения", - прочитала на первой странице и начала просматривать передовицу.
- Итак, мы не должны чуждаться экономистов? - послышался голос.
- Смотря в чем, - поправил другой.
- Лозунг "Организуйтесь!" является и нашим, социал-демократическим лозунгом. - Чириков оттянул лампу набок. - Но экономисты подразумевают общества взаимопомощи, стачечные кассы и тому подобное - только не политическую партию, цель которой - борьба против самодержавия, против капиталистического мира вообще.
Маленький, в золотом пенсне мужчина, что сидел рядом Леси, недовольно заерзал.
- Не весьма абстрактно? - бросил. - Самодержавие... капитализм... Присутствующие зашумели.
- Рабочему нужны материальные блага, - вел дальше соседа. - Они определяют сознание. И, например, мне совершенно безразлично, кто создаст те блага - экономисты или так называемые социал-демократы. - Мужчина отпустил галстук, что, пожалуй, стягивала ему шею. - Нельзя ли обойтись без так называемой революционной политики, которая только портит людей?
"Так называемой..." Знакомая фраза. Где ее слышала, от кого? Сосед вытащил носовой платок, начал вытираться. На Ларису Петровну пахнуло острым запахом медикаментов. "Да это же фармацевт! - обрадовалась неожиданной разгадке. "Ваш так называемый рецепт, - вспомнилось, как она впервые пришла в аптеку с нестандартным Еліасбер-говим бумажкой, - мы могли бы не принять..." Он, он. Ну, что же, сударь, берегитесь. Разожгли вы меня своей так называемой теорией. Спор будет горячей. В войне духа нельзя допускать ни ласки, ни милосер дя, ни скидки на личные взаимоотношения".
Лариса Петровна попросила разрешения высказаться.
- Как же все-таки на самом деле: политика портит людей или, наоборот, люди портят политику? Скажите мне, сударь, - наклонилась к соседу, - как бы вы расценили такой факт: вы работаете, с вами трудится ваш коллега. Добрый, вежливый, даже гостеприимный. Проходит год, два, три. За это время происходят изменения: ваш коллега становится предпринимателем. Делает он - вы это видите - меньше, а жизнь его куда лучше. У вас семья, вам трудно. Вы просите своего патрона увеличить долю прибыли, а в ответ получаете, извините, не долю, а кукиш. Что бы вы на это сказали? И кто, по-вашему, испортил здесь отношения, то есть в данном случае - политику?
- Я не имею в виду отдельных лиц, - возразил фармацевт.
- Почему же? Зря! Именно из них состоит общество. И то, что возникает между двумя людьми, может произойти между многими, между определенными социальными группами. А чтобы подтвердить это, обратимся к жизни. Разве отношения между рабочими и капиталистами не то же самое? По какому праву эта количественно незначительная каста присваивает себе "и труд, и собственность" миллионов? По какому, скажите, праву обкрадывает их, тысячами гноит на каторге, в казематах? По любви, что ли, к ближнему? И что же в таком случае остается делать народу? Просить милостыню? Дайте, мол, мне больше, потому что у меня дети голодные? Пощадите, господа-капиталисты?
Нет! Пора положить конец этому беспределу! Труженик - вот кто единственный и полноправный хозяин на земле. Потому что он - творец, потому что все, что вокруг нас, - творение его энергии, его неутомимых рук.
- Правильно!
Шепот, в котором она угадала одобрения, шелеснув между присутствующими.
От нее ждали - это она видела по сосредоточенных лица - продолжение.
- Как это сделать? - повторила их немой вопрос. - Только не методами господ экономистов и им подобных. Только путем революционной борьбы. - Леся отпила немного из стакана, которую подсунул ей Чириков. - Для этого рабочим и крестьянам надо объединиться между собой. Повсеместно закладываются сейчас такие объединения и общества. Есть они и у нас - в Киеве, Минске и других городах.
- Эге! А как же им общались? - выскочил моложавый мужчина, что сидел на углу стола напротив. - Я, например, здешний, минский, а вы - из Киева. Не ездить же нам туда-сюда, а ездить, то кто за нас хлеб зарабатывать?
- Вот-вот! - поддакнул другой.
- Богачи как-то общаются, чтобы душить пролетариев? Пусть же и пролетарии найдут выход. - Она вспомнила только что прочитанное в газете. - А выход этот, товарищи, есть. Он в партии. В крепкой, хорошо зорганізованій робітницькій партии, которая имела бы свой центр, свои средства, прессу. Попытку создать такой центр мы уже имели несколько лет назад здесь же, в Минске. Съезд наших товарищей, как сказано в этом издании, - Леся подняла "Искру", - правильно поставил задачу. И мы должны решительно взяться за осуществление его.
- У богачей деньги, - вздохнул белорус. - 3 ими царь. А в царя полиция, войско.
- Есть такая поговорка: "Волков бояться - в лес не ходить". Войско, которым правительство пытается запугать массы, - это те же рабочие, крестьяне, оторванные от своего дела и одетые в солдатские шинели. Социал-демократы должны помочь им уяснить цель революционного прогресса, и тогда войско пойдет за ними. Винтовки и пушки сами не стреляют. Для этого нужны люди. Когда же они, эти люди, откажутся стрелять в бастующих или, еще лучше, вернут оружие против общего врага - тогда уже ничего не сделают ни царь, ни герой. Всю эту работу и должна осуществить партия.
- Одна для всех? - скептически глянул из-под пенсне фармацевт. - Чтобы россиянин, украинец с поляком или евреем? Мистика!
Ларисе Петровне стало плохо. На мгновение она словно потеряла сознание, но это длилось лишь мгновение ("Я сегодня почти не ела", - вскинулась мнение), в следующую минуту она уже овладела собой и сказала:
- Перед лицом смертельной опасности люди осознают свое единство и свою силу и подадут друг другу руки. И тогда придет великое освобождение. Это время грянет! Тем-то для каждого должно быть священным лозунг:
"Рабочие всех стран, соединяйтесь! Объединяйтесь, как свободный свободный, равный с равным! " - Она сделала паузу и заметила: - Чья правда, будет и сила.
Возбужденные ее словам, присутствующие зашумели, підводились. Некоторые, дойдя до порога, закурил, и горьковатый, едкий дымок вскоре повис под потолком.
- Вы устали? - спросил Чириков. - Валя, - обратился к жене, - налей Ларисе Петровне стакан чая. И покрепче! - Он шире распахнул форточку. Свежий поток воздуха приятно остудил лицо.
Подали чай с лимоном. Косачівна отхлебнула ложечку-другую, а потом выпила весь сразу. В голове прояснилось, стало легче.
...Сидели, снова читали, гуторили. Оказывается, есть уже и центр российских социал-демократов. Только не здесь - за рубежом. Владимир Ульянов (Ильин), Плеханов, Мартов, Засулич. Это же, кажется, о них рассказывали когда-то во Львове Франко и Павлик? Так-так... А статью Ильина "Капитализм в сельском хозяйстве" даже читала. В прошлом году, как была в Петербурге... Да, в том номере "Жизни", где ее переводы Стефаникових рассказов.
Слушала, а мыслями витала в Киеве, где друзья, где ждут ее пылкого слова. "А я за "Ткачей" еще и не приступала", - упрекнула сама себе.
...Домой добралась поздно. Зашла во двор Нарей-ка, прислушалась: как там в доме, тихо, спокойно? - а уже потом к себе. Вытащила из-под кровати большой тяжелый чемодан, добыла - аж со дна, из-под вещей - небольшую тоненькую книжечку, сверху на переплете которой чужими буквами было вытеснено - Dіе Wеbеr".
      
VIII
Больной очнулся только вечером, да и то ненадолго. Из обрывков фраз и слов, которые он через силу выдавил, Леся поняла, что ночью между отцом и сыном состоялся неприятный разговор или спор. Теперь ей стала понятна та утренняя Сергиева отвращение к старому. Очевидно, пользуясь временным отступлением болезни, Константин Васильевич решил снова поговорить с сыном. О чем именно - она знала. Как-то Мержинский проговорился: родня не может простить его революционных убеждений. Себя потерял и нас, мол, загубил... Даже ее обвинили. За то, видите ли, что не отговаривала его, но и сама оказалась такой же... в конце концов, для нее это было ясно еще осенью, когда впервые приезжала сюда. С тех-таки намеков и косых взглядов тетушек. Ну, и беда с ними! Если бы только его, Сергея, не раздражали...
И вот - весь день нападение за нападением... Как не горячка, то кашель, не кашель, то спазмы. Снова была кровотечение. Больному без конца давали хину, антифібрин - чтобы хоть пал его не курил. Несколько раз вводили морфий. В конце концов и лекарства збезсиліли и не могли уже сдержать этого разбушевавшегося вулкана нечеловеческих мук. Больной метался, терял сознание. Трудно было понять, когда кончался и начинался приступ. Пытки шли одно за другим с какой-то неумолимой последовательностью, какими-то адскими волнами. Человеческие руки уже не могли что-либо помочь - ни остановить их, ни хотя бы уменьшить. Оставалось - терпеть. И здесь уже нельзя было точно сказать, кому труднее: больному или тому, кто ухаживает за ним. Оба понимали, что это конец, во всяком случае, его зримый начало. Большего Лесина голова уже не воспринимала. Голова к тому отупев, что извлечь из нее любое другое мнение было невозможно. Сил становилось только на то, чтобы осознать роковую неизбежность смерти.
Истощенная ежедневной мотаниною, и не так ею, как тщетностью всех тех забот, Лариса Петровна жаждала хотя бы минутного покоя. Развязка, видно, наступит все же не сегодня, позже - еще не выпита до дна чаша! - то хотя бы миг, хотя бы капелиночку забвения. Там пусть будет, что будет, - забыться!
Появился Константин Васильевич, и Леся начала одеваться. Думала выйти хоть перекусить что-нибудь. Накинув пальто, она еще раз подошла к больному, словно надивлялася на него в последний раз. В этот момент Сергей открыл веки. Опьяневшие от боли глаза некоторое время непонимающе глядели на нее. Вдруг в них появилось что-то вроде страха.
- Нет... нет... - замотал головой, - лишитесь... нельзя было без содрогания слушать это хрипение. Ларису Петровну охватило предчувствие беды.
- ...не ходите, - Мержинский силился встать, но отец удерживал его. - Прошу вас... лишитесь.
- Я у тебя, сын, - отозвался Константин Васильевич, - пусть Лариса отдохнет.
Больного словно передернуло. Он закрыл глаза и нетерпеливо замахал руками. Что-то болезненно-детское было в этой его поведении.
Старик встал. Две мелкие сльозини заблестели на его ресницах. Не вытирая их, Константин Васильевич посмотрел на Косачівну. "Делайте как знаете", - говорил тот немой взгляд. Сожалению сдавил Лесине сердце. "Он виноват? Разве виноват отец, ослепленный любовью к своему ребенку?"
- Константин Васильевич, ходите спочиньте, - сказала умоляюще, - если что, я позову. - И начала раздеваться.
- А... - он словно забыл, о чем хотел сказать, потер ладонью лоб и вдруг, поняв, спросил: - А как же ужин? Вы же голоднісінькі.
- Ничего. Когда можете, приготовьте, пожалуйста, чай.
- Почему же? - оживился старик. - Я сейчас... быстренько.
Когда отец вышел, что-то вроде вздох вырвался из Сергієвих груди.
- Не надо так, дружище, - ласково обозвался Леся Бледная, смертельно уставшая, села возле больного, погладила напахчене волосы. Сергей притих, ни одним мускулом не реагируя на ласку. Однако они не были ему безразличны, они напоминали ему что-то давнее, бесконечно далекое. Но незабываемое. Краем сознания, что с каждым днем лозунги, словно брошенный костер, он иногда видел то "бесконечно далекое. И тогда, как вот сейчас, оно появлялось то худеньким хлопчам, что никак не поспевал за быстрой в ходе матерью, то широким розлунням гудка на лесном полустанке, то тихим, будто озерное плесо, летним рассветом...
Горячие слезы оросили сухие, воспаленные глаза. Сергей обрадовался им. Как давно он не плакал!.. Значит, он еще живет, чувствует.
- Помните, Лесю... - шевельнул жаждущими устами.
Она не отозвалась, рука ее застыла на подушке. Мержинский повернул голову, глянул: Лариса Петровна, опершись на кровать, дремала. Сладкая радость на миг вытеснила все его боли. На одно лишь мгновение. Потому что следующая горячим комком застряла где-то в горле, спер воздуха и начала давить. Как не старался сдержать кашель, чтобы не сполохать ее, все же взорвался ним, застонал.
Леся бросилась.
- Ой, что это я?
Схватила и поднесла ему стакан.
- Знаете, Леся, - взглядом потянулся к ней, как откашлялся, - я вспомнил... помните... ту поляну... с ромашками... над дорогой... - Голос еле уловимый, чтобы услышать его, Лариса Петровна нагнулась. - Много-много ромашек...
Конечно! Она помнит, она ничего не забыла из того лета в Зеленой Роще. Не забыла и ромашек. Густых-пре-густых! Будто кто нарочно плевелы их над самым путем. Они еще посидели там, в тех пьянящих, волшебных ароматах. Был полдень. Вдоль дороги шелестели перевитые березкой и утыканные васильками ржи, а ромашки, словно хмариночки, плыли под житами. Белые-білісінькі!.. Или они улыбались солнцу, солнце им. Смех звучал - лился из души в душу.
- Да, это было счастье, - прошептала Леся, а мысленно добавила: "И я буду жить им. Буду жить воспоминаниями о нем, благоуханием цветов, которые ты любил и не долюбив". - Сергей, вы плачете? - заметила его слезы. Они скатились с ресниц и никак не могли выпасть из глубоких глазниц.
- Нет, вам показалось...
- Может, вам прочитать что-нибудь? Или сыграть? Мержинский возразил:
- Пусть... позже.
Сегодняшний разговор, сладкие воспоминания, видно, дорого ему обойдутся. Сергей чувствовал, как все его клетки медленно просотуються болью. Он держался, но все сопротивление ослабевало и ослабевало. Вот уже отчаянно в пролежнях, остро зашпигало в ногах, в суставах... Пламя подбиралось выше и выше, и нечем становилось дышать; Сергей встрепенулся, словно хотел сбить то пламя, а оно ударило еще туже, загоготіло, и он вспыхнул, словно сухая ветвистое пихта на костре.
- Ой... гасите... - забился в лихорадке, - ромашки... ромашки... гасите.
Набухшие от недвижимости ноги випросталися из-под одеяла и заметляли штанинами" ей трудно было сдержать это пылающее тело, беспомощно тіпалося и вот-вот могло рухнуть на пол. Ларисе Петровне стало жутко.
Она тревожно постучала в стену соседней комнаты. Через минуту прибежали обе тетки.
- А где Константин Васильевич?
Женщины охнули, увидев, что творится, и с криками подались назад. Лариса пыталась обвить тело одеялом - так было бы легче его удерживать, - однако это не удавалось, и она легла Сергею на ноги.
Вскочил отец. Застонал болезненно и бросился успокаивать сына...
После опиума (за все время Лесиного пребывания к нему прибегли вот впервые) больной впал в забытье. Константин Васильевич взял сыновнюю руку, попробовал пульс и пустил. Рука немощное сломалась в запястье, качнулась, упала. Она была обнажена и до того тонкая, что казалась плохо остроганной палкой, неизвестно для чего обтягненою кожей. В локтевом суставе темнело полупустое и вялое, словно выжатые пиявки, жил-ля. Отсюда тонкими синеватыми шнурочками оно тяг-лось до пальцев.
- Лариса Петровна, - благальне, сквозь слезы сказал Константин Васильевич, - повеселите хоть вы меня... Скажите правду: долго еще все это будет продолжаться? - Он смотрел с надеждой, веки его дрожали.
- Что же вам сказать, Константин Васильевич? Думаете, мне легче?
- А Борис Михайлович, врач... что же он? С вами он, видимо, одвертіший.
- По его выводам, конец уже должен был наступить еще неделю назад... Сердце борется.
Старый покивував головой. В последнее время он очень изменился, побрезк, под глазами появились желтоватые мешочки. Ночное сидение возле умирающего довело его до бессонницы, истощила и без того слабые нервы.
Руки его дрожали, заметно чаще начали сочити-ся слезы... Ему самому следовало бы лечиться, а не делать-собирать в последнюю дорогу единственного сына.
- Я больше не могу, - стоял и, всхлипывая, смотрел на свою бывшую надежду. - Сереженька, милый... за что нам такая кара? Или мы зло которое совершили?..
- Идите, Константин Васильевич... сделайте одолжение. Он, кажется, заснул. - ее саму жгли невыплаканные слезы; еще немного, и она не выдержит, даст им полную волю... Хотя нет, этого допустить нельзя. На все дано ей право на усталость, на муки, даже не скрежет зубов-ный, когда только он почему-то помогает, а на слезы - нет, не дано. Она должна гасить ими огонь своей души, должен быть гордым - иначе не выдержит. Иначе крест, добровольно взятый на плечи, придавит ее к земле и не давать подняться, пока не вгонит в землю.
- Ходите. Нате вот, выпейте... может, заснете, - подала старом порошок.
Тот взял безразлично и, заплетая ногами, ушел. Лариса Петровна осталась один на один с ужасом. Больной проснулся среди ночи. Был четвертый час. Первое, что подействовало на сознание, пробудило ее, - мир ло. Почему его никто не погасит? На улице темнота, ветер, а оно горит так ярко... Не открывая глаз, Сергей стал вспоминать подробности вчерашнего. С какой стороны к нему не подступался - оно обрывалась другом: чья-то рука подожгла ромашки, и тот огонь нанес ему адского закалки. Но... почему именно ромашки? К чему здесь цветы? Он напрягал память и с трудом заставил ее вырвать из забвения еще один образ - поляна с ромашками... да-Да, это было летом в Зеленой Роще.
Однако чего ему сделалось так легко? Ни одышки, ни боли, даже горячка пропала. Что бы это могло значить?.. А что, если действительно?! Говорят, перед тем всегда наступает облегчение... Конечно, это - конец. Как он сразу не понял? А просвет в муках - чтобы попрощаться... Ужасный догадка обжег мозг больного. Он дернулся, будто хотел разорвать на себе тенета смерти, моментально открыл глаза, бросил ними по комнате. Она сидит! Она еще ничего не знает!.. Надо спешить. Это может наступить быстро, в одно мгновение...
- Быстрее, - прохрипел натужно.
- Что, Сергей?
- Прощ... - ему не хватало воздуха, и он задохнулся.
Но на этот раз отпустило. Смерть, видно, пристально следит за ним, видит, что он не докончил.
- Прощайте, - потеряв надежду отдышаться, повторил могильным голосом - аж самому сделалось жутко. - Дайте... вашу... - Леся поняла -"руку", и подала здоровую руку.
- Что вы, Сергей? Успокойтесь.
- Нет, нет... я знаю... слышу... уже недолго... ничего мне... не болит... так бывает... перед тем... так бывает. - Он шептал в спешке, пропуская слова, словно боялся, что не успеет всего сказать.
Проходили минуты, прошло полчаса, а ему нисколько не стало хуже "не поспешил Ли я?" - подумал Сергей и тут же отогнал эту мысль, потому что она показалась ему вероломной и коварной. Он же должен умереть. Не сейчас, то через час-другой. А попрощаться заранее - не грешно: кто знает, каким будет его конец, медленным или, может, внезапным.
- Садитесь, - попросил, не выпуская ее руки, - слушайте...
Лариса будто окаменела. Не чувствовала ни страха, ни боли, что в подобных случаях всегда исполнили ее сердце. Какая-то нечуттєвість притупила ей нервы. Или потому, что все же не верила его предчувствию, или, может, давно приготовилась к удару неверной судьбе. Была на удивление спокойна, покорная его требованиям.
- ...слушайте, - шептал Мержинский, и она слышала тот шепот будто сквозь сон. - Отца не надо... потом-позже... сразу телеграмму... Вере... Григорьевне... Чирикову... как не приедет... всем телеграммы. - Он устал, немного передохнул и снова заговорил: - Бумаги... посмотрите... отберите вещи... пусть... отец... - Косачівна утвердительно кивнула головой. - Жаль... нет Бориса Мих... - чтобы не закашлятись, Сергей закрыл ей рот платком, подождал, пока приступ прошел. - Он поможет... похороны, - только при этом слове Лариса Петровна ужаснулась, но внутренне, сердцем, внешне была такая же спокойная, сосредоточенная, как и до сих пор. - И не забудьте... цветов... больше цветов... Я так люблю... - Морщины вокруг его глаз погустішали, задрожали; вскоре то подергивание перекинулось на лицо. А еще через несколько минут - сильнее, ощутимее - затіпалось все тело.
      
IX
Лиля рассказала родным все, что видела в Минске, и так, как видела. Картина получалась неприглядная, во всяком случае, далеко отличная от той, что изображала в своих письмах Леся. Вовсе не желая сестре зла, а, наоборот, из добрых намерений Лиля рассказала родителям и о ее недосыпание и недоедание, и, конечно же, о безденежье.
- Ты только подумай, - всплеснула руками Ольга Петровна, - а говорила же - из "Жизни" ей переслали. Нет, как себе хочешь, - она обращалась к мужу, - я поеду. Или заберу ее оттуда, или... Откуда эта казнь на мою голову?
- Не горячись. Лариса уже не маленькая, - урезонював Петр Антонович. - Твой приезд, твое нервотрепки наделают еще больше бед.
- Тогда поезжай сам. Или уже забыл, сколько пришлось скитаться, пока поставил ее на ноги? Хочешь, чтобы все это так змарнувалось?
- Говори, говори... А ехать тебе я все же не советую.
Обважнілою, неуверенной походкой Петр Антонович вышел в соседнюю комнату.
Ольга Петровна схватила лист бумаги и одним духом выпалила дочери все, что накипело на сердце. В конце добавила: "на Следующей неделе кто-то из нас (наверное, я) будет".
За несколько дней почтовый агент вручил Косачам телеграмму. Она поражала категоричностью: "Не приезжайте. Леся". А на следующее утро был письмо. Он поступил быстрее, чем всегда. На конверте стоял лишь киевский штамп - очевидно, Леся сунула его в почтовый вагон или передала кем-то попутно. В нескольких предложениях было столько притамованого боли, моления, что Ольга Петровна вынуждена была согласиться с оговорками мужа. "Своим присутствием я, пожалуй, действительно только підсилю те муки, - рассуждала. - К тому же Леся пишет, что можем разминуться. Итак, где в эти дни все закончится".
И все же до Леси поехали. И именно благодаря Лілиним настоянию. Прочитав письмо, она со всеми подробностями представила сестрине положение. Уговорила Михаила Кривинюка удобно выразить желание посетить Минск. Мол, дела в Киеве все равно нет, то, может, там что найдется.
Случай, конечно, случилась. Косачи даже обрадовались его желанию. И в тот же день Кривинюк отбыл в Белоруссии.
Когда Лариса Петровна писала матери, что у нее не хватает слов, чтобы передать свои чувства, тогда еще не все было ней звідане. Вскоре после той памятной ночи (с тех пор она переехала жить в дом Нарейка) слег Константин Васильевич, и все заботы о больном, вернее об их обоих, полностью легли на ее руки. День и ночь теперь для нее были тождественными понятиями и выражали одно - муку. Терпение, нечеловеческое напряжение нервов стали символами ее бытия, мерками, которыми она отмеряла свою кровавую плату за то, чтобы завтра, позавтра снова и снова терпеть нестерпимое.
Агония все еще продолжалась. Пытки варьировались, ослабевали, гострішали, однако не настолько, чтобы выйти за грань возможного и положить самим себе край. Какая-то никому не подвластна рука старательно дозувала их и в этой своей адской работе была верная, не просчиталась ни разу. Когда умирающему становилось лучше, она добавляла мук, а как видела, что переборщувала, понемногу снимала их, давала минутный отдых.
Мержинский был уже не житець на этом сївіті. Сознания ему становилось только на то, чтобы понимать свою безнадежность. Большинство времени он уже находился где-то по ту сторону жизни. Часы проходили в могильной тишине или же в хрипінні, кашле, от которых мороз шел по спине.
Развязка приближалась. Елиасберг уже ничего и не советовал, лишь констатировал: отекают легкие, утолщаются (опухают) голосовые связки - Сергею грозит полная немота. Исключением, как и раньше, было только сердце. С какой-то необыкновенной упорством оно вело поединок со смертью: вопреки предсказаниям, надеждам, даже желанием, оттягивало и оттягивало конец, пока не отогнал смерть неизвестно на какое время-собственно, настолько, чтобы дать Ларисе Петровне возможность пережить еще одну личную трагедию.
В разгар кризиса неожиданно пришло письмо от Веры Григорьевны. Крыжановская-Тучапська обзивалася аж из Вологодского края, где находился в ссылке ее муж, Павел Тучапский. Писала, что очень поразила ее известие о Сергея, если бы можно было, приехала бы, но и далеко, и средств на такое путешествие маловато. Зато посылает свою фотокарточку, желает поскорее выздороветь. "А моего большого письмо Вы получили?" -спрашивала.
Из этого письма Мержинского больше всего тронули не совсем понятны Ларисе Петровне слова о том, что в ее. Веры Григорьевны, сердце вновь ожили розы их былой дружбы. Сергей Константинович просил еще и еще раз перечитать это место, задумывался слушая. Присланное фото он прижал к груди и время от времени подевгу в него всматривался, и тогда в его глазах что-то оживало, змертвіле лицо освещалось отблеском далекой радости.
Письмо читали вечером, а утром, когда Сергею стало немного легче, он заявил:
- Надо ей... ответить. Прошу вас... Лесю.
К писания приступили где-то в полдень. Мержинский долго мучился, выискивая в памяти нужные слова. Ему хотелось быть якнайніжнішим. "Друг мой Вера Григорьевна!.." Но и скажешь больше рукой другого человека, человека, которая тоже стала тебе не то что близким - родным, любимым, на которую на самом деле он должен молиться. "Я... я так ослаб после шестимесячного лежания с высокой температурой..." А хотелось бы вспомнить былые встречи, разговоры, споры... Все же то было!
Мержинский надолго забылся. "Пожалуй, этот передышку данный мне для того, чтобы в последний раз встретиться с юностью", - думал. Парализована болями воображение нехотя возвращала те бесконечно далекие годы. Вглядываясь в них сейчас со своего смертного ложа, Сергей даже не верил, что все когда-то происходило. Что он, железнодорожного мастера сын, пробивсь до училища, чтобы продолжить отцовское линию; что были сходки, вечеринки, студенческие бунты; что, наконец, ему вручали "волчий билет" с угрозой запаковать в такое место, где не только правды не слышит, а света солнца не будет видеть...
Какая древность!.. Киев, Минск... Киев. Рабочие кружки, нелегальные собрания, пылкие разговоры о будущем... Там - на одной из таких сходок - и встретил ее. Веру. И Тучапського...
- "Меня преследует какая-то неудача в переписке с Вами", - вишіптував слово по слову. Лариса Петровна низко склонилась, видя, что его уста начинают шевелиться, прислушивалась до самого слабого звука, а затем быстро мелким, неровным почерком преподавала все на бумагу. Перед ней на столе лежали несколько вырванных из блокнота листочков. Листочки были маленькие, в клеточку. Вот уже прошло более двух часов, а написано всего несколько путаных предложений. Зато кашля, глухих вздохов, горячего и холодного пота было сколько угодно! Больной сам попросил дать ему опиум - чтобы не так ощущались боли. Да и сама она не отказалась бы от чего-нибудь, чтобы освободиться от этих мук. Не отказалась бы, если бы не он. А пока он есть, пока дышит, смотрит на нее своими незрячими глазами, пока мучается, - она тоже должна быть. Не имея права даже на обычное женское вздох.
- Не привык... диктовать, - расстроился Мержинский, - извините, Лариса...
- Мы же договорились, - с легкой укоризной ответила Леся. - Спочиньте немного.
Сергей будто улыбнулся виновато. Жаль, что он так поздно встретился с Лесей! И вообще, чего бы он вот сейчас, в таком своем ужасном состоянии, без нее был бы достоин? Она же ему и мать, и друг, и друг найсердечніший. Страшно подумать, что с таким человеком придется расстаться.
Вместе с женщиной, которую недавно наняли, Лариса Петровна кое-так покормила Сергея, и где-то к вечеру они снова взялись за письмо. Леся нотувала по букве, по слогам, потому что от начала до конца фразы миновала, казалось, целая вечность.
Позднего вечера писания прекратили. Лариса с облегчением отложила перо. За каких-то десяток часов они смогли на две небольшие страницы, всего на тридцать (она нарочно посчитала) коротюсіньких строк!
- А теперь спочивайте, - поправила ему подушки, - завтра докінчимо.
- Допишите еще, - отозвался Мержинский, и Лариса Петровна быстро села за стол, - допишите: "Выражаясь Вашим же... символично... языком, я могу сказать... розы... дружественных (как бы он хотел поставить здесь другое, более весомое слово!) чувств к Вам... никогда у меня... не вяли, а потому... им ничего... оживать". - Видно, эта фраза была заготовлена в него заранее, и он продиктовал ее значительно быстрее. - Ну, довольно, - молвил. А Лариса Петровна, угадывая цену Писем от Веры Григорьевны, тут же дописала: "Очень хотел бы, чтобы Вы не задержались ответом на мое письмо". Прочитала Сергею, тот в знак согласия моргнул. -Надо еще, -прошептал: -"Дружески жму Вашу руку...".
Письмо можно считать законченным. Его надо подписать. И как? Сергей Константинович снова впал в забытье,
Лариса Петровна вышла, а вернувшись, заметила, что Сергей уже ждет на нее.
- Давайте, - протянул руку.
Это было зрелище, которого даже ей не приходилось видеть. Пальцы больного не сгибались, дрожали, ручка випорскувала из них, как ледяная сосулька из рук младенца. Леся свела Сергею пальцы, направила перо, он инстинктивно царапнул: "Серг..." Буквы вышли немощные, подпись пришлось оборвать на половине.
- Мой поклон... Павлу... - бессильно опустился больной. Он еще успел попросить ее написать от себя и провалил ся во мрак. Его не брал уже и кашель. Леся лишь угадувала приступы кашля по более сильному, чем обычай но, хрипінню.
Сейчас, однако, все было спокойно. Позвав жену, Лариса Петровна перешла к соседней, отведенной ей комнаты. Часы пробили двенадцать. Сон еще и не думал к ней заходить. Вырвав из блокнота пару листочков, взялась писать Вере Григорьевне пояснения к только домученого "послание с того света" - как мысленно назвала Сергіеву ответ.
      
Х
Следующие дни мало чем отличались от предыдущих. Больному было сравнительно легче, и он использовал эту досрочную отсрочку главным образом для того, чтобы убедить присутствующих, которые и так нисколько в том не сомневались в неизбежности и незабарності своего конца. Малейшее движение набухших уст, самые слабые усилия горла болью отдавались не только на лице больного, но и в сердце того, кто это видел. Чтобы все-таки услышать его (а она должна была слушать), надо было наклоняться, напрягаться, а некоторые слова просто угадывать. Агония прогрессировала, голос слабел, и это, пожалуй, было сейчас для Мержинского величайшим бедствием. Ему так хотелось разговаривать, он еще столько имел в себе невисказаного, что, кажется, хватило бы рассказывать целый день и ночь непрестанно.
Лариса Петровна слушала то шепот оцепенела. Когда пыталась сдержать или остановить каким-то собственным рассказом или чтением, - Сергей останавливал ее, судорожно хватал за руки, и поток хрипение, кашля, глухого свиста и обрывков слов лился от изнеможения до изнеможения, от большего нападения вниз или наоборот. "Жизнь - ничто, милостыня, данная человеку свыше..." - эта истина чаще всего варьировалась в словесном хаосе Мержинскому. Леся искала и не находила ей объяснение. Улучив момент, спросила. Сергей задумался, будто ему предстояло отвечать за кого-то другого, долго с удивлением смотрел на нее, не понимая, чего от него хотят, в конце концов объяснил:
- Отрешенность смерти... Других причин не ищите.
Единственное, что все-таки еще занимало відчуженця, хоть немного будило его проникнуто равнодушием мозг, было так нежданно восстановлено переписки с Крыжановским-Ту-чапською. Почты от нее он ждал, словно чего-то спасительного, святого. День в день переспрашивал, нет того "большое письмо", о котором вспоминала Вера Григорьевна, наконец, не прибыло хоть что-нибудь.
Корреспонденция-поступила в середине февраля. Сергей с нетерпением схватил представленные ему письма, крутил перед глазами, разглядывал. Насладившись, попросил распечатать. Леся аккуратно порозрізала ножницами конверты, однако читать не стала. Не просил этого и Сергей, хотя было утро - время, когда ему особенно трудно давались любые умственные усилия.
Читал сосредоточенно, долго. Лариса Петровна работала рядом за столиком, видела, как утомляет его и работа. Время от времени Сергей останавливался, руки, что держали бумагу, бессильно падали на грудь. Несколько раз потемневшее от боли лицо едва освещало нечто вроде улыбки.
После последнего письма больной почему-то расстроился, впал в глубокие раздумья.
- Да, я мог бы... - шевелил губами, - мог сделать лучше... я виноват... я мог бы...
- Что бы вы могли, Сергей? - обозвался Леся. Он сверкнул глазами.
- Много... мог бы... Уже поздно... Лариса слушала, ничего не понимая.
- Слышите, Лесю... много... много... лучшие минуты... прошлого... Вера... Ви-и... - Он кричал, он звал ее, свою, видно, первую любовь, в глазах его блестели немощные слезы.
Чем она могла здесь помочь?! Как затаить незаживающей ране, которую оставляет человеку на все жизни безответная любовь? Были бы такие лекарства - пусть даже добытые из собственного сердца - она отдала бы их. Теперь ей все равно. Горькая чаша выпита до капли. Теперь она изведали все!.. Вот, значит, ради чего вырывала его из лапищ смерти. Чтобы получить еще один болезненный удар.
А перед ним далеким видением вставали картины прошлого и огорталися таким фантастическим покровом, что Сергей уже не в состоянии был понять, сон это или живая действительность. Кто-то улыбался до него, чья-то милая рука протягивала ему красные розы, и он старался взять их. Розы кололись, руки дрожали, смикались, разбрасывая цветы. Вот их осталось несколько... две... Хоть эти удержать... И буря подхватила розы и покатила пылью...
- Держите... - ужасался умирающий, - возьмите розы. Розы, розы. "Твои письма всегда пахнут зов'ялими розами... Легкий, тонкий аромат, имел воспоминание о какой-то любую мечту..." Теперь нет и мечты. ЕЕ разнесло-развеяла бедствия черная буря. Остались лишь воспоминания. "Воспоминания - вот единственный рай, из которого нас никто не выгонит". Это сказал, кажется, сам Данте...
- Он же падает, Лариса Петровна! - кто-то вскрикнул и подскочил к кровати.
Кривинюк! Откуда он взялся, когда зашел в комнату? А впрочем, хорошо, иначе была бы катастрофа. Михаил Васильевич обхватил больного, немного поднял и положил на место. И не успел он одхилитися, как необыкновенной силы коряги снова сломали Мержинского пополам, подбросили и повернули поперек кровати, ударили коленями о стену. На стук влетели тетушки, загалдели, закричали, неизвестно чего и кого. Следом за ними медленно вошел Константин Васильевич.
- Врача... позовите врача, - держась за сердце, проговорил он. - Что вы сами?
Больной, измученный, он не мог даже теперь унять своего непослушного сына. Ему тоже стало плохо.
Медленно Сергей успокоился. Кривинюк поправил на себе одежду, зачесался.
Ну, добрый вечер, Лариса Петровна. Поздравляю вас с днем рождения.
- Ой Михаил, - Косачівна бессильно опустилась на стул. Серое, землистого цвета лицо казалось навеки застывшей маской усталости, душевной муки. Леся даже не пожала гостю руку, хоть никому сейчас так не обрадовалась бы, как обрадовалась ему.
- Спасибо. Извините, что так принимаю. - Она взглянула на него, спросила: -Как там дома? Все здоровы? - Получив утвердительный ответ, поинтересовалась: - Вас послали?
Благодарите Лили, это по ее ходатайству А то Ольга Петровна собиралась сама.
- Я очень рада вашему приезду, Михаил.
- Вам поклоны... От Лысенко, Старицких, Читадзе просил приветствовать. - Лариса Петровна только покивувала головой. - Идите спочиньте, - добавил Кривой нюк, - вы такая уставшая. Я почергую. А тогда поговорим. Вы здесь спите?
- Спите... Когда это было? С тех пор как сюда перебралась - думаете, провела хоть одну ночь по-человечески? Каждый его вздох, самый слабый шепот, в котором я угадал бред, напрягают мой слух, внимание, здиблюють нервы. Какой же это сон, какой отдых?.. Спасибо, Михаил, не беспокойтесь. Я уже привыкла, дотяну как-нибудь. - Посмотрела на кровать. - И ждать, кажется, недолго.
- Вам надо беречь силы для... - Кривинюк осекся, однако докончил: - Для решающего момента.
- То этап уже пройден, - вздохнула. - Ничто уже не может обострить моих чувств, они и без того слишком острые. Крупнейший мое дело сейчас в том, чтобы приближение конца нанесло Сергею как можно меньше мучений.
Мержинского сдавил кашель, он начал барахтаться.
- Верните его, Михаил, на сторону, - попросила Леся. - На спине ему трудно дышать.
Кривинюк начал поворачивать больного. На миг Сергею глаза одкрились, он ужаснулся и беспорядочно замахал руками, одпихаючи незнакомого.
- Лесю... Лесю-у! - окликнул его и, когда та наклонилась над ним, спросил испуганно: - Кто это, кто?..
- Да это же Михаил Васильевич Кривинюк, из Киева, - объясняла Лариса Петровна.
- Чего?.. - допитувавсь. - Я уже... умираю?.. Приехал... на похороны?
Пришлось изыскивать самые разные причины появления Михаила Васильевича. И он сам, и Косачівна объясняли это случайностью: Кривинюк едет в Петербург, к Лили ("Вы же помните ее, Сергей?"), и по дороге несколько завез Леси из дома.
Однако больной не хотел даже слушать.
- Знаете что, Михаил, идите в мою комнату, - решила Леся. - Отдохните хоть вы. Там софа, ложитесь, и конец... Хотя пойдем, я постелю. Сергею, - обращу лась к больному, - я на минутку выйду.
Мержинский ужаснулся:
- Не оставь... айте... Не... - потянулся всем телом. Леся махнула Кривинюкові, чтобы шел сам, и вернулась. Сергей схватил ее руку, прижал к висхлих груди.
- Уже не... долго... покроете лицо... - Он всхлипнул и задохнулся. Лариса Петровна помогла ему лечь на бок. - И цветков...
Несколько слезинок упали Леси на руку и словно обожгли ее. Вздрогнула даже... Пока же? Доколе?! Скоро два месяца. А конец то приблизится, то... Неужели и на этот раз он не придет? О, то будет над силу, над всякое человеческое терпение. Испробованы все средства. Остался только один.
Взгляд упал на маленькую металлическую коробочку, которая лежала в буфете... А во второй, рядом - ампула... с морфием. Она уже научилась делать уколы. Лучше всего, конечно, в руку. Ничего мудрого.
Подошла, взяла коробочку... достала ампулу. Одной маловато, лучше две. Чтобы наверняка... Он только благодарить. Никто больше не имеет на это права, даже отец. Только она... И она сделает этот удар из милосердия.
Ветер стукнул форточкой, и Леся трепетно обернулась. Никого. Ночь... Разве не все равно: сегодня это произойдет ли завтра? Ведь ему не поможет уже ничего. Стоит мучиться, когда впереди надежда. А здесь - зачем? Для чего?.. Чтобы сойти с ума?
Две миниатюрные, словно игрушечные, ампулы перекатывались, зблискуючи на ладони. Несколько минут - и все. И не будет того нечеловеческого, душераздирающего кашля, той горячки, того шепота, нервотрепка.
Несколько минут. Рука потянулась к металлической коробочки.
- Лесю-у, - отозвался тот, которому она готова была нанести смертельный удар из милосердия. Что-то детское, благальне было в его голосе. Лариса Петровна встрепенулась и хапцем положила ампулки назад.
Пошла к кровати.
- "..цветков... больше, - просил Мержинский.
XI
Несколько дней Мержинский лежал почти без сознания. Приходил к памяти изредка и ненадолго. И все же у него еще хватало силы продиктовать прощальное письмо Вере Григорьевне. Лариса, как и раньше, старательно связывала его оборванные, время беспорядочные слова и фразы, строка за строкой выливала на бумагу чужую смертельную тоску, а вернее - вбирала его в свой не знающий меры сердце. Два дня, пока писали, ходила молчаливая и скорбная. Письма не показала даже старому Мержинскому, и сама отнесла его на почту. Было больно-больно... Но где ее право на такие чувства? Она должна быть гордой!
Пользуясь присутствием Михаила Кривинюка и его помощью, Лариса Петровна за несколько дней закончила давно начатую статью о народовський направление, написала несколько писем, среди них и Крыжановской-Тучапській. Она знает, как тяжело терять друга, - пусть же кто-то, кому он был (а может, и есть) дорогой, не мучается неизвестностью. Пусть знает, что он не оставлен на произвол судьбы, что, несмотря ни на какие обстоятельства, она выполнит свой долг друга и поэта.
Состояние Мержинского после письма (это было последнее послание живого живым) начал катастрофически ухудшаться. Чувства резко притупились, зрение и слух почти погасли. Больной уже ничего не просил, ни на что не реагировал. Даже боли, кажется, его не занимали. Ужасно было смотреть на это немощное, высохшее тело, слушать его глухое бред, стоны ли вздох, которые, по сути, единственные! - свидетельствовали, что жизнь еще блуждает где-то в закоулках омертвелой человеческой души.
После очередной кровотечения Елиасберг заметил необычные бурые сгустки.
- Легкие распадаются, - ответил на немой Лесине вопрос. - Теперь уже скоро. - Он пощупал пульс. - Будьте начеку. Кризис может наступить с часа на час.
Однако прошло еще и еще день, всплыл февраль. Весна уже трепетала над городом, проглядывала в рощах бледными снігоцвітами. Однажды, будучи в городе, Михаил Васильевич купил их пучок, поставил в стакан на рояле, и сейчас цветы раскрывали лепесточки, розріджували затхлый воздух еле уловимыми ароматами лесной влаги, болот и пробужденной весной земли. Под окнами вызванивали капли, весь день пересварювалися воробьи. Солнце стало еще выше и теперь, заходя, хоть краем глаза заглядывало в комнату, где прощалась и никак не могла распрощаться с миром человек.
Ларису Петровну не радовало весеннее пробуждение. Как не трудно было это осознавать, но впервые в жизни, видимо, за свои тридцать лет она так холодно, так равнодушно встречает весну.
Был третий день марта, полдень. Два часа назад Сергею сделалось еще хуже. Отослав Кривинюка за врачом, Леся ни на шаг не одходила от кровати. Собственно, Мержинский не отпускал ее, крепко государств за руку. Он уже даже не шептал - только смотрел широко раскрытыми, неподвижными глазами в потолок, судорож-ка хватая ртом воздух. "Вот она, высшая мера человеческой слабости и несчастье, - думала Леся. На ресницы викотились скупые сльозини, и Лариса не обращала на них, а может, и не замечала. - Держись, поетко. Все на свете имеет свой конец. Ты же дала слово. Не забывай: ты одержима. Тебе принадлежит или сгинуть тут возле него, или превратить горе и затем вылить на бумагу пылкими словами. Ты же поклялась обезсмертить этот образ".
Рука, державшая ее, ослабла, пальцы розціпились. Мержинский дернулся, вытянулся и затих. Председатель вяло склонилась набок. Ларисе Петровне перехватило дух. Первое мгновение она остолбенела, потеряло равновесие, а затем бросилась к лекарствам. "Что же ему дать?" - хапцем перебирала коробочки с порошками, но так ни на чем и не остановилась.
Наконец в коридоре застучали поспішливі шаги, распахнулась дверь. Елиасберг влетел и бросился к кровати.
Послушав пульс, осторожно положил Сергіеву руку так, как кладут мертвецам, - на грудь. Рука едва зсунулась, уперлась локтем в подушку, застыла. Лариса Петровна взглянула на врача.
- Где Константин Васильевич? - зніченим голосом спросил тот.
В ней словно что-то оборвалось, ей перестали подчиняться ноги. Чтобы не упасть, Леся схватилась за спинку кровати.
- Вы сядьте, - Елиасберг подставил стула.
Леся машинально опустилась на него, не сводя глаз с Сергея. За несколько минут напротив не сел - упал, сразу похилившись на кровать к сыну, Константин Васильевич. Врач поднял старика, посадил, держа за плечи.
Мержинский уже не бился, не стонал, глаза ему пойнялися полудой.
Лариса Петровна взяла его руку, безвольную, податливую. В запястье, где держала ее, рука еще теплилась, а далее - до локтя, на предплечье, уже начинала браться мертвенним холодком. Ужаснулась Леся, ей вдруг захотелось услышать его - хоть слово, полслова, хоть один-единственный звук. Нагиналась, обдавала горячим дыханием - как будто хотела увидеть, когда не услышать, последний приказ, последняя просьба... Но там, за стеклянной завесой, уже было пусто.
...Всхлипнул старик, не вытирая слез в скорби, и, словно смутившись, стояли Елиасберг и Михаил Васильевич. Кривинюк зачем-то поправил на Сергіе-вых ногах одеял