Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека - полные произведения > В > Олейник Николай > Леся - электронный текст

Леся - Олейник Николай

(вы находитесь на 1 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15


ЛЕСЯ
      
КНИГА ПЕРВАЯ
Матери моей, Харитині Васильевне, посвящаю
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
На путь я вышла ранней весной.
Леся Украинка
      
Леса и леса... Сколько их! Ни взглядом не объять, ни перейти. Стоят мрачные, развесив свои зеленые одеяния, и шумят... О веще? Кто знает. Говорят, этим толстенным дубам, мощно впились в землю и верховьями достигают облаков, сотни лет. То-то изведали на своем веку! Видимо, им памятные и Хмельницкий, и Кармалюк. Вот понять бы их язык! А что, как вылезти на дуба и притаиться? Вероятно, можно увидеть немало.
Девочка откладывает в сторону венчик, который вязала, сидя возле телеги, встает и, убедившись, что поблизости никого нет, бежит до старого ветвистого дуба, что, как сторожа, стоит на опушке леса. Вылезти на него ей ничего не стоит. В этом она поборется с любым мальчишкой, ей только бы за что уцепиться.
Обойдя вокруг ствола, в несколько раз более толстого за нее, девочка хватается тоненькими ручонками за сучок, подтягивается и через минуту уже сидит на толстой ветке.
Как здесь прекрасно! Прохладно, пахнет молодым дубовыми листьями, а главное - видно всю поляну. И что там поляну! Теперь можно осмотреть все вокруг. Достаточно только залезть повыше... И как она раньше не догадалась? Вот дорога, а там сверкает на солнце река - спокойная и манящая Случ. Лесами и лугами она бежит через все Полесье...
А что там мечтает далеко-далеко, за лесом? Неужели город? Церкви, какая-то еще башня... Да это же он, родной Звягель! Беленькие домики на окраинах, сады...
Вряд ли кто из друзей смотрел так на город. Где там! Даже Миша, старше ее на полтора года, и то побоялся бы лезть так высоко. Хорошо, что и нет его, а то мешал бы только.
Однако кто-то будто зовет. Так и есть. Это он, Миша, вернулся к телеге, не нашел ее и уже зовет. Шби она маленькая, что ли? Вот не обзовется - и все, пусть побегает.
- Лосю! Где ты?.. Лосю! - раздается лесом. Сверху он кажется совсем маленьким и смешным в своей беспомощности. Суетится, заглядывает везде. Может, обізватися? Нет, пусть еще немного. Она лучше послушает, как эхо разносит голос.
- Лосю-у! - кричит Миша, а отовсюду доносится: "Осьу-в".
И что это за чудо? Интересно: ее голос тоже будет звучать?
- Ку-ку, - тихо отзывается девочка и прислушивается. Нет, ничего не слышно. Пожалуй, надо сильнее. Набрав полную грудь воздуха, она снова - сильнее - отзывается: - Ку-ку! - И, услышав в ответ благозвучное короткое "у-ку", повторяет снова и снова.
Но что это? Миша уже под дубом, стоит, задрав голову. Как ему удалось отыскать ее? Пожалуй, не стоит обзываться.
- Злізай быстрее, зозулько, - приказывает Миша.
Ничего не поделаешь, придется подчиниться, ведь он - старший.
Медленно, нехотя девочка спускается вниз. Косички у нее растрепанные.
- Как там красиво... Видно далеко-далеко, - оправдывается.
- А если бы упала? Пойдем! - Взявшись за руки, оба спешат к телеге.
Кароль уже запрягает. На телеге полно душистой лесной травы, которой он накосил для лошадей.
Леся осторожно, чтобы не помялись, составляет цветы, венчик надевает на голову.
- Хорошо мне?
Миша не слышит, возится возле лошадей, изображая из себя взрослого.
- Словно нимфа, - хвалит Кароль и грубой рукой поправляет Леси венок. - Вот так. Дома и не узнают. Скажу: поймал в лесу.
Хороший он, Кароль, спокойный, ласковый. Всегда найдет что-то интересное для нее. То цветок какой-то, то птенец. А в позапрошлом году принес щенка. Маленькое, еле на ногах держался. Мама сначала сердилась, хотела выбросить. Потом пригодилась. А какой из него пес вырос! Все соседи теперь завидуют. Мама и имя ему дала - Джальма.
- Ну, поехали, потому вечереет, - говорит Кароль. Он умащивает малых в попке, а сам пока что идет, держа вожжи, покрикивает на лошадей, что норовят на ходу скубнути травы.
Телеги подбрасывает на старых пнях, он наклоняется из стороны в сторону, словно лодка на волнах.
Вот и дорога. Кароль тоже садится, свесив ноги за полудрабок, хльоскає вожжами. Вслед вьется серебристая пыль.
Как подъезжали к городу, Леся шепнула брату:
- Ты же не говори маме, что я была на дереве.
Миша кивает головой.
В центре города, за невысоким заборчиком, стоит просторный одноэтажный дом. В одной его половине живут хозяева, другую - три небольшие комнаты и кухню - занимает председатель уездного съезда мировых посредников Петр Антонович Косач.
Лет десять назад Петр Антонович закончил юридический факультет Киевского университета, куда он был переведен из Петербурга за вольнодумство, женился и занял эту должность. Через несколько лет их семья увеличилась: сначала родился Миша, затем Леся, которую все почему-то зовут Лосею, а в прошлом году весной - Лиля, Оленька...
Жена, Ольга Петровна, оказалась прилежной хозяйкой, и вскоре их скромная квартира стала известна своим уютом, гостеприимством; частенько бывали здесь давние друзья Петра Антоновича - Старицкий, Лысенко, Драгоманов. Они приезжали поодиночке, а то и вместе, порой даже с семьями, и тогда не было конца-края веселью, рассказам, воспоминаниям.
Служба тяготила Петра Антоновича, требовала частых выездов. То в Киев вызовут к генерал-губернатора, то крестьяне пожалуются на господина, и надо побывать на месте.
А сколько тех жалоб! Там помещик запретил пасти скот, там избил кого-то или обидел ни за что ни про что...
Воля. Все ждали ее, возлагали надежды. А оно как было, так и осталось. Что крестьянин без земли? Вновь должен идти к тому же господина, работать от зари до зари, чтобы заработать на жизнь.
Нет правды, нет... Хоть как защищай этих бедняков - и что с того? Только врагов себе наживешь. Уже не раз намекали об этом в канцелярии генерал-губернатора. Вот и сегодня. Специальным письмом его предупреждали, что чиновник его величества должен всегда помнить об интересах империи и не увлекаться гуманизмом при исполнении служебных обязанностей он лишний. Это значит - сквозь пальцы смотреть на страдания простых людей, замалчивать произвола и даже защищать его.
"Давно уже не было грозы, которая бы освежила пьяные головы. Считай, от самого Хмельнитчины. А не хватает ее, ой как не хватает", - думает Петр Антонович и обращается к жене, что именно убаюкивает ребенка:
- Оля, где это наши малые?
- В лес поехали, я пустила. Пусть прогуляются. Кароль обещал скоро вернуться, и почему-то нет. - Она подошла, поцеловала мужа и шутя розкуйовдила ему волосы. - А ты стареешь, Петр, седой уже...
- Ты думала - молодітиму? Скоро и лысеть начну от этой службы.
- Опять что-то неладно?
- Да вот не пойму, кто на меня доносы строчит. - Он прошелся по комнате, широкоплечий, статный, и остановился перед женой, - Каждая мелочь, каждый мой шаг известны в Киеве.
- Разве мало у тебя недругов среди местных дворян? А все из-за твою откровенность, Петр.
Во дворе, встречая подводу, радостно заскавучала Джальма.
Петр Антонович вышел и вскоре вернулся с детьми, держа обеими руками большой букет.
- Мамочка, - первой бросилась к матери Леся, - посмотри, какой я себе венок сплела. Кароль говорит, что я похожа в нем на мавку. Правда, мамочка?
- Правда, доченька. Тебе очень идет. Только не шумите - сестренку збудите.
Миша хвастался, что помогал сгребать траву, даже запрягал лошади.
- То ты уже настоящий хозяин, - похвалил его отец.
Цветы поставили в кувшинах на столе и на окнах.
После ужина семья собралась в отцовском кабинете. Это была небольшая, со вкусом отделанная комната - любимое место детей и взрослых. На стене, в вышитых Ольгой Петровной полотенцах, висел большой портрет Шевченко с пышными усами, в пальто и черной шапке, а дальше - фото хозяев, родных и знакомых и самой Ольги Петровны - в длинном белом платье, с розой на груди.
Посередине комнаты, застеленої узенькими дорожками и коврами, стоял на тоненьких фигурных ножках круглый стол, несколько мягких кресел, а под белой кафельной печкой - софа.
С потолка свисала большая фарфоровая лампа, подаренная молодым в день их свадьбы.
Немало места занимали книги. В просторной, отделанной под орех шкафу стояли ценнейшие издания иностранных, украинских и российских писателей.
Петр Антонович, хотя сам никогда и не занимался писательством, любил литературу с детства. В Черниговской гимназии его учителем словесности был Леонид Иванович Глебов, байки которого Косач знал почти все наизусть. Он вообще легко запоминал стихи, часто декламировал Пушкина, а слишком "Руслана и Людмилу".
Особенно восхищал Петра Антоновича Щедрин. Он мог часами читать детям сказки и объяснять щедрінські аллегории.
Ольга Петровна, которая еще в пансионе начала сочинять стихи, больше всего любила Шевченко. Она и учила детей грамоте по "Кобзарю", много знала и рассказывала им о Тараса Григорьевича. Бывало, возьмет малых на руки, все трое посхиляються над столом и начинают:
"Са-до-о-ок вы-шн-вы-ы-ый ко-о-ло-о ха-а-ать... х-у-щи над вы-и-шня-а-мы гу-у-дут..."
Очень смешила Мишу и Лесю приключение с Энеем. Ну и забавный же он, этот "парень хоть куда казак"! Чтение "Энеиды" заняло что-то с неделю, и все это время малые - что бы не делали - вспоминали самые интересные места поэмы. Вот гуляют себе, играют, а потом Миша или Леся бегут и спрашивают: "Мамочка, а чего то о Меркурия в той книжке пишется: "Прискочив, языков котище каурый"? Ведь он бог?" И Ольга Петровна терпеливо объясняет.
Едва ли не самой семейным событием были литературные вечера. Леся научилась грамоты очень рано, в четыре года, и тоже увлеклась литературой. Первым самостоятельно прочитанным ею произведением была подарена матерью книга "О земные силы", с которой девочка узнала об огромных богатствах Земли и ее происхождения. Затем - "Украинский орнамент", "Кобзарь", поэзии Ми-цкевича, сказки Андерсена и Шпільгагена. Сказки Ольга Петровна переводила для детей сама, потому что на русском языке их не выдавали.
Домашние литературные чтения начинала Леся каким-то уривочком или стихотворением. Ольга Петровна декламировала свои стихи - наиболее про природу и красоту родного края, о могучий Днепр, что несет свои воды через всю Украину. Сегодня докінчували "Тараса Бульбу". Петр Антонович по привычке прилег на диване, усадив малых рядом, а невысокая Ольга Петровна почти скрылась в глубоком мягком кресле.
Читала она спокойно, неторопливо. В детском воображении возникали картины прославленных подвигов. Как дошли до того места, где враги глумятся над безоружным Остапом, у Леси выступили на глазах слезы, их, возможно, никто и не заметил бы, и девочка, видимо ненароком, всхлипнула.
- Что тебе, доченька? - забеспокоился отец.
- Ничего... Я больше не буду... - Вытерла кулачком ресницы. - Но почему... разве его нельзя было спасти?
- Вот тебе и имеешь! - развела руками мать. - Разве можно так, Лесю? Это же книжка...
- А в книжках разве неправду пишут? Ты сама говорила, что "Кобзарь" - это святая правда. Ольгу Петровну обезоружило такой вопрос.
- Да, Лесь, - вмешался отец. - Книгам надо верить. И, видишь, Остап и смертью своей послужил отечеству. Погиб, а тайны не выдал... Плакать все же не годится.
Чтение закончили. Петр Антонович начал рассказывать свои охотничьи приключения, и Леся повеселела. Мать показала ей новый узор, обещала достать заполочі, чтобы его вышить.
На ночь Ольга Петровна проветривала спальню, и Леся, лежа под одеялом, слышала, как в садике сонно вздыхал в ветвях ветер и где-то далеко, наверное на окраине города, пела молодежь.
Однажды Ольга Петровна пообещала детям на Купала повезти их знакомых, которые жили в соседнем селе Жабориці.
Накануне праздника Леся напомнила матери о ее обещании.
Выехали на следующий день в полдень и вскоре были на месте. Село немалое. Возле дворов попідмітано, побеленные дома, а завалинки подведены красной глиной. Праздничность портил разве что мрачный вид полусгнивших избушек, что попадались то по одну, то по другую сторону широкой песчаной улице.
Усадьба знакомых располагалась на противоположной окраине. Небольшой дворик, дом с цветниками под окнами, сад.
Пока Ольга Петровна поздоровалась, раздала подарки и покормила Лилю, начало темнеть.
- Мамочка, пойдем, а то еще опоздаем на Купало, - шептала на ухо матери Леся. Она уже успела познакомиться с детворой и рвалась на улицу.
- Ольга Петровна, и отпустите их, пусть идут себе вместе, - посоветовали хозяева.
Дети как будто ждали этого. Не успела мать произнести и слова, как они уже были за порогом, во дворе, где их нетерпеливо ждала малышня.
За селом, на холме, немалый выгон. Здесь всегда праздновали Купала. Место безопасное, поблизости никаких зданий. К тому же и река близко.
Детвора прибежала именно тогда, как девушки начали впитывать невысокую ветвистую березку, вкопану среди выгона. Одни связывали в пучки принесенные с собой цветы, плели венки, другие развешивали все то на деревце. Ребят еще не было, но о них предостерегающе уже пели:
Ой на Купала огонь горит,
А нашим ребятам живот болит.
Ой пусть болит, пусть знают,
Пусть Купала не занимают.
Косы у девушек заплетены, каждая в веночке, а рубашки из тонкого полотна так уже отбеленные и вышитые различными узорами, что не насмотришься. Были между ними и беднее. В тех - серенькие юбочки, скупо вышитые рубашки из десятки, на ногах - лапти. Кому праздник, кому досада. Сидят гурточком, как сироты, тихо-уныло жалуются на свою судьбинушке:
Не куй, зозуле, на лещине,
Еще и накуєшся на калине;
Не плачь, Марысю, у матушки,
Еще наплачешься у свекрови,
Через пороги ступая,
Чужие обычаи перенимая.
- Ну и завели, дівчатонька, - отзывается полнолицая красивая девушка. - Цур им, бедности тем! Давайте другой, веселее.
Ой на Купала-Купалочка
Не выспалась Наталочка,
Погнала бычки дремая,
На колья ножки взбивая, -
начала она.
Леся внимательно слушала, следила любопытными глазками за каждым движением тех, что впитывали березку. Кто-то принес разноцветные ленты, свечи - и их тоже прикрепили на веточках.
Вскоре ватагой прибыли ребята. Они принесли трески, хвороста для купальского костра. Несмотря на протесты девушки, один козуб сразу же подожгли, воткнув посреди него шест, чтобы огонь поднимался выше. Очаг затріщало, вверх метнулись искры. А парни тем временем закурили. Некоторые порывались к Купала, и напрасно. На березке уже горели свечи, а девушки, взявшись за руки, водили вокруг нее танец, насмехаясь из ребят:
Ой на гори во буйным ветром
Не слышали ребята кукушки летом.
А как услышали, устрашились,
В глухую крапиву скрылись.
Парни сначала молчали, а потом, видно, терпение их лопнуло, потому что вдруг посхоплювалися, выхватили из огня по віхтю и бросились разгонять девушек. Те закричали, разбежались, и когда нападавшие отошли, снова вернулись - и своей. Тогда и ребята хором ответили:
Наша девка по знаку -
Несет черта в кувшине;
Как черт встрепенется,
То и кувшин разобьется...
Лесю тоже взяли в круг, надели на нее венок. Ну, а Миша - то в другом группе, среди парней. Там уже прыгают через костер, соревнуются, кто достигнет выше и дальше. "Хоть бы в огонь не попал", - беспокоится Леся о братике. И скоро все забывает. Где там, разве до этого!
Ой наши ребята стрельцы, стрельцы,
Забили лягушку в кусты, коряги, -
снова поют девушки. Ребята делают вид, что не слышат, а девушки не утихают:
Ой Иван говорит: "Ряба лягушка!"
А Степан говорит: "Моя баба!"
Андрей говорит: "Переріжмо!"
Терешко говорит: "Целую з'їжмо!"
- Ну-ка, друзья, - раздается среди парней, - покажем им: лягушка то ли баба! - И они хватают девушек в объятия, пытаются поцеловать. Визг, громкий незлобна брань.
А недалеко, тут же на выгоне" второй купальский состояние. Там собралась детвора. Маленький костер из сухого бурьяна, воткнутая в землю немалая ивовая ветка, щедро увешана цветами, между которыми мигают коротенькие, с мизинец величиной, свечечки, слепленные из втайне взятого в запечье воска. Шума и здесь не меньше. А когда он стихает, слышно різноголосе:
Ой купался Иван
Да и в воду упал.
Охо-хо-хо-хо!
Да и в воду упал.
Леси интересно побывать везде: она впервые на таком шумном празднике. Хочется все увидеть, понять. Вот подходят несколько девушек в красных платках с бахромой, дедушка в шляпе и заплатанной-перелатаній свитке.
- А что оно такое - Купала? - обращается Леся к брату, выбежав из круга. Она предусматривает, что Миша не ответит, но ее вопрос услышит дед. А он наверняка знает. И действительно, тот возвращается к ней, присматривается выцветшими глазами, объясняет:
- Весьма древнее это праздник, внучек. Хочешь послушать? Сядьмо отутечки. - Он медленно садится, опираясь на клюку, распрямляет ноги. - Горе старом, уже и сесть трудно, - жалуется. Подходит еще детишки. - Так вот, - продолжает дед, - жили когда-то люди и большую беду терпели от нечистой силы: то она, проклятая, солнце заступит, то чуму напустит или товар напрочь потравить. Долго терпели. А тогда выбрали из себя найхоробрі-шого, дали ему меча обоюдоострого, и пошел тот смельчак болотами глубокими и темными лесами. Ходил день, месяц ходил, а таки выследил эту дрянь и поборол ее. Произошло это ночью, а на утро, детки, заиграло солнышко, все земное звеселилося...
Умолк дедушка, смотрит на веселье и смеется беззвучно.
- Дедушка, что же потом? - допытывается Леся.
- Ишь, какая интересная, - гладит ее по головке. - Ты чья же будешь? Нездешняя, вижу.
- Нет, из города мы. Косачеві, может, слышали, - отзывается Миша.
- То вас тут двое! - удивляется полищук. - Косачеві, говоришь? Как не знать!
Радость смущает Лесине сердце: этот дедушка знает их папы. Вот если бы он зашел к ним - разве столько рассказал бы всякой всячины.
- Имя тому мужчине Иван, - объясняет старик. - Как он вернулся, то первое омыл свое тело. А с ним и весь народ праведный искупался... С того времени и называется этот день Ивана Купала. В купальскую ночь, чтобы вы знали, всякое зелье богатое целебной силой и волшебством. И больше всего - цветок папоротника. Расцветает она полночь, и, кто сорвет его, то все сокровища получит, что в земле лежат скрытые, деревья и звери ему подчинятся, потому что он будет понимать их язык, как это мы друг друга...
Леси аж дух захватило. Неужели это возможно? Почему же никто не сорвет волшебного цветка, не получит все те богатства и не отдаст их людям? Не было бы столько нищих. А вместо стареньких домиков люди построили бы новые... И на праздник все оделись бы одинаково хорошо, а то одни - в сапожках и хорошеньких башмачках, в дукачах и ожерелье, а другие - в невесть почему ходят...
- Дедушка, дедушка, - забыв про все, обращается Леся, - а можно достать эту цветок?
- Можно, детка, можно, - грустно качает головой рассказчик, - и никто, видно, не получил до сих пор. Сторожа над ней уже весьма грозная... Как только наступит полночь, круг папоротника такое начинается, что волос дыбом становится. Ветры веют буйные, невесть откуда набегают татары и стреляют, дерево на дерево падает, гора на гору вернется, летят огненнії змеи... А потом скачет страшный всадник. "Беги, потому стопчу!" - грозно кричит, и тогда уже нет сил усидеть там никакому смельчаку...
...А молодежь гуляет! Купало не на шутку разошелся. Парни в лаптях, а такое витівають, что земля трясется. Прыгают через огонь и просто, и перекидьки. Каких только уловок не делают! Девушкам по-здрісно. Некоторые и себе прыгают, правда, скраешку, и сразу бегут к своей группы под мальчишечий хохот:
Была на Купала,
Посмалила галлы,
Стыд, дивко, стыд...
Глаза разбегаются... Несколько парней рвутся к Купала. Чубы растрепанные, грудь растрепанные, вплоть рубашки стали мокрые от пота. Одному все же удалось прорвать круг, но десятки кулаки замолотили по его спине.
- Ребята, сюда! Скорее! - заорал он.
Товарищи бросились на помощь. Все смешалось. Визг, смех... в Конце Купало покачнулось, но не упало. Его подхватили сильные холостяцкие руки и, пока остальные сдерживали натиск девушек, вынесли из толпы. И как только это произошло, борьба прекратилась, шум начал стихать. Девушки поправляли ожерелье, веночки, ребята зачісувалися девчачьими гребешками - дружба снова воцарилась между ними. На костер никто больше не обращал внимания. Не подбрасывали туда ничего и тушить не тушили - должно же дотліти.
Вскоре двинулись к селу. Впереди Купало, его ребята несли по очереди.
Леся и Миша взялись за руки и так шли всю дорогу, то забегая вперед, когда там что-то случалось, то отставая. Оба были поражены неизвестным. Миша смеялся, каждый раз вспоминая, как ребята принимали березку. А Леси все еще блестели высокими девичьими голосами песни, всплывали в памяти толком сказанные кем-то фразы, словечки и эта дедова рассказ о цветке, что может принести людям счастье, смущали детское сердце.
Возле крайних изб остановились, и девушки вновь заспе валы:
Жебися нам
Рожь родило:
Всподі коренисте,
Внутри соломисто,
На вершине колосистої
Из дворов выходили хозяева.
- Спасибо вам, купалочки! - благодарили. - Дай ибо' бусинки... на возраст длинный!
Вечерело. Малых начали отправлять домой, однако до Леси и Мишу, видимо, как к чужим, никому не было дела, и они свободно могли наблюдать дальше.
Вот ребята снова взяли березку и понесли к реке.
- Топить понесли, топить! - Невод ь-откуда вынырнула детвора, что было попряталась за заборами.
Ребята почти бежали. Свечи на березке погасли, веночки помялись, и никто не жалел. Будто и не было той "жестокой" борьбы на выгоне.
У воды тот, что с Купалой, на минутку задержался, но, боясь, чтобы не отняли деревце другие, вдруг бросил его на середину реки.
Ой купался Иван
Да и в воду упал.
Охо-хо-хо-хо! -
затужили девушки. А березка закружилась, подхваченная потоком, утонула и вновь появилась на поверхности, махнула, словно на прощание, зелеными ветками.
Девушки начали гадать. Каждая пускала на воду по два венка - один для себя, а второй - загаданный на какого-то парня, - и вместе следили: когда веночки сойдутся вместе - значит, быть девушке в паре со своим любимым... Одни смеялись, другие, кому гадания не предвещало счастливого замужества, расстроены возвращались домой:
Кладу кладочку ивовую:
Пора вам, девочки, домой!
А ты, Варуню, останься,
Со своим Иваном звінчайся, -
пели ребята, дожидаясь, пока девушки кончат гадания. А те рассыпались вдоль берега и так увлеклись, что даже к соловья им безразлично.
- Пойдем уже, Лесю.
- Нет, нет... немножко побудем. Здесь близко, - просит Леся.
Несколько дней после того дети жили под впечатлением Купала. На Лесине просьбе Кароль привез из леса кудрявую березку, и девочка одела ее не хуже той, что видела в Жаборицях. Из кладовой были извлечены старые куклы, и Леся вместе с соседскими девочками играла круг деревца, напевая тоненьким голоском купальских песен, так пришлись ей по сердцу. Как-то вечером, записывая те песни в тетрадь, задумалась: "Откуда же они берутся, песни?" И, не находя ответа, спросила у матери.
- Как откуда? Люди составляют, - ответила мать.
- Люди? А я тоже хочу составить.
- Вырастешь, то, может, и составишь.
- Ш, я хочу теперь. Вот послушай, мамочка, я уж и начало имею. - И, гордо подняв ясноумную головку, выразительно прочитала:
Эй, ковбой, - тумо,
Гордая наша думой,
Не верит тебе веры
Языков сердце...
- Хорошо, хорошо, как настоящая песня, - похвалила Ольга Петровна. - Только до чего же это "тумо"?
- Как же? А я слышала - поют: лягушка - баба... И у меня: тумо - думой.
Ольга Петровна засмеялась.
- Чудная ты, Лесенько... Садись тут, я тебе расскажу кое-что о стихосложения.
С того вечера в хлопотливых материнских обязанностей присоединился еще один: разбирать дочерину писанину. Записывала она все: услышанную песню, интересную беседу, сказку. Из мелких, будто печатных букв сплетала слова и заполняла ими строка за строкой, страницу за страницей. И не бросала мечту о песне.
Петр Антонович как-то сказал жене:
- Время, Оля, отдавать детей в науку. А то совсем от рук отбились. Мишка бегает целыми днями, а Леся всем без разбора увлекается.
- У нее хорошее чувство ритма и какая-то исключительная любовь к песне и музыке.
- Вот и прекрасно... Николай Витальевич не откажется взять ее за ученицу.
Решили на зиму устроить детей в Киеве и нанять для них репетиторам.
Леся с нетерпением ожидала того времени. Разлука с родителями огорчала и одновременно радовала девочку предчувствием новых впечатлений, что ждали на нее.
III
В семье произошли неожиданные изменения. Петра Антоновича вдруг вызвали в канцелярию генерал-губернатора. Выехал он утром, а вечером, когда Ольга Петровна укладывала детей спать, на квартиру явились жандармы. Куцый, с маленьким брезклим лицом и беспокойными серыми, как у кота, глазами офицер, лихо пристукнувши каблуками, представился:
- Штабс-ротмистр отдельного корпуса жандармов Майен. Госпожа Косачева, надеюсь, не будет сетовать на нас, - он взглянул на двух младших чинов, подтянулись позади, у порога, - за такой нежданный визит? Служба, - развел он руками и привычным пытливым взглядом обвел комнату.
- Не понимаю вас, господа... Что все это значит? - преодолев волнение, спросила Ольга Петровна.
- Не беспокойтесь, не беспокойтесь, - льстивым тоном успокоил ротмистр. - Все будет выяснено. - Тяжело сопя, он прошел к столу, сел. Видно, ему было неудобно стоять на коротких толстых ножках. - Надеюсь, вы позволите нам ознакомиться с вашей библиотекой? - Он подождал минуту, исподлобья следя за Ольгой Петровной, и продолжал: - Но перед тем один вопрос: как часто бывает в вашей милой господе господин Петровский? И где, скажите, ласковая госпожа, книги, которые переправляет сюда ваш возлюбленный брат Михаил.., э-э, - он заглянул в папку, - Михаил Петрович Драгоманов?
Ольга Петровна пополотніла. Вопрос был настолько неожиданный, что она, как не заставляла себя, нужных слов долго не находила.
- Что-то не припоминаю. Не знаю никакого Петровского.
На лице ротмистра засияла блаженная улыбка: он предвидел такой ответ.
- Напомним дамы: Петровский... Владимир... - он еще раз заглянул в папку, которую держал под мышкой, - Владимир Назарович, волостной писарь с Мирополье. Ваш муж подружился с ним года три назад.
Вспомнила: в позапрошлом году осенью, одного позднего вечера, Петр Антонович вернулся со службы не сам. С ним пришел молоденький, по-военному одетый мужчина. Он передал ей привет от брата, который находился в то время в Женеве. Тогда они допоздна чаевничали. Гость привез немало новостей, был хорошо знаком с жизнью Киева, Петербурга, Варшавы.
Позже муж рассказал ей, что Петровский - его давний приятель по Петербургу, уволен из университета за неблагонадежность. Петр Антонович поддерживал с ним постоянные связи.
Все это молнией промелькнуло в мыслях. "Итак, много чего жандармам неизвестно, - решила, - раз этот говорит, что дружат они всего года три". Это предоставило Ольге Петровне уверенности.
- Нет, такого в нашей семье не бывает, - возразила она. - Может, и заходил когда-нибудь, кто его знает. До Петра Антоновича многие обращаются в разных делах.
Лицо ротмистра побагровіло, глаза налились кровью.
- Нам доподлинно известно, госпожа Косачева, что Петровский бывает здесь не случайно. И от того, что вы не скажете правды, вашему мужу не полегчает... Сто чертей! Третий день гоняемся, а здесь... И вы знаете, с кем имеете дело?! Петровский - политический преступник.
Тихо скрипнула дверь детской спальни, и в проеме показались испуганные лица Миши и Леси. Тихо всхлипнула Лиля.
- Это нас не интересует, господин ротмистр, - спокойно сказала Ольга Петровна. - И прошу быть ввічливішим - детей разбудили.
Жандарм порывисто встал, прошел и остановился перед книжным шкафом. Для младших чинов это было знаком к действию. Ротмистр грубо их остановил:
- Без вас обойдусь. Делайте свое.
И те метнулись по комнатам: заглядывали под кровати, рылись в одежде, сносили в гостиную детские книжки, тетради. Между ним попал и Лесин блокнот. Прижавшись к матери, она со страхом наблюдала, как жандарм перелистывает страницы ее записей. Он, видимо, не понимал ее почерка, потому что в конце концов швырнул тетрадь с такой злобой, что тот оказался под ногами. Леся схватила его и прижала к груди.
Обыск закончился поздно. Ничего, кроме "Кобзаря" и еще некоторой литературы на украинском языке, жандармы не нашли. Ротмистр приказал связать книги, сердито высморкался и вышел, бросив на Ольгу Петровну злой взгляд. За ним поспешили остальные.
Ольга Петровна заперла дверь.
- Мамочка, зачем они забрали наши книги? - сквозь слезы спросила Леся. - Что я теперь буду читать?
- Не плачь, доченька. Подрастешь - поймешь. А сейчас давайте спать. - Она снова повкладала детей и начала собирать раскиданную по полу книги.
Той ночью малые долго не спали - прислушивались к матери всхлипывания и вздохи, перешептывались.
- Ты не боишься их, Мишенька? Они не вернутся?
- Что им у нас надо?.. Был бы папа дома - сразу вывел бы.
- Ага, слышал, как тот гладкий говорил маме: "Не полегчает вашему мужу". Миша, а что такое поле... политический преступник?..
Брат промолчал, видимо не зная, как ответить, тяжело вздохнул.
Некоторое время оба молчали.
- Я так боялась за своего тетради, - снова обозвался Леся.
- Нужен он кому-то. Они, вишь, печатное берут, по-нашему написано.
- А почему?
Тихо открылась дверь, зашла мать. Она приблизилась к Лесиного кровати, постояла, потом нежно погладила дочерину головку. Леся схватила мамину руку, горячо прижалась к ней лицом.
...Петр Антонович вернулся через несколько дней. Как всегда, он привез всем подарки, делился новостями, однако Ольга Петровна заметила его обеспокоенность.
- Петр, что произошло? Почему не рассказываешь? - допытывалась она.
Косач подошел и обнял жену за плечи.
- Плохи наши дела, порадовать нечем. Обвиняют в тайных связях с демократами... Даже больше - в организации партии, цель которой якобы возродить гайдаматчине, вырезать всех господ...
- Это ужасно...
- Так, так... вырезать господ. Знаешь, Оля, слушал я это обвинение и жалел... жалел, что оно беспочвенно.
- Я боюсь за тебя, милый.
- Чего же тут бояться? - Петр Антонович болезненно улыбнулся. - Гессе обещал послать меня туда, где Макар пасет скот... Поверишь, я чуть не рассмеялся. Хотел поправить, мол, где Макар и телят не пас, и, думаю, черт тебя возьми. Гадкий немец!..
Малых не было дома. Они, получив подарки, взяли с собой меньшую сестренку, направились на улицу - и Ольга Петровна решила поговорить с мужем откровенно:
- Не надо с этим шутить, Петр. Сколько той крови пролито! Есть другие пути...
- Другие?
- Так... Надо уговорить царя.
Петр Антонович пристально взглянул жене в глаза.
- Вот уж не ожидал, не ожидал от тебя. Почему же тогда твой гуманный царь глухой к народному стона? - Он говорил запальчиво.
- Тише, Петр... Косач тяжело вздохнул.
- Извини, Оленько... устал. - Он подошел к столу, налил из графина стакан воды и вдруг выпил ее до дна. - В Киеве я встретил Петровского... Не бойся, никто не услышит... Вот человек! За ним десятки жандармов охотятся, а он преспокойно себе разгуливает. Красиво одет, в пенсне... настоящий тебе панич. Я бы не познал - сам подошел. Собирается в Женеву - книги выдавать, которых не хватает на Украине. Говорил, когда заедет.
- Воронь боже... когда тебе дорога семья, дети...
- Ты же сама говорила, что он порядочный человек.
- Времена не те. Как ты не учитываешь, Петр? Хорошо, когда вся эта история кончится легким переполохом - вызывали, погримали - и конец. А если...
- А если не конец?
Ольга Петровна с ужасом взглянула на мужа.
- Главного я тебе еще не сказал: мне предложено сменить место работы. - Он ждал, опустив вниз глаза, что жена моментально разрыдается, впадет в отчаяние, но этого не произошло. Она только бессильно опустилась на стул и немного погодя напівбайдуже спросила:
- Куда?
- До Луцка... Предлагали еще несколько городов, но ничего путного.
Только теперь Ольга Петровна поняла, что произошло. Она опустила голову на стол, плечи ее затряслись от немого плачу.
IV
Длинными журавлиними ключами всплывало лето. Иногда оно языков останавливался передохнуть, день-два щедро ласкало теплом, а потом снова клубились над Случью туманы, громады облаков цедили на землю холодную мжичку. С деревьев неслышно падали листья.
Никто в семье больше не говорил об Киев, обучение - все были озабочены следующим переездом. Как-то будет на новом месте, что ждет там? Петр Антонович заметно похудел, ходил молчаливый, а Ольга Петровна частенько плакала украдкой от мужа, сетуя на свою горькую судьбу.
Тосковала и Леся. ей особенно не хотелось покидать это небольшой уютный город, друзей, живописные окрестные места. А главное, ей не придется провести зиму в Киеве, в Лысенко, слушать Николая Витальевича, игра которого пленила и детское сердце, сповняла его самыми нежными чувствами.
- Мамочка, а почему мы должны переезжать? - не раз допытывалась.
Иметь лишь тяжело вздыхала:
- Так надо, доченька.
- Папу посылают туда?
- Ага.
- Мишка говорит, там даже лучше, в Луцке. Только далеко до Киева.
Детские разговоры еще больше бередили сердце Ольги Петровны.
Пришло время отъезда. Вечером домашние вещи сложили в тяжелые, окованные железом сундуки, которые потом поставили на телегу, и на следующий день на рассвете Кароль отправился с ними в путь.
Семья уехала позже. Была суббота, и провести Косачей собралось немало разного люда - коллеги Петра Антоновича, кое-кто из городской знати, друзья. Между ними шныряли, прислушиваясь к разговорам, несколько жандармов, однако никто на них не обращал внимания.
Пока взрослые говорили между собой, Леся и Миша, облаченные в новые осенние пальтишки, прощались с детворой. Вместе они в последний раз сбегать в сад, нарвали пахучих краснобоких яблок, цветков.
- Мы вернемся, - щебетала к подругам Леся. - Папа говорил, что когда из Луцка ехать в Киев, то Звягель как раз по дороге. Вот мы когда-нибудь и уедем. Правда, Мишка?
Мальчишки озабочены своим. У кого-то нашелся перочинный ножик, и он предлагал его Мише в обмен на тонкий кожаный ремешок с блестящей никелированной пряжкой.
- Давай, Мишка... Глянь, какой ножик. Им что угодно можно сделать. А что с той попружки?
Маленький Ножик, лишь на два лезвия, да еще и заіржавлений, и Миша не знает, как ему быть. Жаль ремешка, но дружба дороже. Еще, чего доброго, подумают, что пожалел. И парень неохотно начинает расстегиваться, и в эту минуту до них доносится:
- Мишка, Лесю! Где вы там? Идите быстренько. Среди двора стоит большой, запряженный четверкой фаэтон, нанятый Петром Антоновичем для переезда.
- Садитесь скорее, - торопит отец. У него беспокойно вертится Джальма, жалобно скулит, словно боится, чтобы ее не забыли.
- Сюда, Джальмо! - схватил и за ошейника Миша. Собака прыгнула в фаэтон и привычно уселась у ног.
В фаэтоне, с Лилей на руках, уже сидела Ольга Петровна. Глаза у нее красные, блестят от слез.
- Не надо, мамочка, - прильнула к ее плечу Леся.
- Ничего... Это я так, доченька... только поиграй с сестренкой.
Леся усаживает Лилю на колени, ласкает, забавляет цацками, приговаривая:
- Не плачь, дам калач, медом помажу тебе покажу, а сама съем!
К ним подходят знакомые, желают счастливой дороги, советуют не расстраиваться, мол, как-то там уже будет.
Наконец Петр Антонович кричит кучеру: "Трогай!" - а сам идет вдоль фаэтона, на ходу пожимая руки друзьям. За воротами он низко всем кланяется, садится рядом жены. Учащается цоканье подков по улице . Леся жалобно всматривается в знакомые узенькие переулочки, словно навсегда прощаясь с городом.
Ехали, не торопясь, с частыми остановками по пути. Леся впервые путешествовала так далеко, поэтому все ее интересовало, ко всему она внимательно присматривалась.
В Корце, когда проезжали мимо старинный замок, девочка попросила стать, уговорила отца пойти осмотреть здание.
А в Ровно, где остановились на ночлег, Леся узнала, что недалеко Дубно - город, упоминаемый в "Тарасе Бульбе", - и принялась:
- Поедем, папа.
Ее поддержал Миша:
- Это же так интересно, поедем.
Если бы не ночь, пришлось бы Петру Антоновичу везти детей на Дубенщину, а так договорились, что поедут когда туда специально, из Луцка.
- Морока мне с вами, - притворно сердился отец. - Будете надоедать - никуда не повезу.
Малые притихли, и на следующий день, как только издали засверкали на солнце высокие бане луцких церквей, опять свое:
- А это что?
- А там? - тыкали пальцами в пространство.
- Ой, сколько крестов! Видишь, мама.
- Да вижу, вижу, - отвечала растроганная детским щебетанием Ольга Петровна. Дорога, свежий воздух немного развеяли ее грусть. Она с интересом смотрела на очертания незнакомого города, где придется прожить невесть сколько лет.
- Ну вот мы и дома, - сказал Петр Антонович и нежно сжал горячую, видимо от волнения, руку жены.
Город небольшой, с зелеными окрестностями и островками деревьев и сквериков между низенькими домами. Над всем этим возвышаются громады старого замка, собора, костелов, церквей. Они стоят, как свидетели давно ушедших времен, мрачные, молчаливые...
Въехали на ровную, обсаженную молодыми стройными тополями Лубенскую улицу, что вела к центру. Вдоль ютятся низенькие деревянные домики, часто с прогнившим гонтовой крышей. В тесных, захламленных двориках 1 возле них, на мураве, играют чумазые ребятишки.
Они любопытными глазками провожают фаэтон, с которого, кроме Леси и Мишу, выглядит вислоухая Джальмина голова.
Слева домиков реже. Узенькие лоскуты огородов, тянутся за ними, обрываются высоким берегом. Там широкой поймой извивается река. Она бросается из стороны в сторону, будто ищет более выгодного места, но всюду натыкается на запруду и, вируючи, сердито убегает дальше.
- Какая это река, папа? - интересуется Леся.
- Не знает... Стырь! - поспешил ответить Миша. - Правда же, папа?
Петр Антонович утвердительно кивает головой, добавляет, показывая на замок:
- А вон там - старый город, видите? Там и будем жить.
Дети внимательнее присматриваются к тому месту. Оно кажется островком, образованным дугастим заворотом реки и каналом. Издалека это напоминает лук.
В центре улица выходит прямо на скверик, напротив которого, за невысоким забором, белеют сквозь густое плетение каштанов каменные стены собора.
Ольга Петровна перекрестилась, тяжело вздохнув, взглянула на мужа, но тот не заметил ее взгляда.
- Петр, - обозвался она впоследствии веселее, - а город чистенький, аккуратный. Мне даже нравится. Петр Антонович улыбнулся благодарно.
- Вот и ладно. Поживем - привыкнем.
- А я уже привык, - отозвался Миша. - Скорее бы лето - купаться здесь есть где! Правда, Леся, будем купаться? А на зиму купите мне коньки, папа?
- А нам с Лилей санки.
- Ладно, ладно. Только не все сразу. И с условием:
слушаться мамы.
За мостиком, который соединял новое и старый город, прямая мощеная улица разветвлялась на несколько покореженных узеньких переулков. Один из них вел к кафедрального собора, под высокими стенами которого ютился нарядный двухэтажный домик. Леся еще издалека заметила у него Кароля, показала Мише, и оба радостно замахали ручками.
- Здесь? - тихо спросила Ольга Петровна мужа.
- Второй этаж. Вот наши окна, - показал Петр Антонович, когда подъехали к дому. Он легко соскочил и помог кучеру заехать во двор, где уже стояла телега с домашним имуществом. Пара изголодавшихся за дорогу лошадей жадно ела отаву.
Как только остановились, Джальма опрометью бросилась из фаэтона и мигом оказалась у Кароля, обнюхала его, как будто впевнюючись, действительно ли это он, поднялась ему на грудь, а потом радостно забегала по двору.
Пока розпрягали лошадей. Косач помог жене сойти, позсаджував детей и повел всех в квартиру. Широкими железными лестнице поднялись наверх, прошли по небольшому коридорчику и оказались перед дверью.
Квартира из трех просторных комнат, окнами на запад, на город. В комнатах было пусто, лишь в прихожей лежали несколько узлов, мелкие вещи, которые уже успел внести Кароль.
- Это мы здесь будем жить? - допытывалась Леся. - Мне нравится, красиво.
Некоторое время семья любовалась городом, широкими лугами, что тянулись вдоль реки, живописными окрестностями в жовтавій зелени.
- Ну, дорогие мои, скоро ночь, - молвил Петр Антонович. - Давай, Оленько, устраивать своих птенцов...
Мужчины вносили кровати, Ольга Петровна с Лесей начали раскладывать на них перины, готовить постель. Миша помогал старшим. Только маленькая Лиля, держась за стены, то и дело падая и вновь поднимаясь, беззаботно гуляла по комнатам.
V
Первые дни прошли в хлопотах. Леся помогала матери распоряжаться, бегала в магазин, читала. Приходило время отдавать детей в гимназии, но Ольге Петровне никак этого не хотелось, она считала, что сухие науки убьют в них всякую индивидуальность. Поэтому порешили, что Миша и Леся будут учиться дома, с репетитором;
пока же его не было - руководила обучением мать.
Ольга Петровна достала учебники, выработал распорядок дня, по которому малые несколько часов ежедневно отдавали науке.
Лесю больше интересовали литература, языки, история, захватывало все героическое. Как-то, услышав имя Жанны д'арк, она весь вечер не давала матери покоя, пока и подробно не рассказала о подвиге юной француженки.
Ольга Петровна часто читала детям о Пугачева, Степана Разина, Устима Кармалюка. О Кармалюка Леся слышала много - воспоминаниями о народном герое и о те страшные для господ времена жила беднота.
Однажды, во время ярмарки, что собирался неподалеку от их дома на просторной площади, Леся увидела, как слепой, высушенный годами кобзарь, примостившись возле чьего-то телеги, пел шуточных песен. Вокруг собралось немало интересных - кто сидел на травке, а кто опершись на телегу, попихкував люлькой. Леся и себе протиснулась и встала у старого. Низкорослый, в грязной полотняной одежде и в лаптях парень-поводырь грустно взглянул на ее чистенькое наряды и перевел взгляд на свой вылинявший под дождями и солнцем шапочку, в котором лежало несколько медяков.
Кобзарь закончил "Ой что ж то за шум учинився", что-то спросил у парня и обратился к присутствующим:
- А что, люди добрые, как старый балагур одспівав свое, разносил голос по кабакам и барских хоромах?.. Почему не смеетесь? - Он водил більмами незрячих глаз" будто отыскивал того, кто должен был ответить. - Гай-гай, и вы словно поніміли. Видно, одучили вас господа веселиться.
- Постой, кобзарю, не кепкуй, - отозвался высокий, в засмальцьованім одежде ремесленник, который стоял рядом Леси. - Не то поешь, вот и молчим. Не до шуток. Здесь вверх не дают взглянуть, а ты про комарика.
Безразлично-веселое лицо старого вмиг споважніло, во главе поглибшали морщины.
- Спасибо, мужик, за правду. Говоришь, свирепствуют господа? Выпустили манифест о воле, а честный народ в ярмо запрягают. Погибели на них нет...
- Найдется, деду. Тянет волк, потянут и волка. Да так, что и дух из него получится, - заверил ремесленник.
- А конечно, когда вместе... общиной, - загудели вокруг, оживились крестьяне.
Кобзарь снова поставил на колени бандуру и привычно забегал пальцами по струнам:
За Сибирью солнце хранилище-о-о-дить,
Ребята, не со-и-івайте,
Вы ме-е-не, Кармалгока,
Всю нади-и-ю май-е-е...
Леся пыталась уловить каждое слово, в ее воображении возникал непокоримый Кармель, не мерял с кандалами на ногах путь сибирский дальний.
Все слушали, в задумчивости склонив головы. Никто и не заметил, как к группе подошел жандарм. Он постоял сзади, прислушиваясь, а потом бросился к кобзаря:
- А ну прочь, лайдаче! Ты что здесь варнякаєш? В тюрьму захотелось? - Он взял старика за плечи, дернул и грубо выругался.
- Я человек Божий, разве не видишь? - отозвался старик. - Христа на тебе нет.
- Ну, ну, поговори мне! - рявкнул жандарм. - Убирайся ко всем чертям. А вы чего рты разинули? - окрысился на крестьян. Те понемногу начали расходиться.
Лесе стало жаль кобзаря и мальчика, но как им помочь - не знала. Она почему-то надеялась, что мужчина, который стоял рядом с ней, непременно вступится за них. Оглянулась, но тот где-то уже исчез.
Старик встал, перебросил бандуру за спину и побрел, держась за поводыря. Леся смотрела на его сутулую, высохшую фигуру, и снова ей слышалась песня.
"А почему жандарм кричал на него?" - всплыло в голову. Расстроенная, пошла домой.
Вечером Леся долго не ложилась спать. Отца не было - где-то уехал по делам, и она, устроившись за его столиком, вспоминала подробности виденного, неровным детским почерком вписывала песню в свой заветный тетрадь.
"Собрал себе славных ребят..."- выводила, раздумывая над строками. - А чего же теперь никто их не соберет?"
Мать зашла, напомнила, что пора отдыхать, - Миша и Лиля уже давно спят.
- Мамочка, - обратилась к ней Леся, - скажи мне:
чего на свете не все люди одинаковы? Есть бедные и богатые. Разве нельзя всем хорошо жить?
Ольга Петровна бросила на дочь удивленный взгляд.
- А почему это тебя интересует?
Леся рассказала о случае на ярмарке, добавила, что часто видит в городе людей, которые выпрашивают себе кусок хлеба, ходят обшарпанные.
- То божьи люди, доченька, нищие, калеки несчастные.
- А разве другие - не божьи? И совсем они не калеки. Только худющие... И глаза - страшные, блестящие...
Озадаченная простой детской логикой, Ольга Петровна не знала, что сказать.
- В жизни чего не бывает, - сказала наконец. - А сейчас - ложись спать.
Да и в постели Леся не могла расстаться со своими мыслями. Лежала с широко открытыми глазами, неподвижно устремив взгляд в темноту, что обзивалася за окном печальным вздохом ветра и далеким неясным ночным шарудінням.
"...Слишком уж много тех старцев, чтобы на них не смотреть, - думала. - Ходят, никому не нужны... как призраки. А они ведь люди... Что-то мама от меня кроет... Надо собрать общество... славных ребят... Ничего, что все малые. Между коммунарами были и такие... А Жанна д'арк разве намного старше?.."
Вскоре Леся имела небольшое общество. Это были соседские мальчики и девочки, в основном ровесники. Собирались во дворе старого замка, маячил над городом полуразрушенными стенами. До него было совсем близко перейти - небольшой против собора майдан, где детвора часто забавлялась, а за ним - глубокий ров и мостик, который вел прямиком в замок.
Вечерами украдкой, выставив стражу, сходились в одном из глухих закоулков двора на совет. Никто из "больших" не имел сюда доступа, даже не должен был знать об общество - такую приняли торжественную клятву.
Правила над всеми Леся. Она выбрала себе имя Жанны д'арк, однако оказалось, что никто из малышни его не знает и не может как следует произнести. Пришлось затратить немало времени, чтобы рассказать об отважной француженку.
Повествовала Леся увлекательно. Вот как соберутся все, залезала - тоненькая, белолицая - в замочную бойницу и сказала. Заходящее солнце ее головку обагряет, глазенки молниями сыплют, а голос звенит, как колокольчик.
Леся хорошо запомнила мотив "За Сибирью восходит солнце", разучила его, и часто в вечер эта песня, вырываясь сквозь зубчатые стены, катилась широким берегом аж за реку.
Восторженные песнями, не замечали, как довшала тень от замковой стены и небо в проемах становилось темно-синим. Расходились только тогда, когда сторожа подавала условный знак: "Гуси, домой, волк за горой!" Все затихало моментально. Никто не отзывался. Молча, будто взрослые, сжимали друг другу руки на прощание и расходились втайне.
Однажды люди, которые входили в замок, привлекли Лесину внимание. Было в них что-то знакомое, ранее виденное. Сутулые фигуры, тяжелая поступь... Как она не узнала! Это же кобзарь, тот, что пел на ярмарке. Вон и бандура за спиной. А второй, меньший, то поводырь. Старик шел, шаркая стоптаними сапогами по улице, а мальчик ступал неслышно, ибо в лаптях.
Леся невольно потянулась за старцами. Следом, скрадаючись в вечерних сумерках, она дошла до самой дальней башни и спряталась за выступом стены.
Слепой нащупал палицей камень, сел и, переведя дух, начал сбрасывать с себя сумки, бандуру. Поводырь сразу исчез в башне. Вскоре он появился, расстелил на траве рядном и начал готовить ужин: достал из сумки несколько огурцов, пирожок, разломил его и половинку подал старику. Тот молча стал на колени и, держа еду перед собой в пригорщах, некоторое время беззвучно молился на восток. Потом сел, привычно поджав под себя ноги, и начал осторожно, чтобы не раскрошить, есть.
Разговаривали они мало. И вот старик съел свою порцию и сказал:
- Может, у нас яблочко найдется? Прокислити бы душу...
Поводырь заглянул в сумку, пошарил в ней и сказал виновато:
- Нет. Было двое, то я еще днем съел.
- На здоровье тебе... -и умолк. А через минуту: - Плохи наши с тобой дела, парень...