Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > Д (фамилия) > Дюрренматт Фридрих > Авария. Одна из еще возможных историй - электронная версия книги

Авария. Одна из еще возможных историй - Дюрренматт Фридрих

(вы находитесь на 1 странице)
1 2


Фридрих Дюрренматт
Авария. Одна из еще возможных историй

Переводчик: Екатерина Гловацька
Источник: Из книги: Дюрренматт Ф. Судья и его палач: Романы. Повести.- К.: Днепр, 1989




Часть первая



Бывают еще истории, достойные внимания, истории для писателей? Если кто-то не хочет говорить о себе, романтично, лирично обобщать свое "я", если он не испытывает нужды рассказывать о своих надеждах и поражения, о том, как он спит с женщинами, рассказывать искренне - как искренность может все это преподнести к обобщению, а не просто предоставить ему медицинской или, в лучшем случае, психологической стоимости,- если кто-то не хочет этого делать, а предпочитает скромно остаться в тени, тактично скрывая личное, вглядываясь в свое творение, как резчик в свой материал, формируя его и учась на нем и, как некоторые классики, стараясь не беспокоиться сразу отчаянием, когда отовсюду высовывается очевидная чушь, тогда писать становится еще труднее, самотніше и бесполезнее; хорошая оценка в истории литературы ничего не стоит - кто только не доставал хороших оценок, которое только партацтво не отмечались! - и требования дня весят куда больше. Но и здесь возникает противоречие и трудности сбыта. Жизнь предлагает нам самые развлечения: вечером кино, поэзия на страницах ежедневной газеты, а за большие деньги - в зависимости от общественного положения, но уже начиная от одного франка,- им нужно души, признание, искренности, они требуют уже высших ценностей, морали, ходовых сентенций, то надо преодолевать или что-то утверждать, время христианство, тем модный отчаяние, и все это - литература. И когда автор отказывается делать это, отказывается все сильнее и решительнее, понимая, что основы его творчества - в нем самом, в его сознании и подсознании, дозированных зависимости от обстоятельств, в его вере и в его сомнениях? Когда он к тому же думает, что именно это нисколько не волнует публики и ей станет того, что он пишет, воспроизводит, формирует; надо только соблазнительно показывать поверхность, только ее, работать над ней, а все остальное молчать, ничего не комментировать и лишнего не болтать? Придя к такому выводу, он непременно остановится и беспомощно дрогнет, это неизбежно. Тогда возникает чувство, что больше нечего рассказывать, что следует серьезно подумать об отставке, возможно, стоит еще написать несколько страниц, но вообще остается только прибегнуть в биологию - чтобы хоть мысленно приблизиться к этому извержения человечества, до будущих миллиардов, к женщине, что без удержу их рождает,- или в физику, астрономию, чтобы составить себе представление о ту клетку, в ней мы тупцюємось. Остальное все - для иллюстрированных журналов, для "Лайфа", "Матча", "Квіка", "Со унд Эр": президент в кислородной палатке, дядюшка Булганин в своем садике, принцесса со своим любовником, капитаном авиации, кинозвезды и богачи, которые быстро сменяют друг друга: о них еще только начинают говорить, а они уже выходят из моды. Добавить к этому нынешнее время, в моем случае,- западноевропейскую, точнее - швейцарскую, плохую погоду и плохую конъюнктуру, хлопоты и заботы, волнения по поводу всевозможных личных дел, но без связи с всемирными, без связи с ходом важных или бессмысленных событий, этой очередь необходимостей.

Судьба бросила кин, где идет спектакль, и караулит за кулисами: не говоря уже за ходовую драматургию, на первом плане всегда лиховини, болезни, кризисы. Даже война начинает зависеть от того, предречет электронный мозг ее рентабельность, хотя известно, что этого не произойдет, пока счетные машины работают правильно. Только поражение еще можно вычислить математически, и горе, если люди начнут прибегать к недозволенных средств и фальсифицировать искусственный мозг. Но и это не самое страшное - хуже, когда скрутится какая-то гайка, сломается какая-то шпулька, не так сработает какой-то манипулятор - и наступит конец света из-за короткого замыкания или техническую ошибку. Так что теперь людям не грозит ни Бог, ни кара, ни судьба, как в Пятой симфонии, зато - несчастные случаи на дорогах, прорыв плотины-за ошибки в расчетах, взрыв завода атомных бомб-за неправильно установлен реактор или по рассеянности какого оператора.

В этот мир аварий и ведет нас путь, что на его пыльном обочине рядом с рекламными стендами об обуви фирмы Бали, о "студебеккеры", мороженое и надгробия жертвам катастроф можно еще встретить и на истории, достойные внимания, где в заурядном лице вдруг проступают черты всего человечества, мелкое событие невольно превращается в загальнозначущу, оказываются суд и правосудие, а может, и милосердие, случайно пойманный, отраженный в монокли какого-то пьяницы.


Часть вторая


Несчастный случай, правда, не страшный, авария, да и только: Альфредо Трапс, текстильщик по специальности, сорока пяти лет, еще совсем не полный, приятный на вид, с приличными манерами, хотя они и предают определенную муштру, сквозь которую сквозит нечто примитивное, что-то от уличного торговца,- одно слово, этот современный мужчина как раз ехал на своем "студебекере" широкой сельской улице и уже надеялся где-то за час добраться до городка, где жил, как вдруг машина остановилась. Не ехала дальше - край. Беспомощно стояла она, поблескивая красным лаком перед небольшим холмом, что через него пролегала дорога; на севере в небе зависла купчаста облако, а на западе еще сияло высокое, почти как в полдень, солнце. Трапс выкурил сигарету и принялся возле машины.

Хозяин гаража, что в конце перетащил "студебеккера" к себе, не брался починить машину раньше, как до завтрашнего утра - в ней, мол, не поступал бензин. Был ли он прав или нет, трудно было перевіяти, да и не стоит; людей теперь отдано на растерзание авторемонтникам, как когда рыцарям-разбойникам, а еще перед тем - местным богам и демонам. Удобнее было бы за полчаса вернуться на железнодорожную станцию и поехать хоть немного сложнее, но кратчайшим путем домой, к своей жене, к детям - четырех парней,- но Трапс положил за лучшее переночевать.

Была шестая час долгого летнего дня, солнце еще припекало, село, край него стоял гараж, было приветливое, разбросанный между лесистыми холмами, на одном - церковь, пасторский дом и старый дуб с крепким железным обруччям и подпорками, везде солидно и чисто, даже навоз перед крестьянскими домами тщательно составленный и прикрыт. В селе была небольшая фабрика, немало пивных и заездов, об одном из них Трапс часто слышал доброе слово, но там все комнаты заняли члены союза скотоводов, и текстильном комівояжерові посоветовали пойти к одной виллы, где порой принимали постояльцев.

Трапс колебался. Еще была возможность поехать поездом, и его знаджувало надежду какой приключения: бывают же по селам девушки, что уважают текстильных коммивояжеров, как это недавнечко в Гросбістрінгені. Трапс приободрился и двинулся к вилле. На церкви зазвонили колокола. Навстречу ему шли, мукаючи, коровы. В немалой саду стоял двухэтажный деревенский дом - ослепительно-белые стены, плоская крыша, зеленые жалюзи,- почти скрытый в кустах, буках и елях; од улице - цветы, преимущественно розы; между ним пожилой человечек в кожаном фартуке, видимо, хозяин, возился легкую садовую работу.

Трапс назвал себя и попросился переночевать.

- Ваша специальность? - спросил старик.

Попахкуючи сигарой, он подошел к забору, и его едва видно было за калиткой.

- Я текстильщик.

Старик пристально рассматривал Трапса, глядя, как все дальнозоркие люди, более очками - небольшими, без оправы.

- Конечно, вы можете здесь переночевать. Трапс спросил цену.

Конечно он ничего не берет из постояльцев, пояснил старик, он тут сам, сын живет в Соединенных Штатах, а о нем заботится экономка, мадмуазель Симона, поэтому он охотно дает кому-нибудь убежище.

Коммивояжер поблагодарил. Тронут этим гостеприимством, он мысленно отметил, что в селе еще сохранился порядок и обычаи предков. Калитка отворилась. Трапс осмотрелся вокруг: тропинки, посыпанные дресвой, муравы, много тінявих закоулков, яркие солнечные поляны.

Сегодня вечером он ждет гостей, сказал старик, когда они подошли к цветнику, и принялся старательно обрезать розовый куст. Придут друзья, живущие по соседству, в деревне или чуть дальше, возле холмов, пенсионеры, как и он: они поселились в этом холме, потому что здесь мягкий климат и совсем не ощутимо фена, все они одинокие вдовцы, интересные до чего-то нового, свежего, живого, поэтому он будет рад пригласить господина Трапса поужинать и сбыть время в их мужском обществе.

Коммивояжер опешил. Собственно, он собирался поужинать в селе, в том хорошем отеле, и не решился отклонить приглашение, потому что чувствовал себя должником. Он переночует здесь бесплатно, поэтому ему не хотелось выглядеть городским нечемою. Трапс притворно обрадовался, и хозяин повел его в дом, на второй этаж. Уютная комната, водопровод, широкая кровать, стол, удобное кресло, картина Годлера на стене, на полках - книги в старинных кожаных переплетах. Коммивояжер открыл свой чемоданчик, умылся, побрился, видушив на себя тучу одеколона, подошел к окну и закурил сигарету.

Большое солнечный круг садилось между холмами наземь и озарял буковые деревья. Трапс быстро перебежал в уме события сегодняшнего дня: сделка с Ротахерським акционерным обществом - неплохо, хлопоты с Вільдгольцом, потребовал пять процентов, нахал, ого! Ну, он еще свернет ему шею. Тогда вынырнули мысли о ежедневное, беспорядочное,- ожидаемый флирт в отеле "Турин", колебания, купить младшему (он любил его больше всего) электрическую залізничку; учтивость и, собственно, обязанность требуют позвонить жене, известить ее о вынужденную задержку. Но он не захотел. Как почти всегда. Она уже привыкла к этому, и все равно не поверила бы. Он зевнул и позволил себе еще одну сигарету.

Трапс смотрел, как трое пожилых господ шли по садовой тропинке, двое под руки, третий - гладкий, лысый - позади. Поздравления, рукопожатия, объятия, разговор о розах. Трапс отошел от окна, стал возле книжной полки. Прочитав названия книг, он подумал, что вечер сегодня будет скучный,- Готцендорф "Убийство и смертная казнь", Савиньи "Система современного римского права", Эрнст-Давид Хэл "Практика допроса". Коммивояжер понял: хозяин - юрист, видимо, бывший адвокат. Надо надеяться долгих споров. Что понимает такой мудрец в настоящей жизни? Ничего, на то существуют законы. Еще Трапс немного побаивался: а ну, как зайдет речь об искусстве или что-то подобное, тогда он легко может ударить лицом в грязь; и ладно, если бы он не крутился в самом водовороте деловой жизни, то тоже разбирался бы на высоких материях.

Трапс неохотно сошел вниз, где все собрались на открытой, еще усеянной солнцем веранде, а экономка, дородная лицо, накрывала на стол рядом в столовой. Все же он сник, завидев общество, что ожидало его, и обрадовался, когда навстречу ему вышел хозяин, почти дженджуристо одет, в слишком широком сюртуке, рідесенький чуб старательно причесанный назад. Трапса поздравили небольшой речью. Не выражая своего удивления, он промямлил, что очень рад, поклонился холодно, сдержанно, делая вид светского дельца, и тоскливо подумал: он же остался в этом селе, чтобы подстрелить какую-то девушку. Не повезло.

Он посмотрел на трех стариков, что ни в чем не уступали чудаковатому хозяину. Словно огромные грачи, сидели они на летней веранде с плетеной мебелью и легкими занавесками, старые, грязные, запущенные, хотя во всех сюртуки были с товара высочайшего качества,- это Трапс определил сразу,- если не считать лысого (Пиле на имя, семьдесят семь лет, сообщил хозяин, рекомендуя гостей). Хотя вокруг было много хороших стульев, Пиле колышком сидел на неудобном дзиглику, достойный, излишне принаряженный, с белой гвоздикой в петлице, и то и дело гладил свои пышные усы, выкрашенные в черное,- бесспорно, пенсионер, в прошлом, возможно, дячок, что разбогател благодаря счастливой случайности, или трубочист или машинист.

Тем хуже выглядели остальные двое гостей. Один (господин Кумер, восемьдесят два), еще гладкой по Пиле, огромный, словно составленный из кусков сала, сидел в качалке - лицо ярко-красное, здоровенный шнобель пьяницы, жизнерадостные вытаращены глаза за стеклами золотого пенсне, к тому-видимо, по недосмотру - ночная рубашка под черным нарядом и карманы, полные газет и каких-то бумаг. А второй (пай Цорн, восемьдесят шесть) - долговязый, худощавый, в левом глазу монокль, рубцы на лице, нос крючком, снежно-белая львиная грива, запавший рот, криво застегнутый жилет и на ногах - неодинаковые цветом носки, одно слово - воплощение позавчерашнего дня.

- Кампари? - спросил хозяин.

- Пожалуйста,- ответил Трапс и сел на стул.

Худощавый, долговязый интересно разглядывал его в монокль.

- Может, господин Трапс примет участие в нашей игре?

- Да. Я очень люблю играть.

Старые господа всміхнулися, закачали головами.

- Наша игра немного необычная,- осторожно начал хозяин, явно колеблясь. - Мы играем по вечерам в наши прежние должности.

Старые господа снова всміхнулися, вежливо, сдержанно.

Трапс здивувавсь. Как это понимать?

Хозяин пояснил:

- Когда-то я был судья, господин Цорн - прокурор, господин Кумер - адвокат. Поэтому мы и играем в суд.

- Вон оно что,- понял Трапс.

Идея показалась ему неплохой. Возможно, вечер он все-таки не упустит.

Хозяин торжественно смотрел на коммивояжера. Вообще, пояснил он кротким голосом, они воспроизводят славные исторические процессы - процесс Сократа, Христа, Жанны д'арк, Дрейфуса, с недавних - процесс поджигателей рейхстага, а как-то они признали невменяемым Фридриха Великого.

- Вы играете так каждый вечер? - удивился Трапс.

Судья кивнул.

- Но, конечно, лучше всего, когда речь идет о живой материал,- объяснял он дальше,- тогда часто возникают особенно интересные ситуации. Вот позавчера один член парламента, который произносил в селе предвыборную речь и опоздал на последний поезд, получил приговор - четырнадцать лет заключения за вымогательство и взятки.

- Суровый суд, - определил Трапс уже немного веселее.

- Дело чести,- засияли старые.

Какую же роль назначат ему?

Снова улыбки, почти смех.

Судья, прокурор и защитник у них уже есть, это должности, которые требуют знания дела и правил игры, заметил хозяин, только свободное место подсудимого, и господина Трапса - он еще раз хочет подчеркнуть - никто не приневолює участвовать в игре.

Предложение старых господ порадовала коммивояжера. Вечер спасено. Никаких мудрых разговоров, никакой тошноты - кажется, будет весело. Он был простой человек, не слишком большого интеллекта и не очень склонен к размышлений, опытный делец, весь отдавался своей работе, любил поесть и выпить, а еще хорошенько пошутить. Он примет участие в игре, сказал коммивояжер, и иметь за честь занять осиротевшее место подсудимого.

Браво, проскрипел прокурор и заляскав в ладони, браво, это мужская речь, он называет это отвагой.

Заинтересован Трапс спросил, в каком преступлении его оспаривают.

- Это неважно,- сказал прокурор, протирая монокль,- преступление всегда найдется.

Все засмеялись.

Господин Кумер поднялся.

- Пойдемте, господин Трапс,- сказал он почти отеческим тоном,- покуштуймо еще здешнего портвейна; он старый, его стоит попробовать.

Адвокат повел Трапса к столовой. Большой круглый стол был накрыт по-праздничному. Старые стулья с высокими спинками, темные картины по стенам, все старосветские, солидное; с веранды доносился болтовня старых, в открытые окна сеялся сумерки, слышалось щебетание птиц, на небольшом столике стояли бутылки, на камине - тоже, в корзиночках - бордо. Защитник старательно налил трепещущей рукой по древней бутылки портвейна в две маленькие рюмки до краев и осторожно, едва коснувшись рюмкой, цокнувся с коммивояжером за его здоровье.

Трапс отпил.

- Замечательное! - похвалил он.

- Я ваш защитник, господин Транс,- сказал господин Кумер.- Поэтому будем говорить друг другу: за искреннюю приязнь!

- За искреннюю приязнь!

Лучше всего было бы, сказал адвокат, приблизив к Трапса красное лицо с пияцьким носом и пенсне, и еще налегая своим огромным брюхом, неприятной мягкой массой,- лучше всего было бы, если бы Трапс сразу признался ему в своем преступлении. Тогда он мог бы гарантировать, что в суде все будет в порядке. Положение не опасное, но не считаться с ним нельзя, надо остерегаться худого длинного прокурора, вел еще не потерял силы духа, да и хозяин дома склонен к строгости, даже до педантизма, а в старости - ему восемьдесят семь - эта черта у него еще усилилась. И несмотря на все ему, защитнику, повезло выиграть большинство дел или по крайней мере не допустить худшего. Только в одном случае - убийстве с ограблением - он ничем не смог помочь. Но об убийстве с ограблением здесь нет языка, насколько он понимает господина Трапса, или все же?..

- Я, к сожалению, не совершил никакого преступления,- засмеялся коммивояжер. И добавил: - За ваше здоровье!

- Признайтесь мне,- подбадривал его защитник.- Не надо стесняться. Я знаю жизнь и ничему уже не удивляюсь. Передо мной проходили судьбы, открывались бездны, можете мне поверить.

Ему очень обидно, сказал, улыбаясь, коммивояжер, но он действительно попал под суд, не совершив никакого преступления, а в конце концов, это дело прокурора - обнаружить какое-то преступление, господин Кумер сам так и сказал, и он, Трапс, ловит его на слове. Играть - то играть. Интересно только, что с того будет. Или его по-настоящему будут допрашивать?

- Думаю, что да.

- Это меня очень радует.

Защитник забеспокоился.

- Вы считаете, что не виноваты, господин Трапс?

Коммивояжер засмеялся:

- Как младенец!

Разговор чрезвычайно его веселила.

Защитник протер пенсне.

- Намотайте себе на ус, юный друг: вина виной, а главное - тактика! Очень рискованно, говоря деликатно, притворяться перед нашим судом невиновного, наоборот, разумнее сразу же признаться в каком-либо преступлении, например, в распространенном среди деловых людей обмана. Тогда во время допроса еще может выясниться, что подсудимый преувеличивает, что, собственно, это не обман, а простісінька попытка скрыть из рекламных соображений некоторые факты, как оно обычно бывает в торговле. От вины к оправдание добраться не легко, но все-таки можно, зато совсем безнадежно защищаться, притворяясь невиновного,- результат может быть катастрофическим. Вы проиграете там, где могли выиграть, и уже не можете выбирать себе вины, теперь вам ее навязывают.

Коммивояжер весело пожал плечами и торжественно заверил: жаль, но он ничем не может услужить, он не знает за собой ни одного плохого поступка, за который пришлось бы конфликтовать с законом.

Защитник снова надел пенсне. С Трапсом он будет озабочен, задумано заметил он, здесь коса наскочит на камень.

- Только прежде,- закончил он разговор,- обдумывайте каждое свое слово, не бовкайте сгоряча, потому вы и не зогледитесь, как вас посадят в тюрьму на много лет, и тогда уже рады не будет.

В столовую вошли старые с веранды и сели вокруг стола. Приятное общество, шутки. Сначала представлены самые разнообразные закуски, колбасу и холодное мясо, яйца по-русски, устрицы, черепаховый суп. Все были в хорошем настроении, удовлетворенно хлебали, чвакали без церемоний.



- Итак, подсудимый, в чем ваша вина? Надеюсь, какое-то хорошее солидное убийство? - проскрипел прокурор.

Защитник возразил:

- Мой клиент - подсудимый без преступления, так сказать, чрезвычайное явление в юстиции. Он уверяет, что не виноват.

- Не виноват? - удивился прокурор.

Рубцы у него покраснели, монокль чуть не упал в тарелку и загойдався на черной поводке. Небольшой, похожий на карлика, судья, что именно крошил хлеб в тарелку с ухой, остановился, укоризненно взглянул на коммивояжера и покачал головой; даже лысый, молчаливый мужчина с белой гвоздикой удивленно уставился на него. Наступила ужасающая тишина. Не слышно было ни лязга вилок и ложек, ни чвакання или сопение. Только в глубине комнаты тихонько хихикала Симона.

- Надо проверить,- опомнился наконец прокурор.- Когда чего-то не может, то его и нет.

- Начинайте,- засмеялся Трапс.- Я к вашим услугам.

К рыбе выпили вина - легкого игристого невшателю.

- Ну-ка, посмотрим,- сказал прокурор, выбирая вилкой кости из форели.- Вы женаты?

- Уже одиннадцать лет.

- Дети есть?

- Четверо.

- Специальность?

- Текстильщик.

- То есть коммивояжер, дорогой господин Трапс?

- Главный представитель.

- Прекрасно. Потерпели крушение?

- Случайно. Впервые за год.

- Ага. А до этого года?

- Ну, тогда я еще ездил на старой машине,- пояснил Трапс.- То был - "ситроен" 1939 года, а теперь у меня "студебекер" - красный, лакированный, модель экстра.

- "Студебеккер"? Интересно. И только недавно приобрели его? До сих пор вы, видимо, не были главным представителем?

- Да, был простой, обычный вояжер по текстилю.

- Конъюнктура,- кивнул прокурор.

Обок Трапса сидел защитник.

- Смотрите! - прошептал он.

Коммивояжер, главный представитель, как мы можем его теперь называть, беззаботно взялся бифштекса с соусом тартар, видушив на него цитрина и, по собственному рецепту, добавил немного коньяка, перца и соли. Вкусных блюд ему еще нигде не приходилось пробовать, признался Трапс, вплоть сияя весь, до сих пор он считал самые приятные для людей его круга вечера в ресторане "Страна чудес", однако этот вечер в их обществе - еще большая радость.

- Ага, то вы посещаете "Страну чудес"? Какое прозвище вы там имеете?

- Маркиз де Казанова.

- Прекрасно! - радостно проскрипел прокурор, словно это было что-то чрезвычайно важное, и снова приставил монокля.- Нам всем приятно это слышать. Можно с прозвища составить мнение о вашу частную жизнь, мой милый?

- Внимание! - прошипел защитник.

- Лишь до определенной степени, дорогой господин,- ответил Трапс.- Когда у меня что-то и бывает с женщинами, то только случайно и без претензий.

Не будет ли господин Трапс такой ласковый хотя бы вкратце ознакомить присутствующих со своей жизнью, спросил судья, снова наливая невшателю. Ведь они надумали отдать дорогого гостя и грешника под суд и, по возможности, засадить на долгие годы в тюрьму, если только посчастливится узнать у него о личном, интимном, услышать всевозможные истории с женщинами, сдобренные как можно больше солью и перцем.

- Рассказывайте, рассказывайте! - потребовали от главного представителя старые господа и захихикали.

Как-то у них ужинал сутенер, он рассказывал невероятно пикантные, прелюбопытные вещи из своей деятельности и состоялся только четырьмя годами заключения.

- Вот как! - засмеялся со всеми Трапс.- А что я могу вам рассказать, господа? Жизнь у меня обычное, заурядное, сразу признаюсь. Сирота!

- Сирота!

Главный представитель поднял свой бокал, умиленно посмотрел в неподвижные птичьи глаза четырех господ, впились в него, словно в бог весть какие лакомства, и все чокнулись.

Солнце наконец зашло, утих невыносимый птичий гам, но вид был еще освещенный дневным светом - сады и красные кровли среди деревьев, зеленые холмы, вдали - відноги гор и глетчери; мирное настроение, тишина идиллической местности, торжественное предчувствие счастья, благодати божией и всемирной гармонии.

У него была тяжелая юность, рассказывал Трапс, пока Симона меняла посуду и ставила на стол тарелку огромный, что вкусно дымился,- шампиньоны а-ля крем. Отец у него был заводской рабочий, пролетарий, что подпал под влияние учения Маркса и Энгельса, мрачный человек. Он никогда не заботился о своей единственного ребенка. Мать - прачка, она рано увяла.

- Я имел возможность ходить только к начальной школы, только к начальной школы,- засвидетельствовал он со слезами на глазах, затосковал и одновременно растроганный своим нищим прошлым.

Все чокнулись и выпили "Резерв где Марешо".

- Характерно, - сказал прокурор, - характерно. Только начальная школа. Собственными силами добрались наверх, уважаемый?

- Думаю, что так, - хвастался тот, зажженный "Марешо", окрыленный дружеским обществом и торжественной красотой божьего мира за окнами.- Думаю, что так. Еще десять лет назад я был простісінький странствующий торговец и бродил с чемоданчиком от дома к дому. Тяжелая это работа - слоняться, ночевать где-то в сарае или в сомнительных ночлежках. Я начал свою деятельность с самого низа, так, с самого низа. А теперь, господа, если бы вы видели мой счет в банке! Я не хочу хвастаться, но у кого из вас есть "студебеккер"?

- Будьте осторожны,- озабоченно прошептал защитник.

- Как же это произошло? - спросил заинтересованный прокурор.

- Смотрите и не говорите слишком много,- напомнил защитник.

- Я единственный представитель фирмы "Гефестон" на этом континенте,- сообщил Трапс и победоносно оглянулся вокруг.- Только Испания и Балканы в других руках.

- Гефест был греческий бог,- прохихотів маленький судья, нагрібаючи себе на тарелку шампиньонов,- чрезвычайно искусный кузнец, он выковал тонкие невидимые сети и поймал в них богиню любви и ее любовнику, бога войны Арея, а остальные богов ужасно радовалась тем уловом, но что означает "Гефестон", единственным представителем которого в уважаемый господин Трапс, мне непонятно.

- И все-таки вы близко подошли к делу, уважаемый хозяину и судья,- засмеялся Трапс - Вы говорите, что тот незнакомый мне греческий бог, который называется почти так, как и мой товар, выковал тонкие, невидимые сити. Когда сегодня существуют нейлон, перлон, мірлон, искусственные ткани - высокий суд, небось, слышал о них,- то существует и гефестон, король искусственных тканей. Он прочный, прозрачный, благотворительный для ревматиков, такой же незаменимый в промышленности, как и в моде, нужный для войны, как и для мира. Это лучшая ткань на парашюты и одновременно на самые пикантные ночные рубашки для красивых женщин, это я знаю из собственного опыта.

- Слушайте, слушайте,- закумкали дідугани,- собственный опыт - это хорошо!

Симона снова поменяла тарелки и принесла жаркое из телячьих почек.

- Праздничная учта! - засиял главный представитель.

- Меня радует,- сказал прокурор,- что вы умеете ценить такие вещи и цените недаром! Нас угощают лучшими блюдами, щедро угощают, меню словно составленное в прошлом веке, когда люди еще не боялись есть. Поблагодарим же Симоне! Поблагодарим же нашему хозяину! Ведь он сам все покупает, старый гном и гурман, а что касается вина, то о нем заботится Пиле, скотовод из соседнего села. Поблагодарим же и Пиле. И вернемся к вам, мой дорогой. Рассмотрим ваше дело дальше. Ваша жизнь мы уже знаем, приятно было хоть немного заглянуть в него, и ваша деятельность тоже нам понятна. Необъяснимая только одна мелочь: как вы достигли на службе такой зисковної должности? Только усердием, железной энергией?

- Внимание,- прошипел защитник.- Становится опасно.

- Это было не так легко,- ответил Трапс, жадно следя за судьей, нарезал жаркое,- сперва я должен был победить Гігакса, а то была тяжелая работа.

- А кто такой господин Гігакс?

- Мой бывший шеф.

- Его надо было устранить с дороги, хотите вы сказать?

- Прочь избавиться, говоря грубым языком лавочников,- ответил Трапс и набрал себе подливки.- Господа, вы услышите откровенный рассказ. В деловой жизни отношения жестокие: как ты мне, так и я тебе, хочешь быть джентльменом - пожалуйста, но ты погибнешь. Я гребу деньги, как сено граблями, однако же и надсаджуюся, как десять слонов, каждый день гоняю на своем "студебекере" по шестьсот километров, не меньше. Я не очень вежливо повел себя, когда надо было старом Гігаксові приставить нож к горлу и чиконути, и я хотел выдвинуться, что сделаешь, в конце концов, бизнес - это бизнес.

Прокурор заинтересованно поднял глаза от телячьих почек на коммивояжера.

- Прочь избавиться, приставить нож к горлу, чиконути - какие-то не очень хорошие слова, дорогой Трапс.

Главный представитель засмеялся.

- Конечно, их надо понимать в переносном смысле.

- А как здоровье господина Гігакса, уважаемый друг?

- Он в прошлом году умер.

- Вы с ума сошли! - возбужденно прошипел защитник. - Вон сдвинулись с ума.

- В прошлом году умер,- сочувственно проговорил прокурор.- Жаль. Сколько ему было лет?

- Пятьдесят два.

- В расцвете. А с чего же он умер?

- С какой-то болезни.

- После того, как вы заняли его место?

- Нет, перед тем.

- Ладно, пока у меня вопросов нет,- сказал прокурор.- Повезло, повезло! Мы нашли мертвеца, а это, в конечном итоге, самое главное.

Все захохотали. Даже лысый Пиле, что благочестиво, педантично, без удержу поглощал неимоверное количество пищи, даже Пиле остановился и взглянул на Трапса.

- Прекрасно! - сказал он и догладив свои черные усы.

Он замолчал и снова принялся есть.

Прокурор торжественно поднял бокал.

- Господа,- сказал он,- по этому поводу покуштуймо "Пішон-лонгвіль" 1933 года. Хорошо бордоское - к хорошей игры!

Они снова чокнулись и выпили друг за друга.

- И хорошо же к черту, господа! - в восторге воскликнул прокурор, мигом вихиливши своего бокала и протянул его снова судьи.- Вкус необыкновенный!

Запал сумерки, и лица людей теперь едва выделялись. В окнах зажглись первые звезды. Экономка засветила три тяжелых подсвечники, и тени тех, что сидели вокруг стола, заколивалися на стенах, словно удивительная чашечка исполинского цветка. Приятный чистосердечный настроение и взаимная симпатия вызывали свободное обращение и свободные манеры.



- Как в сказке,- удивленно отозвался Трапс.

Защитник вытер салфеткой вспотевший лоб и сказал:

- Сказка, дорогой Трапс,- это вы. Мне до сих пор не попадался подсудимый; что с таким невозмутимым спокойствием вибовкував бы крайне неосторожные вещи.

Трапс засмеялся:

- Не бойтесь, дорогой соседушка! Когда начнется допрос, я головы не потеряю.

В комнате наступила гробовая тишина, это уже вторично. Никто не чвакав, не сопел.

- Бедняга! - простонал защитник.- Что означают ваши слова; "Когда начнется допрос"?

- А разве он уже начался? - спросил главный представитель, накладывая себе на тарелку салата.

Дідугани лукаво пересміхнулися, хитро посмотрели друг на друга и заблеяли с утехи.

А молчаливый лысый Пиле захихикал:

- Он даже не заметил, даже не заметил!

Трапс удивился, смутился, ему стало жутко от тех блазенських віселощів. Правда, неприятное чувство быстро исчезло, и он тоже засмеялся.

- Простите, господа, я представлял нашу игру более торжественным, уважительной, официальной, как это происходит в зале.

- Дорогой господин Трапс,- начал объяснять ему судья,- нам чрезвычайно приятно видеть ваше удивленное лицо. Наш способ вести суд кажется вам необычным и слишком веселым, как я вижу. Но, уважаемый, все мы четверо, сидящие при этом столе, уже вышли на пенсию и освободились от ненужных формальностей, от протоколов, писанины, законов и всего того хлама, что загромождает наши судебные залы. Мы судим, не оглядываясь на ничтожный кодекс законов, на какие-то там параграфы.

- Мужественно,- ответил Трапс, язык ему уже немного заплетался.- Мужественно! Господа, это мне нравится. Без параграфов - это смелая идея.

Защитник церемонно поднялся. Он идет подышать воздухом, сообщил он, пока подадут курятину и все остальное, небольшая прогулка для здоровья и одна сигарета именно на времени, поэтому он приглашает господина Трапса составить ему компанию.

Они сошли с веранды в ночь, что наконец-таки наступила, тепла и величественная. Из окон столовой на муравы вплоть до розовых кустов ложились золотые пряди света. Небо звездное, без луны, между темными стайками деревьев едва видніли тропы. Защитник и Трапс шли по ним, держась под руки. Оба, отяжелевшие от вина, шатались, раз перечіплювалися, и бедствующих в плавании идти ровно и курили парижские сигареты: в темноте мріли красные пятнышки.

- Боже мой, вот это-то развлечение,- відітхнув Трапс и показал на освещенные окна, где порой появлялась тучная економчина фигура.- Как же там весело, как весело!

- Дорогой друг,- сказал защитник, пошатнулся и схватился за Трапса,- прежде чем мы вернемся и займемся курчатини, позвольте мне сказать вам слово, истинное слово, на которое вам надо взвесить. Вы мне симпатичны, голубчик, я чувствую к вам нежность и хочу сказать вам, как отец: мы неизбежно приближаемся к полному проигрышу нашего процесса.

- Пустое! - сказал главный представитель и осторожно поезд защитника тропинке вокруг темной груды кустов.

Дальше был пруд, они наткнулись на каменную скамью и сели. Звезды отражались в воде, потянуло прохладой. От села доносились згуки гармонии и пение, слышался альпийский рожок,- это развлекалась союз скотоводов.

- Будьте осторожны,- предостерегал защитник.- Враг овладел важные позиции; мертвый Гігакс, что так некстати вынырнул из вашей безудержной болтовни, ужасно грозит нам, положение крайне плохое, неопытный адвокат уже сложил бы оружие, и если вы будете настойчивы, воспользуетесь из всех возможностей, и прежде всего, если будете осторожны и дисциплинированные, то я смогу кое-что важное еще спасти.

Трапс засмеялся. Ну и забавная же эта игра, он ее непременно предложит на первом же вечере в "Стране чудес".

- Правда? - обрадовался защитник.- Просто оживаешь от нее. Я совершенно был захляв, дорогой друг, как вышел на пенсию: без работы, без старого, привычного мне дела, я должен был так доживать в этом небольшом селе. Что здесь Творится? Ничего, только фена не ощутимо, да и только. Здоровый климат? Что с него без умственного труда? Прокурор умирал, у нашего гостеприимного хозяина обнаружили рак желудка. Пиле болел диабетом, я имел проблемы с высоким давлением. Вот к чему привела бездействие. Собачья жизнь! Время мы куда-то собирались, вместе горевали, грустно вспоминали нашу прежнюю службу и наши успехи - то была для нас единственная небольшая утешение. Вот прокурору мелькнула мысль начать эту игру, судья дал свой дом, а я деньги - я же не женат,- и, будучи несколько десятков лет адвокатом нашей верхушки, отложил кругленькую сумму на старость, мой дорогой,- трудно поверить, щедрый становится оправдан грабитель из высших финансовых кругов до своего защитника, просто расточителен! Эта игра стала источником нашего здоровья; гормоны, желудки, поджелудочные железы снова начали хорошо действовать, скука исчезла, снова появились энергия, молодость, подвижность, аппетит. Посмотрите-ка! - и Трапс смутно увидел в темноте, как он, несмотря на свое брюхо, сделал несколько гимнастических движений.- Мы играем с суддевими гостями, они становятся нашими подсудимыми,- продолжил защитник, снова сев на скамью,- порой со странствующими торговцами, порой с туристами, а два месяца назад мы приговорили к двадцати годам тюрьмы одного немецкого генерала. Он проезжал здесь со своей женой, и только мой талант спас его от виселицы.

- Чрезвычайно! - воскликнул Трапс.- Такая деятельность! Только с виселицей что-то не ладно, тут вы немного преувеличиваете, уважаемый господин адвокат, ведь смертная казнь отменена.

- В государственной юстиции,- пояснил защитник,- а в нашей частной юстиции мы снова ввели ее: именно возможность смертного приговора придает нашей игре такого напряжения и своеобразия.

- А палача вы также имеете? - засмеялся Трапс.

- Конечно,- гордо сказал защитник.- Также имеем. Пиле.

- Пиле?

- Вы удивлены?

Трапсові что-то сдавило горло.

- Но ведь он скотовод и заботится о винах, которые мы пьем.

- Трактирщиком он был всегда,- спокойно улыбнулся защитник,- а государственную работу выполнял только по совместительству. Это была, так сказать, его почетная должность. Пиле отличился как один из лучших специалистов в соседней стране, и хотя уже двадцать лет на пенсии, но до сих пор не утратил своего мастерства.

По улице проехала машина, и в лучах ее фар засветился дым из сигарет. На мгновение Трапс увидел защитника, дородную фигуру в видавшем виды сюртуке, гладкое, удовлетворено и кроткое лицо. Трапс дрожал. Холодный пот оросил ему лоб.

- Пиле!

Защитник удивился:

- И что вам случилось, дорогой Трапс? Я чувствую, как вы дрожите. Вам плохо?

- Я не знаю,- прошептал главный представитель и тяжело вздохнул,- не знаю.

Он видел перед собой лысого, вспоминал, как тот тупо сидел за столом. Ужинать с таким типом - это уже слишком. Только что же ему, сіромасі, делать со своей специальности! Ласковая летняя ночь и еще мягче вино делали Трапса гуманным, терпеливым, свободным от предрассудков. Наконец, он много видел и знал жизнь, не какой-то там святоша или обыватель, нет, он солидный бизнесмен, текстильщик. Теперь Трапсові уже казалось, что без ката вечер был бы не такой веселый и приятный, и он обрадовался на мысль, как интересно будет рассказывать в "Стране чудес" о своем приключении, ката можно будет как-то туда пригласить за небольшой гонорар, уплатив ему дорогу... И главный представитель наконец облегченно засмеялся:

- Вот это-то испугался! Играть становится еще веселее!

- Доверие за доверие,- сказал защитник, когда они приподнялись и под руки направились к дому, слепые от ярких окон.- Как именно вы убили Гігакса?

- Разве же я его убивал?

- Но ведь он умер.

- И я не убивал его.

Защитник остановился.

- Дорогой мой молодой друг, - сочувственно начал он,- я понимаю ваше замешательство. Из всех преступлений тяжелее всего признаться в убийстве. Обжалованном стыдно, он не хочет осознать своего поступка, старается забыть его, выбросить из своей памяти, он вообще полный предвзятости к прошлому, он корит себя преувеличенным чувством вины и никому не доверяет, даже своему другу, что относится к нему как отец, своему защитнику, а это уже бессмыслица, потому что настоящий защитник любит в убийстве, он в восторге, когда имеет дело с убийством. Ну-ка, дорогой Трапс, рассказывайте. У меня улучшается настроение, когда передо мной настоящая задача, я стою перед ним, словно альпинист перед горой четыре тысячи метров высотой, позволю себе, как бывшему альпинисту, так высказаться. Тогда мозг начинает думать и творить, думать и придумывать, и это огромное утешение. Вот почему ваше недоверие - большая, сказать бы, непоправимая ошибка с вашей стороны. Поэтому признайтесь мне во всем, голубчик.

- Мне не в чем признаваться,- заверил главный представитель.

Защитник удивленно остановился. Ярко освещенный с окна, за которым слышался все близкий хохот и звон бокалов, он утупився в Трапса.

- Молодой человек, молодой человек,- укоризненно пробормотал он,- опять то же самое? Неужели вы до сих пор не отказались от своей ошибочной тактики и до сих пор изображаете, что не виноваты? Разве вы еще не поняли? Хотим мы того или нет, а признаваться всегда есть в чем, вы могли бы уже это наконец понять. Ну-ка, друг мой, не церемоньтесь и не тяните, говорите просто, направления: как вы убили Гігакса? В состоянии аффекта, не так ли? Тогда мы должны приготовиться к обжалования в убийстве. Бьюсь об заклад, что прокурор именно к этому ведет. Так мне кажется. Я того братчика знаю.

Трапс покачал головой.

- Мой дорогой господин защитник,- сказал он,- особый чар нашей игры, когда мне, начинающему, позволено высказать свое скромное мнение, именно и заключается в том, что ее участнику становится жутко, жаско. Игра грозит превратиться в действительность. Вдруг спрашиваешь себя, ты же не преступник, не ты убил старого Гігакса? От ваших слов мне аж голова закружилась. Вот поэтому - доверие за доверие: я не виноват в смерти старого гангстера. Действительно.

После этих слов они вошли в столовую, где уже подали цыпленка, а в бокалах блестел "Шато Пави" 1921 года.

Растроганный Трапс подсел к почтенного, молчаливого, лысого старика и пожал ему руку. Он, мол, узнал от защитника о его бывший специальность и хочет подчеркнуть: нет ничего приятнее, как познакомиться возле стола с таким бравым мужчиной, он далек от предрассудков, наоборот. И Пиле, поглаживая свои крашеные усы, покраснел и пролепетал, запинаясь, ужасной наречии:

- Превельми рад, превельми рад, все, что смогу.

После этого трогательного проявления братских чувств цыпленок было прекрасно. Симона жарила его по собственному рецепту, сообщил судья. Все чвакали, ели руками, хвалили тот произведение куховарського искусства, пили, чокались за здоровье всех по очереди, слизывали с пальцев подливку, чувствовали себя превосходно и в хорошем настроении повели процесс дальше. Прокурор - связана салфетка и куски мяса перед дзьобатим ртом, без умолку чвакав,- надеялся до курятины достать еще и признание.

- Глубокоуважаемый, дорогой оспорен,- допрашивал он,- вы, конечно, отравили Гігакса?

- Нет,- смеялся Трапс,- и не думал.

- Ну, тогда, скажем, застрелили?

- Тоже нет.

- Втайне подготовили автомобильную аварию?

Все засмеялись, а защитник снова прошипел:

- Осторожно, это ловушка!

- Глупости, господин прокурор, глупости говорите,- задорно отговаривался Трапс.- Гігакс умер от инфаркта, и то у него был уже не первый приступ. Первый произошел несколько лет назад, Гігаксові надо было остерегаться. Хоть он и делал вид сильного, от любого волнения инфаркт мог повториться, это я знаю наверняка.

- А от кого знаете?

- От его жены, господин прокурор.

- От его жены?

- Боже мой, берегитесь! - прошипел защитник.

"Шато Пави" 1921 года превзошло все ожидания. Трапс залпом допил уже четвертый бокал, и Симона поставила ему отдельную бутылку. Может, господин прокурор удивится,- главный представитель цокнувся со старыми добродіями,- и чтобы высокий суд, случайно не подумал, будто он кроется, он хочет сказать правду и не откажется от нее, как даже защитник шипітиме свое "берегитесь". С госпожой Гігакс у него кое-что было, конечно, старый гангстер часто ездил по делам и жестоко оставлял на произвол судьбы свою аппетитную, хорошего телосложения женщину, поэтому он иногда утешал ее на диване в Гігаксовій комнате, а впоследствии в их супружеской постели, как оно бывает в жизни.

От этих Трапсових слов старые господа замерли, тогда все вместе громко завизжали от радости, а лысый, до сих пор молчаливый, подбросил вверх свою белую гвоздику и воскликнул:

- Признался! Признался!

Защитник в отчаянии бил себя кулаками по вискам.

- Какое безрассудство! - крикнул он.- Мой клиент, видимо, сдвинулся с ума, нельзя верить его рассказу.

Услышав такую речь, Трапс возмутился и начал возражать защитнику под одобрительные возгласы других. Затем возник спор между защитником и прокурором, упрямая, полушутливая, напівповажна дискуссия, что ее смысла Трапс так и не добрал. Речь шла о каком-то dolus1, а главный представитель не знал, что оно такое. Спор становился все более оживлена, громче и незрозуміліша, вмешался судья, тоже разволновался, и когда сначала Трапс еще силился хоть что-то услышать и понять смысл спора, то впоследствии он облегченно відітхнув, как экономка поставила на стол сыры - камембер, бри, ементальський, грюйер, тет-де-муан, вашерін, лімбурзький, горгонцоль. Трапс подумал: как dolus, то пусть себе будет dolus, цокнувся с лысым, что единственный молчал и, казалось, тоже ничего не понимал,- и неожиданно прокурор снова обратился к Трапса - взъерошенная львиная грива, темно-красное лицо, в левой руке монокль:

- Господин Трапс, вы и до сих пор приятелюєте с госпожой Гігакс?

Все прикипели глазами к Трапса, а тот положил в рот кусок булки с камембером и спокойненько стал жевать. Тогда еще глотнул "Шато Паве". Где-то тикали часы, от села доносились звуки музыки и мужской пение: "Зовется дом "Швейцарские шпаги". После Гігаксової смерти, пояснил Трапс, он не посещал той женщины. Не хотел пускать дурную славу о честной, вдовушку.

На Трапсів удивлению, это объяснение снова вызвало непонятные, необъяснимые веселье, оживление росло, прокурор воскликнул: "Dolo malo, dolo malo"2,- прорычал греческие и латинские стихи, взялся цитировать Шиллера и Гете, а тем временем маленький судья погасил все свечи, кроме одной, и при ее свете начал, хихочучи и фыркая, показывать на стене причудливые тени: коз, летучих мышей, чертей и леших. Из захвата Пиле так барабанил по столу, бокалы, тарелки и блюда вплоть выплясывали.

- Идет к смертного приговора, до смертного приговора! - восклицал Пиле.

Только защитник не участвовал в том сумасшедшем доме, он пододвинул к Трапса тарелку - пусть накладывает себе, они хоть сыром полакомятся, более им нечего делать.

На столе появилось "Шато Марго", а с ним вернулся покой. Все пристально следили за судьей, осторожно и тщательно открывал закурену бутылку (1914 года) замысловатым старинным коркотягом, которым можно было извлечь пробку из бутылки, положив ее и не вынимая из корзинки. Все следили за той процедурой, затаив дыхание,- пробка следовало вытащить и не повредить, потому что он был единственный доказательство того, что в бутылке действительно вино 1914 года: четыре десятилетия давно уничтожили этикетку.

Пробка выбрался не все, остальное надо было вынуть очень осторожно, но и на том кусочке уже виднелся год, пробка передавали из рук в руки, нюхали, удивлялись, пока торжественно вручили главному представителю на память о чудесный вечер, как сказал судья. Он отведал вино, зачмокал, поналивав всем, гости начали и себе нюхать, хлебать, что-то восторженно восклицать и восхвалять щедрого хозяина. Тарелка с сыром пошел по кругу, и судья пригласил прокурора произнести "оскаржувальне слово".

Прокурор прежде всего потребовал зажечь новые свечи: обстановка должна быть торжественная, набожная, нужна сосредоточенность, внутренняя собранность. Симона принесла свечи. Чувствовалась общая напряженность, главному представителю стало как-то неуютно, его пронимало морозом, и все равно он считал всю эту приключение замечательной и ни за что в мире не отказался бы от нее. Только защитник не казался очень довольным.

- Ладно, Трапс,- сказал он, - послушаем оскаржувальне слово. Вас поразит то, что вы наделали своими неосторожными ответами и ошибочной тактикой. Когда сначала ваше положение было плохое, то теперь оно катастрофическое. И будьте мужественны, я уже как-то вас избавлю, только не паникуйте, это вам будет стоить нервов - выскочить сухим из воды.

Итак, началось. Все відкахикалися, прокашлялися, Еще раз чокнулись, и под смешки и хихиканье прокурор начал свою речь.

- Самое приятное в этом нашем вечере то, - сказал он, подняв свой бокал, но не вставая,- что нам повезло наткнуться на следы убийства так искусно, блестяще осуществленного, что оно, несомненно, выскользнуло из-под внимания государственного правосудия.

Поражен Трапс неожиданно рассердился:

- То я, выходит, убийца? Слышите, это слишком, защитник уже плел мне невесть что.

И вдруг он спохватился, тогда зашелся неудержимым хохотом и с трудом успокоился: это же отличная шутка, теперь он понял, его хотят уговорить, что он преступник, умереть со смеху можно, ей-бо, умереть!

Прокурор достойно взглянул на Трапса, протер свой монокль и снова вставил его.

- Обжалован имеет сомнение относительно своей вины,- сказал он.- Естественно. Кто из нас знает себя, знает свои преступления и тайные вины? На одном только стоит теперь подчеркнуть, прежде чем опять вспыхнут страсти в нашей игре: когда Трапс убийца, как я утверждаю, как я внутренне уверен, то мы стоим перед чрезвычайно торжественной мигом. Действительно. Это радостное событие - разоблачение убийцы, событие, которое заставляет наши сердца сильнее биться и что ставит перед нами новые задачи, определения и обязанности, поэтому я хотел бы прежде всего поздравить нашего дорогого предполагаемого преступника, ведь без преступников трудно уличить убийство и прикончить правосудия. Пусть везет же нашему другу, нашему скромному Альфредо Трапсу - его привела сюда зичлива к нам судьба!

Взрыв радости, все встали, выпили за здоровье главного представителя, тот поблагодарил - слезы на глазах - и заверил: это лучший вечер в его жизни.

Прокурор, тоже со слезами:

- Лучший вечер в его жизни, говорит наш уважаемый друг; какие слова, какие трогательные слова! Вспомним то время, когда на государственной службе мы занимались своим мрачным ремеслом. Тогда подсудимый стоял перед нами не как друг, а как враг. И если тогда мы отталкивали его от себя, то теперь пригортаємо к своей груди. Пригорнімо же подсудимого! - После этих слов он вскочил на ноги, рванул со стула Трапса и горячо обнял его.

- Прокурор, милый, дорогой друг! - лепетал главный представитель.

- Подсудимый, дорогой Трапс! - хлипав прокурор.- Будем на "ты"! Меня зовут Курт. За твое здоровье, Альфредо!

- За твое здоровье, Куртэ!

Они целовались, обнимались, гладили друг друга и снова пили; все были тронуты, заполоненные все страстнее чувством дружбы.

- Но как все изменилось! - восторженно продолжал прокурор.- Когда мы только травили, от случая к случаю, от преступления к преступлению, от приговора до приговора, а теперь мы обосновываем, отрицаем, советуемся, спорим, произносим речи и отвечаем, и все это не спеша, ласково, весело, мы учимся уважать обжалованного, любить его, радуемся его симпатией, нас объединяют братские чувства. И когда мы занимаемся ими, дальше все идет легко, преступление уже не подавляет, приговор веселит. Поэтому позвольте мне в связи с совершенным убийством произнести благодарные слова. (Трапс, снова в чудеснейшем настроении, прерывает: "Доказательства, Куртику, доказательства!"). Надо определить: речь идет об исключительном, чрезвычайно рафинированное убийство. Пусть наш дорогой преступник не услышит в моих словах грубого цинизма, я далек от этого; его поступок можно назвать рафинированным в двойном смысле - в философском и в технически-виртуозном; за этим столом, уважаемый друг Альфредо, мы отказались от предубеждения видеть в преступлении что-то нехорошее, ужасное, а в правосудии, наоборот, что-то хорошее, даже устрашающе хорошее. Нет, мы видим и в преступлении красоту, как предпосылку к осуществлению правосудия. Это - философский сторону дела. Оценим же теперь техническую красоту преступления. Оценка! Думаю, что я нашел соответствующее понятие. Мое оскаржувальне слово будет не страшно, я не хочу пугать нашего приятеля, смущать его. Это только оценка, которая объяснит подсудимому его преступление, раскроет его, доведет до сознания, ведь только на цоколе познания можно свести монолитный памятник правосудию.

Вісімдесятишестилітній прокурор изможденный замолчал. Несмотря на свой возраст он говорил громким трескучим голосом, размахивал руками, к тому же еще и много ел и пил. Он вытер себе вспотевший лоб и сморщенную затылок салфеткой, которая, вся в пятнах, висела у него вокруг шеи. Трапс расчувствовался. Он сидел отяжелевший, вялый после ужина. Он наелся, и не хотел уступать перед четырьмя дідуганами, хоть и понимал, что ему трудно будет вторгнуться за их невероятным аппетитом и невероятной жаждой. Трапс любил плотно поесть, но такой жизненной силы и прожорливости ему еще никогда не приходилось видеть. Он удивлялся, уставившись глазами куда-то над столом, вялый, польщенный сердечной искренностью, с которой прокурор обращался к нему. От церкви торжественно прогуло двенадцать раз, а издалека, из темноты, донесся пение скотоводов: "У нас жизнь, словно путешествие..."

- Как в сказке,- снова и снова диву давался главный представитель,- словно в сказке. Поэтому убийство совершил я, не преминул я? Меня только удивляет, как именно.

Тем временем судья откупорил еще одну бутылку "Шато Марго" 1914 года, и ободренный прокурор повел дальше:

- Что же произошло? Каким образом я обнаружил, что нашего дорогого друга можно усл