Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > Ф (фамилия) > Фолкнер Уильям > Перси Гримм - электронная версия книги

Перси Гримм - Уильям Фолкнер

Уильям Фолкнер
Перси Гримм

В городе Джеферсоні жил юноша по фамилии Перси Гримм.
Он должен был где-то лет двадцать пять и был капитаном Национальной гвардии штата. Он родился в этом городе и прожил здесь всю свою жизнь, за исключением тех летних месяцев, когда ему надо было выезжать на сборы в лагеря. Через свой молодой возраст он не принимал участия в первой мировой войне, однако вплоть 1921 или 1922 года понял, что никогда не простит этого своим родителям. Его отец, торговец скобяными изделиями, не понимал его. Он считал, что мальчишка просто ленивый и похоже на то, что скоро вообще пустится во все тяжкие. На самом же деле парень переживал тяжелую трагедию: его мучило осознание того, что он - и не только он - родился слишком поздно и пропустил то время, когда ему надлежало быть взрослым, а не ребенком, но не слишком поздно, чтобы узнать об этом из первых рук. И теперь, когда военная истерия уже миновала, когда те, что тогда больше всего шумели, даже они, герои, что воевали и пострадали, стали смотреть друг на друга чуть искоса, он не имел с кем поговорить, не имел кому излить душу. Собственно, он и дрался впервые по-настоящему с одним бывшим солдатом, который заявил, что если бы ему снова пришлось идти на войну, он воевал бы на стороне Германии против Франции. Гримм сразу прицепился к нему.
- И против Америки? - спросил он.
- Да, если бы она по глупости вновь начала помогать Франции.
Гримм, не долго думая, ударил его. Он был ниже солдата, а кроме того, не было еще и двадцати рокії. Известно было заранее, чем кончится драка, даже Гримм не надеялся на успех. Однако он держался, пока сам солдат попросил зрителей унять парня. Синяками и шрамами, вынесенными из той драки, он гордился не меньше, чем впоследствии военной форме, за которую так слепо боролся.
Спас его новый закон о гражданской обороне. Гримм походил на человека, который долго бродил наугад по грязи. Казалось, он не только не видел перед собой тропы, но и знал, что ее нет. И вдруг перед ним открылось новое жизни, определенное, ясное. Потерянные в школе годы, когда в него никто не замечал ніякісінького таланта, когда его считали ленивым, упрямым, без капли честолюбия, -• те годы остались позади, забылись. Он увидел свою дальнейшую жизнь, простое и ровно, как пустой коридор, навсегда лишено необходимости думать и решать, увидел бремя, которое он теперь взял на плечи и понес, блестящий, легкий, воинственный, как его латунные офицерские отличия: благородное, безоглядную веру в физическую силу и слепую покорность, уверенность в том, что белая раса выше любые другие, что американцы выше любых белых, а американцы в военной форме выше остальных американцев и что как плату за эту уверенность, эту привилегию, у него могут забрать только его жизнь. На каждое национальный праздник, что хоть как-то было связано с военной историей, он надевал свою капитанскую форму и выходил в город. И когда он, проблескивая снайперским значком (с него был прекрасный стрелок) и погонами, расхаживал среди гражданских горожан, стройный, с суровым лицом, на котором проступала воинственность, смешанная с застенчивой мальчишеской гордостью, каждый, кому он попадался навстречу, вспоминал его драку с бывшим солдатом.
Он не был членом Американского легиона, однако не по своей вине, а по вине родителей. Но в тот субботний вечер, когда мулата Джо Крістмеса привели с Мотстауна, обвинив его в том, что он убил мисс Джоанну Берден, Перси Гримм уже успел наведаться к командиру местного поста легиона. Его мысли, его слова были чрезвычайно просты и понятны.
- Мы должны позаботиться о порядке, - заявил он. - Пусть закон покажет свою силу. Закон и нация. Никто из гражданских не имеет права осуждать человека на смерть. Мы, солдаты Джеферсона, должны присмотреть, чтобы все было как следует.
- А откуда вы знаете, что у кого-то есть какие-то другие намерения? - спросил командир легиона. - Вы, может, слышали?
- Я не знаю. Я не слушаю, кто говорит.
Он не лгал. Он, видно, был слишком равнодушен к тому, что говорят или не говорят гражданские, чтобы еще и врать об этом.
- Не в том дело, - повел дальше. - Дело в том, мы, солдаты Джеферсона, что носят военную форму, скажем первые свою мысль. Надо тут же на месте показать всем тем людям, как на это смотрит правительство Соединенных Штатов. Чтобы они не могли и слова пикнуть.
Его план был совсем простой. Сформировать из городских легионеров отряд под его командой, как ему и положено по званию.
- А если они не захотят, чтобы я командовал, то мне безразлично. Я могу быть замом. Или сержантом или ефрейтором.
Гримм так и думал. Он не гнался за скороминущою славой., Он был слишком искренен. Такой искренний, такой простолінійний, что командир легиона удержался от легкомысленной отказа, которая уже чуть не слетела была с его уст.
- Я все же не думаю, что в этом будет потребность. А если и будет, мы все будем выступать как гражданские. Я не могу для такой цели использовать легион. В конце концов, мы теперь не солдаты. Не думаю, чтобы я прибегнул к таким действиям, даже если бы мог.
Гримм посмотрел на него - не сердито, а скорее брезгливо, как на какую-то насекомое.
- Вы ведь когда-то также носили форму, - терпеливо сказал он. - Я надеюсь, что вы не воспользуетесь своей властью, чтобы помешать мне поговорить с ними. правда же? Как с прпватнп-ми лицами.
- Нет, не воспользуюсь. Да и, в конце концов, я не имею такой власти.
Но помните: только как с частными лицами. Моей фамилии не называйте.
И тогда Гримм нанес ему удар.
- А я и не думал называть вашей фамилии. - сказал он и ушел.
Это было в субботу около четырех. К концу дня Гримм успел обойти те магазины и конторы, где работали члены легиона, поэтому к вечеру у него набралось уже достаточно таких же, как и он, разгоряченных людей, чтобы составить из них добрый отряд. Он был неутомим, сдержанный, но настойчивый, в нем виделось что-то невідпорне, пророческое. И в одном вопросе все новобранцы были на стороне Своего командира: это дело не касалось официального назначения легиона. Затем без особых усилий он добился своей первоначальной цели: стал командиром. Пока пришло время ужинать, он собрал их всех, разделил на группы, назначил офицеров и штаб; теперь самые маленькие, те, что не воевали во Франции, зажглись окончательно. Он обратился к ним с короткой, спокойной речью:
- Порядок... правосудия... пусть люди видят, что мы носим форму Соединенных Штатов... И еще одно. - На мгновение он прибег к панибратства, как тот командир полка, что знает своих солдат по имени: - А это уже на ваше усмотрение, ребята. Как вы скажете, так я и сделаю. Я думаю, что будет хорошо, когда я останусь в форме, пока все кончится. Пусть видят, что здесь присутствует не только дух дяди Сэма, но и он сам.
- Но его здесь нет, - сразу возразил один из новобранцев; он придерживался того же взгляда, что и командир.
который, кстати, был отсутствует. - Все-таки правительство здесь ни к чему. Кеннеди это может не понравиться. Это же дело Джеферсона. а не Вашингтона.
- Ничего, понравится,- ответил Гримм.- Зачем же тогда существует ваш легион, как не на то, чтобы защищать Америку и американцев?
- Нет, - подхватил еще один. - Мне кажется, что не надо устраивать из этого дела парада. Можно и без него сделать все, что мы хотим. Даже еще и лучше. Правда, ребята?
- Ладно, я сделаю так, как вы говорите, - согласился Гримм. - Но пусть каждый возьмет пистолет. Через час мы устроим небольшой обзор оружия. Соберемся здесь.
- А что скажет Кеннеди наши пистолеты? - спросил кто-то.
- Об этом я сам договорюсь, - ответил Гримм. - Итак, через час приходите сюда с оружием.
Он отпустил всех, а сам направился тихим площадью до конторы шерифа. Там ему сказали, что шериф дома.
- Дома? - спросил Гримм. - В такое время? Что же он делает теперь дома?
- Наверное, ужинает. Таком здорованеві надо кушать и кушать.
- Дома, - еще раз сказал Гримм. Он не яростно блеснул глазами.
только на лице у него появился тот же холодный, невозмутимое выражение, с которым он смотрел на командира легиона. - Ужинает...
Гримм повернулся и быстро вышел. Он вновь пересек пустой майдан, тихий майдан, на котором никого не было, ибо жители мирного города в мирном государстве мирно ужинали у себя за столом.
Он пошел к шерифу домой. Шериф сразу сказал: "Нет".
- Чтобы вот пятнадцать или двадцать балбесов вешталося по площади с пистолетами в карманах? Нет и еще раз нет! Этого не будет.
Не будет. Я не позволю. Не мешай мне, я сам управлюсь с этим делом.
Мгновение Гримм еще смотрел на шерифа, затем повернулся и быстро пошел прочь.
- Что же, - сказал он, - как хотите. Я не помешаю вам, но и вы мне не мешайте.
Это была не угроза. Слишком ровно, окончательно и нелицеприятно звучали его слова. Он быстро удалялся. Шериф какую-то волну смотрел ему вслед, тогда окликнул его. Гримм повернулся.
-Свой пистолет тоже оставь дома, слышишь? - сказал шериф.
Гримм не отозвался, он пошел своей дорогой. Шериф, нахмурившись, следил за ним взглядом, пока его было видно.
В тот вечер шериф после ужина вернулся в город, чего не делал уже много лет, разве что была какая-то особенно насущная потребность. .Там он увидел пикеты с Гріммових людей: один стоял возле тюрьмы, второй - у здания суда, а третий наблюдал за майданом и прилегающим к нему улицам. Шерифу сказали, что остальные их - изменение - ждали в конторе продажи хлопка, где работал Гримм. Там у них была канцелярия и штаб. Шериф встретил Гримма на улице - то именно проверял часовых.
- Ну-ка иди сюда, парень, - сказал он.
Гримм остановился. Он не двинулся с места, и шериф сам подошел к нему. Он похлопал толстой рукой Гримма по бедре и молвил:
- Я же тебе приказывал покинуть эту штуку дома.
Гримм ничего не ответил: он невозмутимо смотрел на шерифа.
- Ну что же, - вздохнул шериф, - когда не хочешь, то придется назначить тебя своим помощником с ограниченными полномочиями. Но ты даже не показывай никому пистолета, пока я тебе не велю. Слышишь?
- Видимо, не покажу, - ответил Гримм. - Вы хотите, чтобы я не вытаскивал пистолет, пока не возникнет необходимости.
- Сказано тебе, не доставай, пока я не велю, - сказал шериф.
- Видимо, - ответил Гримм, спокойно, терпеливо, сговорчиво. - Я то же самое говорю. Не волнуйтесь. Я буду на месте.
Позже, когда город затих, когда опустел кинотеатр и аптеки одна за другой были закрыты, люди из его отряда также начали расходиться. Гримм их не останавливал, только следил за ними холодным взглядом. Они немного испугались и заняли выжидательную позицию. Вновь, не осознавая этого, Гримм пошел с козыря. Испугавшись, они почувствовали, что им далеко еще до его холодного упорства, и завтра они вернутся хотя бы потому, чтобы показаться ему. Несколько осталось; в конечном счете это был субботний вечер. Кто-то принес еще несколько стульев, и они принялись играть в покер. Так они играли всю ночь, только время от времени Гримм (сам он не играл в карты и не позволил играть своему заместителю, единственному, кто имел такое же звание) посылал нескольких людей патрулировать площадь. Теперь к ним присоединился и дежурный полисмен, хоть он также не принимал участия в игре.
Воскресенье прошла спокойно. Покер не прекращался целый день, только время выпадали короткие перерывы, когда игроки выходили в патруль. Мирно звонили церковные колокола, прихожане в ярком летнем наряде кучками собирались на улицах. На майдане уже было известно, что завтра состоится заседание Грэнд жюри - специальной камеры присяжных. Каким-то чудом само звучание этих двух слов, таинственных, неумолимых, способных пробудить воображение, будто за ними скрывалось неусыпное и всемогущее глаз следило за человеческими поступками, повлияло на людей Гримма так, что они поверили в свою значимость. И такие быстрые, нерозважні и непредвиденные бывают движениях человеческой души, что жители Джеферсона, сами того не осознавая, вдруг начали относиться к Гримма с уважением, может, даже с благоговейным страхом и настоящим доверием, как будто его дальновидность, патриотизм, его гордость за родной город каким-то образом оказались более глубокими и искренними, чем их.
В любом случае, люди из его отряда смотрели на него именно так.
После бессонной ночи, напряжения и выходного дня их воля была настолько покорена, а пыл такой большой, что они готовы были при первой же возможности отдать за Гримма жизни. Теперь они двигались в каком-то зловещем мареве, немного внушенном их благоговейным восторгом; оно казалось почти таким ощутимым, как была бы ощутимая форма защитного цвета, что у нее Гримм хотел их надеть, будто каждый раз, когда они возвращались в помещение штаба, их заново окутывали вкрадливі, строго величественные клочья его мечты.
Так прошла и ночь с воскресенья на понедельник. Покер и дальше не прекращался. Вчерашняя осторожность и скрытность переросла в непоколебимую спокойную уверенность, граничащая с бравадой; ночью, услышав на лестнице шаги дежурного полисмена, один сказал:
"Внимание, полиция!", и все переглянулись твердо, ясно, решительно; потом еще кто-то добавил: "Викиньмо сукиного сына за дверь!", а кто-то сложил губы и пронзительно свистнул. Наконец в понедельник утром, когда на улицах начали появляться первые сельские машины и фургоны, отряд вновь собрался в полном составе. Теперь все надели военную форму. Но больше всего бросался в глаза выражение их лиц. Большинство из них были ровесники, люди одного поколения, с одинаковым жизненным опытом. Но объединяло их то еще важнее. Они стояли среди движущейся толпы, понурые, суровые, решительные и невозмутимые, глядя холодным, невнимательным взглядом на людей, медленно двигались майданом, задерживая ходу у них, ничего не зная, а однако что-то предчувствуя; их все время окружали какие-то лица, захваченные или пустые и застывшие, как морды у коров, что приближаются и проходят вас, когда их перегоняют в другое место. И целое утро слышно было, как люди переговаривались:
- Вон он идет. Тот парень с пистолетом. Он у них за старшего. Его специально сюда прислали от губернатора. Он всем орудует. Шерифу сегодня здесь нечего делать.
Потом, когда уже было по всему, Гримм говорил шерифу:
- Надо вам было послушать меня. Я бы вывел его из камеры под охраной своего отряда. А вы пустили его через майдан с одним только помощником, и он даже не был прикован к помощника цепью. А тут еще и толпы людей. Среди них тот болван Б'юфорд не решился бы стрельнуть, даже если бы ему надо было попасть в двери какого-то сарая.
- Откуда я знал, что он вздумает бежать, да еще и просто с майдана. Стивенс уверял меня, что он хочет признать себя виновным и соглашается на пожизненное заключение, - ответил шериф.
Но тогда уже было слишком поздно. Тогда уже все кончилось. Это случилось посреди площади, на полпути между тротуаром и зданием СУДА, среди густой, как всегда в базарный день, толпы людей. Сам Гримм узнал об этом в тот момент, когда помощник шерифа дважды выстрелил в воздух. Он сразу понял, что произошло, хоть и был тогда в помещении суда. Он отреагировал немедленно и точно. Бросился бежать на звук выстрелов, только успел еще крикнуть через плечо мужчине, который вот уже почти двое суток ходил за ним следом, считая себя или его помощником, или вестовым:
- Включи пожарную сирену!
- Пожарную сирену? - переспросил тот. - Зачем?..
- Включи пожарную сирену! - вновь крикнул Гримм. - Все равно, что люди подумают, чтобы они только знали, что... - Он побежал, не успев досказать.
Он мчался, догоняя и обгоняя других, потому что те бежали вслепую, а он имел цель; большой, черный тупорилий пистолет, словно плуг, рассекал толпу, прокладывая ему дорогу. Люди вращали побелевшие лица с раскрытыми круглыми зубастыми ртами до его напряженного, ярого молодого лица, и с тех роззявлених ртов слышно было один протяжный невнятный звук:
- Туда... туда он побежал...
Но Гримм уже и сам увидел помощника шерифа с пистолетом в сводной руке. Оглянувшись вокруг, Гримм снова бросился вперед; в толпе, что, пожалуй, сопроводил помощника шерифа с вяз-
нем, он заметил неповоротливого носителя телеграмм в форме "Вестерн Юнион", который вел свой велосипед за руль, словно плоху корову за рога. Гримм спрятал пистолет в кобуру, оттолкнул парня и, не останавливаясь, вскочил на велосипед.
На велосипеде не было ни звонка, ни рожка, однако люди как-то чувствовали, что он приближается, и розступались; казалось, и здесь ему помогала уверенность, слепая, нескаламучена сомнения вера в справедливость и законность его поступков. Догнав помощника шерифа, он едва затормозил. Помощник, не останавливаясь, повернул к нему потное лицо и крикнул, хватая ртом воздух:
- Он завернул вон в тот переулок...
- Знаю, - ответил Гримм. - Он в кандалах?
- Так, - сказал помощник, и велосипед сразу опередил его.
"Ну, если так, то он быстро не побежит, - подумал Гримм. - Должен скоро где-то спрятаться. По крайней мере сойти с открытого места". Он быстро свернул в переулок. Здесь было всего два дома, а с другой стороны тянулся высокий забор. В тот момент впервые завыла сирена, ее звучание становилось все пронзительнее, переходя в нестерпимого визга, и в конце, казалось, перешагнуло черту, когда его можно было слышать слухом, а уже воспринималось только как немое колебания воздуха. Гримм ехал дальше, и мысль его работала быстро, четко, с какой-то жестокой, сдержанной радостью. "Прежде всего он захочет где-то спрятаться", - рассуждал он, оглядываясь вокруг. С одной стороны переулка прилегало пустошь, а с другой виднелся забор футов шесть высотой. Забор кончался деревянными воротами, за ней была лука, а дальше - глубокий овраг, правивший за черту города. Верхушки высоких деревьев, что росли в овраге, как раз пробивались над его краем. Там мог спрятаться и развернуться в колонну целый полк.
- Ох... - произнес Гримм вслух.
Не останавливаясь и не сбавляя скорости, он повернул велосипед и погнал его обратно на ту улицу, которого только что ехал. Вой сирены теперь стихало, и его низкий звук вновь начало воспринимать ухо. Заворачивая на улицу, Гримм краем глаза заметил, что в ней бежали люди и что его догоняла машина. Как быстро он крутил педали, машина все-таки поравнялась с ним, и те, что сидели в ней, повихилялися наружу и крикнули ему прямо в застывшее, направленное вперед лицо:
- Залавь сюда! Сюда!
Гримм не ответил. Даже не взглянул на них. Машина обогнала его, затормозила, он равномерным ходом преминул ее; машина вновь тронулась и вновь опередила его; люди, сидевшие в ней, повихилялись и смотрели вперед. Он также ехал быстро, молча, плыл, словно невесомый призрак, с неумолимой неухильністю колесницы Джагернаута, словно сама судьба. Сирена позади него вновь пронзительно завыла. Когда люди из машины еще раз оглянулись назад, он уже исчез,словно его и не было.
Не сбавляя скорости, Гримм свернул в ближайший переулок. Его спокойное, окаменелое лицо все еще светилось мрачной, безоглядной радостью деяния. Этот переулок был еще длиннее, чем предыдущий, с еще более глубокими выбоинами. Наконец он уперся в голый холм. Здесь Гримм соскочил на землю и пустил велосипед, который еще немного проехал и упал. Отсюда был виден весь овраг, линию которого со стороны города пересекало две или три негритянские лачуги.
Гримм стоял молчаливый, сир, зловещий, незыблемый, как межевой столб. Сирена в городе позади него вновь начали затихать.
И вдруг он увидел Крістмеса. Увидел, как тот, уменьшенный расстоянием, со сложенными вместе руками выскочил из оврага, и когда лучи солнца упало накайдани, руки его блеснули, словно вспышка геліографа; Гріммові казалось, что он даже отсюда слышал, как беглец, и до сих пор еще не был свободен, трудно, отчаянно хватает ртом воздух. Потом маленькая фигура побежала дальше и исчезла за ближайшей негритянской халупою.
Гримм также пустился бежать. Он бежал быстро, но без спешки, без напряжения. Не чувствовал он и жажды мести, ярости или возмущения. Это понял и сам Кристмес, потому что в какой-то момент они взглянули в глаза друг другу. Это было тогда, когда Гримм, устремившись, завернул за угол лачуги. Той волны каким-то чудом Кристмес выпрыгнул из заднего окошка, его скованы, возведенные вверх руки засветились" будто пойняті пламенем. Секунду они смотрели друг на друга; беглец на миг остановился, приподнимаясь после прыжка, а преследователь задержался, пока сила разгона потащила его за рог.
Именно тогда он заметил, что в Крістмеса е тяжелый никелированный пистолет. Гримм крутнулся, а когда вновь выскочил из-за угла, то уже держал наготове свой автомат.
Гримм размышлял быстро, четко, со спокойной радостью:
"Кристмес сделает одно из двух - или попытается убежать обратно в овраг, или прятаться за халупою, пока один из нас не достанет шара. А яр с той стороны лачуги, где он прячется". И среагировал сразу. Быстрее помчался обратно за тот рог, который только преминул.
Гримм действовал так, будто его защищала какая-то волшебная сила, будто он знал, что Кристмес не ждет его там с пистолетом. Не останавливаясь, он обежал дом.
Теперь Гримм был над оврагом. Он внезапно стал. Его лицо над тупым холодным дулом пистолета светилось неземным спокойствием, как лица ангелов на церковных витражах. Еще не успев остановиться, он вновь двинулся дальше, покорно, безотказно, слепо повинуясь Игрока, передвигал его по доске. Он бежал к яру. Но, уже начав сломя голову спускаться в кусты, которые росли на крутом склоне, он ухватился за ветки и на мгновение обернулся. И тогда увидел, что хижина стоит на сваях футов два над землей. Он, торопясь, раньше этого не заметил. А теперь понял, что дал Крістмесові одно очко вперед. Что то все время смотрел на его ноги из-под лачуги.
- А бей тебя лихая година! - молвил он.
С разгона Гримм сдвинулся еще немного вниз, пока наконец таки спинивсь и начал карабкаться вверх. Он казался неутомимым, словно был не из крови и плоти, словно Игрок, который передвигал его, как пешку, по доске, вдыхал в него жизнь. Волна, которая вынесла Гримма из оврага, погнала его дальше. Не останавливаясь, он обежал дом и как раз успел заметить, что Кристмес перепрыгнул через забор за триста футов от него. Гримм не выстрелил, потому что тот теперь мчался небольшим садиком просто до дома. Устремившись за ним, Гримм увидел, как Кристмес бросился на ступени задних дверей и исчез в доме.
Около вон что, - сказал Гримм. - Это же дом проповедника.
Дом Гайтауера.
Не замедляя хода, он свернул в сторону, обошел дом и выбежал на улицу. Машина поехала была вперед, погубила Гримма и вновь вернулась, именно теперь оказалась там, где и должна быть, где Игрок велел ей быть. Она остановилась, хоть Гримм не давал никакого знака, и из нее вышли трое мужчин. Гримм молча метнулся назад, перебежал двор и зашел в дом, где жил одиноко бывший священник, старый Гайтауер. Трое мужчин пошли за ним, ворвались внутрь и стали в прихожей, принеся с собой в тот затхлый схимнический сумерки отблеск неистового солнечного света, которое они только что оставили.
Эта откровенная исступление вошла в них, стала частью их самих, их раскрасневшиеся лица, казалось, отделились от тела, и, будто окружены нимбом, повисли над землей, когда мужчины склонились, чтобы поднять с пола окровавленный Гайтауера:
его сбил с ног Кристмес, что промчался прихожей с оружием в скованных руках, возведенных к небу, мерцающих, как огненные стрелы, руках, будто какой-то разъяренный, мстительный бог, что провозглашал свой приговор. Они поставили старика на ноги.
-В которой он комнате?-спросил Гримм, труснувши старого. - Говори, в которой он комнате?
- Джентльмены, - сказал старик, - вы же люди! Люди!
- В которой он комнате? - крикнул Гримм.
Они поддерживали Гайтауера; в темном после яркого света в прихожей, лысый, головастый, с бледным окровавленным лицом, он был страшен.
- Люди! - крикнул он. - Послушайте меня! Он был здесь в тот вечер. Был со мной в ту ночь, когда произошло убийство. Клянусь господом...
- Боже милостивый! - воскликнул Гримм. Его юношеский голос был звонкий, гневный, как голос молодого жреца. - Неужели все проповедники и старые девки Джеферсона уныли-за этого жовтопузого урода? - Он оттолкнул старика в сторону и помчался дальше.
Казалось, будто он просто ждал, чтобы Игрок вновь передвинул его, ибо он с непогрешимой уверенностью побежал в кухню, распахнул дверь и начал стрелять еще до того, как увидел переброшенный, поставленный ребром стол в углу комнаты и яркие, огненные руки того, притих за столом, опираясь на верхний край столешницы. Гримм выстрелил в стол все патроны; все пять дырок от пуль оказались так близко друг от друга, что их можно было накрыть сложенной платочком.
Однако Игрок еще не закончил своей игры. Когда остальные преследователей добежали до кухни, они увидели, что стол відсунений, а Гримм склонился над телом. Подступив ближе, они заметили, что беглец еще жив, а когда им стало видно, что Гримм делает, один из них вскрикнул, шатаясь, отошел к стене и начал блевать. Гримм также отступил назад и бросил окровавленный мясницкий нож.
- Теперь ты и в аду не чіпатимеш белых женщин! - крикнул он.
И человек на полу не шевелился. Он лежал, и в его распахнутых глазах не светились уже никакие чувства, только отблеск сознания, а вокруг уст уже залегла легкая тень. Он посмотрел на них долгим, покорным, бездонным, невыносимым взглядом. Затем его лицо, тело, вся фигура как-то отяжелели, осели и с растерзанного на бедрах и животе одежды хлынула струя до сих пор сдерживаемой черной крови, словно последний вздох. Она брызнула из его бледного тела, как сноп искр из вистріленої ракеты, и человек среди этого черного потока, казалось, на веки вечные останется им в память. Нигде - ни в мирных долинах, ни в тихих, нескаламучених плесах старости, ни тогда, когда они будут смотреть в сияющие детские личики, что згладжуватимуть древнее бедствие и будут вселять в них новую надежду, - нигде и никогда их не покинет и упоминание. Она останется с ними, задумчивая, спокойная, незатерта, свежая и даже не очень грозная, а сама собой тихомирна и победоносная. Из города вновь послышался вой сирены. Приглушенный преградами стен, оно поднялось до невероятного кресчендо и замерла за пределами слуха.