Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > И (фамилия) > Ильф (Петров) Илья (Евгений) > Двенадцать стульев - электронная версия книги

Двенадцать стульев - Ильф (Петров) Илья (Евгений)

(вы находитесь на 1 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12


Илья Ильф
Двенадцать стульев


Переводчик: Мария Михайловна Пилинська и Юрий Алексеевич Мокриев
Источник: Из книги:Ильф И.А., Петров Е.П. Двенадцать стульев; Золотой теленок: Романы /Пер. с рус. М. Пилинська, Ю.Мокрієв.- К.: Днепр, 1989.

Впервые это произведение было опубликовано на http://www.ukrcenter.com

Посвящается Валентину Петровичу Катаеву

Часть первая

Старгородский лев

Раздел И

Безенчук и "Нимфы"

В уездном городе была такая сила перукарних заведений и бюро похоронных процессий, что казалось, жители города рождаются только на то, чтобы поголитись, постричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть. А на самом деле в уездном городе люди родились голились и умирали не так уж и часто. Жизнь в городе была тишайшей. Весенние вечера были душисто-пьянящие, грязь под лунным лучом сверкала, как антрацит, и вся молодежь города до такой степени была влюблена в секретаршу месткома коммунальников, что это мешало ей собирать членские взносы.

Вопросы любви и смерти не волновали Ипполита Матвеевича Воробьянинова, хотя этими вопросами, в соответствии со своей должностью, он ведал с девяти утра до пяти вечера ежедневно с получасовым перерывом на завтрак.

Каждое утро, выпив с морозной, с прожилкой, стакана свою порцию горячего молока, что его подавала Клавдия Ивановна, он выходил из полутемного домика на широкую, доверху полную удивительного весеннего света улицу имени товарища Губернского. Это была самая приятная из улиц, которые бывают в уездных городах. Слева за волнистыми зеленавими стеклами сверкали серебром гроба похоронного бюро "Нимфа". Справа, за маленькими, с облупившейся замазкой окнами, мрачно лежали дубовые закурені и скучные гроба мастера трунних дел Безенчука. Далее "Цирульний мастер Пьер и Константин" обещал своим клиентам "пестование ногтей" и "ондулянсіон" дома. Еще дальше расположился отель с парикмахерской, а за ним на большом пустыре стоял соломенно-желтое теленок и нежно лизало ржавую, прихилену к саммитным ворот вывеску:

ПОХОРОННАЯ КОНТОРА
"ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ"

Илья Ильф, Евгений Петров, Двенадцать стульев, Ипполит Матвеевич Воробьянинов

Хоть похоронных дел было множество, и клиентура у них была небогатая. "Добро пожаловать" лопнуло еще за три года до того, как Ипполит Матвеевич осел в городе N, а мастер Безенчук пил водку и даже однажды пытался заложить в ломбарде свою лучшую на витрине гроб.

Люди в городе N умирали когда-когда, и Ипполит Матвеевич знал это лучше кого, служил-потому что он в загсе, где ведал столом регистрации смертей и браков.

Стол, за которым работал Ипполит Матвеевич, походил на старый надгробие. Левый ріжечок его был уничтожен крысами. Немощные ножки его дрожали под тяжестью пухлых папок табачного цвета с записями, из которых можно было почерпнуть сведения о родословной жителей города N и о генеалогические деревья, что выросли на нищем уездном почве. В пятницу 15 апреля 1927 года Ипполит Матвеевич, как всегда, проснулся в половине восьмого и сразу же просунул нос в старомодное пенсне с золотой дужкой. Очков он не носил. Однажды, решив, что носить пенсне негигиенично, Ипполит Матвеевич направился к оптика и купил очки без оправы, с позолоченными голоблями. Очки с первого раза ему понравились, но жена (это было незадолго до ее смерти) сказала, что в очках он - вылитый Милюков, и он отдал очки дворнику. Дворник, хоть и не был близорукий, к очкам привык и носил их с удовольствием.

- Бонжур! - пропел Ипполит Матвеевич самому себе, спустив ноги с постели. "Бонжур" свидетельствовало о том, что Ипполит Матвеевич проснулся в хорошем настроении. Сказанное в момент просыпания "гут морген" означало, конечно, что с печенью не все в порядке, что пятьдесят два года - не шутка и что на дворе сегодня пасмурно.

Ипполит Матвеевич всунул поджарые ноги в довоенные брюки, завязал их возле косточек подвязками и нырнул в короткие мягкие сапоги с узкими квадратными носами. Через пять минут на Іполиті Матвеевич красовался місяцесяйний жилет, усеян мелкой серебряной звездой, и изменчив люстриновий пиджачок. Взмахнув из своей седины росинки, следы умывания, Ипполит Матвеевич зверски шевельнул усами, нерешительно потрогал шерхле подбородок, провел щеткой по коротко подстриженном алюминиевом волосам и, почтительно улыбаясь, двинулся навстречу тещи - Клавдии Ивановне, что именно входила в комнату.

- Еполе-ет,- прогремела она,- сегодня я видела плохой сон.

Слово "сон" прозвучало с французским прононсом.

Ипполит Матвеевич посмотрел на тещу сверху вниз. Его рост достигал ста восьмидесяти пяти сантиметров, и с такой высоты ему легко и удобно было относиться к теще с некоторым пренебрежением.

Клавдия Ивановна продолжала дальше:

- Я видела покойную Мари с распущенными волосами и в золотом поясе.

От пушечных звуков голоса Клавдии Ивановны дрожала чугунная лампа с ядром, дробью и пыльными стеклянными цацками.

- Я страшно обеспокоена. Боюсь, чтобы не случилось чего.

Последние слова она произнесла с такой силой, что каре волосы на голове Ипполита Матвеевича гойднулось во все стороны. Он зморщив лицо и, скандируя, сказал:

- Ничего не будет, маман. За воду вы уже вносили?

Оказывается, что не вносили. Калоши тоже были не вымыты. Ипполит Матвеевич не любил своей тещи. Клавдия Ивановна на ум была небогатая, и ее преклонные лета не оставляли никаких надежд, что она когда-нибудь поумнеет. Скупа она была излишне, и только бедность Ипполита Матвеевича не давала развернуться этом знадному чувству. Голос ее имел такую силу и был такой грубый, что ему позавидовал бы Ричард Львиное Сердце, от чьего крика, как известно, приседали кони. Кроме того,- и это было самое ужасное,- Клавдия Ивановна видела сны. Она видела их завжди. ей снились девушки в поясах, лошади, обшитые желтым драгунским кантом, дворники, играющих на арфах, сторожевых кожухах архангелы, что гуляют ночью с колотушкой в руках, и вязальные спицы, что сами собой прыгали в комнате, рассыпая неприятный звон. Пустая человек была Клавдия Ивановна. К тому же под носом у нее выросли усы, и каждый ус был похож на помазок для бритья.

Ипполит Матвеевич, немного раздраженный, вышел из дома. У входа в свой обшарпанный заведение стоял, прислонившись к косяку и скрестив руки, трунних дел мастер Безенчук. От систематических крахов своих коммерческих операций и от долгосрочного употребления внутрь горячительных напитков глаза у мастера были ярко-желтые, словно у кота, и горели неугасимым огнем.

- Почитание дорогому гостю! - прокричал он скороговоркой, завидев Ипполита Матвеевича.- Доброго утра!

Ипполит Матвеевич вежливо поднял запятнан касторовий шляпу.

- Как здоровье тещоньки, позвольте узнать?

- Мр-мр-мр,- невнятно сказал Ипполит Матвеевич и, пожав прямыми плечами, прошел дальше.

- Ну, дай бог здоровьичка,- с горечью сказал. Безенчук,- самих убытков столько терпимо, туды его в качель!

И снова, скрестив руки на груди, прихиливсь к двери.

У ворот похоронного бюро "Нимфа" Ипполита Матвеевича снова задержали.

Владельцев "Нимфы" было трое. Они враз уклонились Іполитові Матвеевич и хором спросили о здоровье тещи.

- Здорова, здорова,- ответил Ипполит Матвеевич,- что ей удается! Сегодня золотую девушку видела, розплетену. Такое было ей видение во сне.

Три "нимфы" переглянулись и громко вздохнули.

Все эти разговоры задержали Ипполита Матвеевича в дороге, и он, против обыкновения, пришел на службу тогда, когда часы, что висел над лозунгом "Сделал свое дело - и уходи", показывал пять минут десятого.

Ипполита Матвеевича за большой рост, а особенно за усы, прозвали в учреждении Мацистом, хотя у настоящего Мациста никаких усов не было.

Вытащив из ящика стола синюю войлочную подушечку, Ипполит Матвеевич положил ее на стул, предоставил усам правильного направления (параллельно линии стола) и сел на подушечку, немного возвышаясь над тремя своими сотрудниками. Ипполит Матвеевич не боялся геморроя, он боялся протереть штаны, тем-то и пользовался синим войлоком.

За всеми манипуляциями советского служащего стыдливо следили двое молодых людей - мужчина и девушка. Мужчина, в суконном на вате пиджаке, был потрясен служебной обстановкой, запахом алізаринового чернил, часами, дышал часто и тяжело, а особенно строгим плакатом: "Сделал свое дело - и уходи". Хотя дела своего мужчина в пиджаке еще даже не начинал, но ему уже хотелось уйти. Ему казалось, что дело, в котором он пришел, настолько незначительна, что ради нее совестно беспокоить столь почтенного седого гражданина, каким был Ипполит Матвеевич. Ипполит Матвеевич и сам понимал, что у посетителя дело маленькое, что она может чуть подождать, а потому, развернув скоросшиватель № 2 и дернув щечкой, углубился в бумаги. Девушка, в длинном жакете, обшитом блестящей черной тесьмой, пошепотілась с мужчиной, и, тепліючи со стыда, начала медленно подходить к Ипполита Матвеевича.

Илья Ильф, Евгений Петров, Двенадцать стульев, Ипполит Матвеевич Воробьянинов

- Товарищ,- сказала она,- где здесь...

Мужчина в пиджаке радостно вздохнул и неожиданно для самого себя рявкнул:

- Жениться!

Ипполит Матвеевич внимательно взглянул на перила, за которыми стояла пара.

- Рождение? Смерть?

- Жениться,- повторил мужчина в пиджаке и растерянно оглянулся по сторонам.

Девушка прыснула. Дело было налажено. Ипполит Матвеевич с ловкостью фокусника взялся труда. Записал бабьим почерком имена молодых в огромные книги, строго допросил свидетелей, по которым невеста бегала во двор, долго и нежно дышал на квадратные штампы и, поднявшись, отбивал их на потертых паспортах. Взяв от молодых два рубля и выдав квитанцию, Ипполит Матвеевич сказал, усмехнувшись: "За одправу таинства",- и встал во весь свой прекрасный рост, по привычке выпятив грудь (в свое время он носил корсет). Толстое желтое солнечные лучи лежало ему на плечах, словно эполеты. Вид у него был немного забавный, но необычайно торжественный. Двовгнуті стеклышки пенсне лучились белым прожекторным светом. Молодые стояли, словно ягненка.

- Молодые люди,- заявил Ипполит Матвеевич высоким штилем,- позвольте поздравить вас, как говорили когда-то, с законным браком. Очень, о-ч-чень приятно видеть таких молодых людей, как вы, что, взявшись за руки, идут к достижению вечных идеалов. Очень, о-ч-чень приятно!

Произнеся эту тираду, Ипполит Матвеевич пожал молодоженам руки, сел и, весьма довольный из себя, начал дальше читать бумаги с скоросшивателе № 2.

За соседним столом служащие чмихнули в чернильнице.

Служебный день поплыл спокойно. Никто не тревожил стол регистрации смертей и браков. В окно было видно, как, поеживаясь от весеннего холодка, расходились по своим домам граждане. Ровно в полдень запел петух в кооперативе "Плуг и молот". Никого это не удивило. Потом донеслось металлическое кряканье и клекот мотора. С улицы имени товарища Губернского выкатил густой клуб фиалкового дыма. Клекот подужчав. Из-за дыма вскоре показались контуры повітвиконкомівського автомобиля Гос. № 1 с крошечным радиатором и огромным кузовом. Автомобиль, барахтаясь в грязи, перешел Старопанський майдан и, колеблясь, исчез в отруйнім дыма. Служащие долго еще стояли у окна, комментируя событие и ставя ее в связи с возможным сокращением штата. Через некоторое время деревянными мостиками осторожно прошел мастер Безенчук. Целыми днями он слонялся по городу, выспрашивая, не умер ли кто.

Служебный день кончался. На соседней желтенькой с белым колокольни изо всех сил ударили в колокола. Дрожали стекла. С колокольни сыпанула галич, помітингувала над майданом и полетела. Вечорове небо крижаніло над опустевшим майданом.

Іполитові Матвеевич пора было уходить. Все, что должно родиться в тот день, родилось и было записано в его толстые книги. Все, кто имел охоту жениться, были женаты и тоже записаны в толстые книги. И не только на явный розор трунним мастерам, ни одного смертельного случая. Ипполит Матвеевич сложил дела, спрятал в ящик войлочную подушечку, розпушив расческой усы и, мечтая о, огнедышащий суп, собирался было уйти, как дверь канцелярии розчахнулись, и на пороге стал трупных дел мастер Безенчук.

- Почитание дорогому гостю,- улыбнулся Ипполит Матвеевич.- Что скажешь?

Хоть дикая морда мастера и сияла в нависших сумерках, но сказать он ничего не смог.

- Ну? - спросил Ипполит Матвеевич строже.

- "Нимфа", туды ее в качель, разве товар дает? - невнятно произнес мастер.- Разве может она покупателя удовлетворить? Гроб - она самому лесу сколько требует...

- Что? - спросил Ипполит Матвеевич.

- И вот "Нимфа"... их три семьи из одного торговли живут. Уже у них и материал не тот, и отделка похуже, и кисть жидкая, туды ее в качель. А я - старая фирма. Тысяча девятьсот седьмого года основан. У меня гроб - огурчик, отборный, любительский...

- Ты что же это, с ума сошел? - мягко спросил Ипполит Матвеевич и двинулся к выходу.- Здурієш ты среди гробов.

Безенчук предупредительно рванул дверь, пропустил Ипполита Матвеевича вперед, а сам увязался за ним, дрожа словно от нетерпения.

- Еще когда "Добро пожаловать" было, тогда это да! Против ихнего глазету ни одна фирма, даже в самой Твери, выстоять не могла, туды ее в качель. А теперь, откровенно скажу, лучшего мой товар не найдете. И не ищите даже.

Ипполит Матвеевич гневно обернулся, взглянув на мгновение на Безенчука сердито и пошел немного быстрее. Хотя никакой неприятности на работе ему сегодня не случилось, однако чувствовал он себя довольно-таки плохо.

Три владельцы "Нимфы" стояли возле своего заведения в тех самых позах, в которых Ипполит Матвеевич оставил их утром. Казалось, с того времени они не сказали друг другу слова, но разительная перемена в лицах, таинственное удовольствие, томно мелькало в их глазах, говорило: они знают что-то особенное.

Завидев своих коммерческих врагов, Безенчук отчаянно махнул рукой, остановился и зашептал вслед Воробьянинову:

- Уважу за тридцать два кербеле.

Ипполит Матвеевич поморщился и ускорил движение.

- Можно в кредит,- добавил Безенчук.

А трое владельцев "Нимфы", не говорили ничего. Молча они двинулись вслед за Вороб'яніновим раз снимая кепки и вежливо кланяясь.

Разгневанный донельзя глупым приставанням мастеров, Ипполит Матвеевич быстрее, чем обычно, выбежал на крыльцо, раздраженно вытер об ступени грязь и, чувствуя непобедимый приступ аппетита, вошел в сени. Навстречу ему из комнаты вышел красный как жар священник церкви Фрола и Лавра, батюшка Федор. Подобрав правой рукой рясу и не замечая Ипполита Матвеевича, батюшка Федор помчался к выходу.

Тут Ипполит Матвеевич заметил чрезмерную чистоту, новый, вопиющий беспорядок нерясної мебель и почувствовал лоскоти в носу от сильного запаха медикаментов. В первой комнате Ипполита Матвеевича стрела соседка, агрономша Кузнецова. Она зашептала и замахала руками:

- Ей хуже, она только что исповедалась. Не грюкайте сапогами.

- Я не грюкаю,- покорно сказал Ипполит Матвеевич.- Что же такое случилось?

Мадам Кузнецова закопилила губы и показала рукой на дверь второй комнаты.

- Ужасный сердечный приступ.

И, явно повторяя чужие слова, которые понравились ей своей значимости, добавила:

- Не исключена возможность смертельного конца. Я сегодня целый день на ногах. Прихожу утром по мясорубку, смотрю - дверь открыта, в кухне никого, в Этой комнате тоже, ну, думаю, пошла, пожалуй, Клавдия Ивановна по мука на пасху. Она недавно собиралась. Муку теперь, сами знаете, как не купишь заранее...

Мадам Кузнецова долго еще рассказывала бы о муке, о дороговизне и о том, как она нашла Клавдию Ивановну, которая лежала возле кафельной печки в совсем мертвотному состоянии, но стоны из соседней комнаты больно поразили слух Ипполита Матвеевича. Он быстро перекрестился немного затерплою рукой и прошел к тещиной комнаты.

Раздел II

Смерть мадам Петуховой

Клавдия Ивановна лежала на спине, подложив одну руку под голову. Голова ее была в чепчике интенсивно абрикосового цвета, что был в какой-то моде какого года, когда дамы носили "шантеклер" и только начинали танцевать аргентінський танец танго.

Лицо Клавдии Ивановны было торжественное, но на нем не было никакого выражения. Глаза смотрели в потолок.

- Клавдия Ивановна! - крикнул Воробьянинов.

Теща быстро заворушила губами, но, вместо привычных для уха Ипполита Матвеевича трубных звуков, он услышал стон, тихий, тонкий и такой жалобный, что сердце его екнуло. Блестящая слеза неожиданно быстро выкатилась из глаза и, словно ртуть, скользнула по лицу.

- Клавдия Ивановна,- повторил Воробьянинов,- что с вами?

Но на это опять ни слова. Старуха закрыла глаза и едва перехилилась набок.

В комнату тихо вошла агрономша и повела его за руку, словно мальчика, которого ведут умываться.

- Она заснула. Врач велел его не беспокоить. Вы, голубчик, вот что - пойдите-ка в аптеки. Нате квитанцию и узнай, почем пузыри на лед.

Ипполит Матвеевич во всем покорился мадам Кузнецовой, чувствуя ее неоспоримое превосходство в таких делах.

В аптеку бежать было далеко. Словно гимназист, зажав в кулаке рецепт, Ипполит Матвеевич торопливо вышел на улицу.

Было уже темно. На фоне мерхлої заре виднелась худощавая фигурка трунних дел мастера Безенчука,- прислонившись к еловых ворот, он закусював хлебом с луком. Тут же рядом сидели на корточках три "нимфы" и, облизывая ложки, ели из чугунного горщечка гречневую кашу. Завидев Ипполита Матвеевича, мастера виструнчились, как солдаты. Безенчук обидно пожал плечами и, простерши руку в направлении конкурентов, пробормотал:

- Путаются, туды их в качель, под ногами.


Посреди Старопанського майдана, у лифчику поэта Жуковского с вырезанным на цоколе надписью: "Поэзия есть бог в святых мечтах земли", велись оживленные разговоры, вызванные известием о тяжелой болезни Клавдии Ивановны. Общее мнение присутствующих здесь горожан сходилось на том, что "все там будем" и что "бог дал, бог и взял".

Парикмахер "Пьер и Константин",- а впрочем, он охотно отзывался на имя "Андрей Иванович",- и тут не упустил случая проявить свои знания в медицинской области, почерпнутые из московского журнала "Огонек".

- Современная наука,- говорил Андрей Иванович,- пришла невозможного. Возьмите, скажем, у клиента прыщик на подбородке выскочил. Когда до заражения крови доходило, а теперь в Москве, говорят,- не знаю, правда этом, или нет,- на каждого клиента отдельный стерилизованный помазок.

Граждане протяжно вздохнули.

- Это ты, Андрей, немного...

- И где же это видано, чтобы каждому человеку отдельный помазок? И выдумает же!

Бывший пролетарий умственного труда, а ныне яточник Прусіс даже разнервничался:

- Разрешите, Андрей Иванович, в Москве, по данным последней переписи, более двух миллионов жителей? Следовательно, нужно более двух миллионов помазків? Весьма оригинально!

Разговор набирал воспалительных форм и черт знает до чего дошла бы, если бы конец Осипної улице не показался Ипполит Матвеевич.

- Опять в аптеку побежал. Плохи дела, пожалуй...

- Умрет старая. Недаром Безенчук по городу сам не свой бегает.

- А что говорит врач?

- Что врач! Разве в страхкасі врачи? Здоровому и то залечат!

"Пьер и Константин", что давно уже порывался сделать сообщение на медицинскую тему, заговорил, опасливо оглянувшись:

- Теперь вся сила в гемоглобине.

Сказав это, "Пьер и Константин" замолчал.

Замолчали и горожане, каждый по-своему размышляя о таинственных силах гемоглобина.

Когда піднявсь месяц и мятное свет его озарил миниатюрный бюстик Жуковского, на медной спине поэта можно было хорошо разобрать написанное мелом краткое ругательство.

Впервые такая надпись появилась на бюстике 15 июня 1897 года, первой же после открытия памятника ночи. И хоть как представители полиции, а впоследствии милиции, старались, позорный надпись аккуратно возобновлялся ежедневно.

В деревянных с надворными ставнями домиках уже пели самовары. Было время ужина. Граждане не стали зря терять время и разошлись. Подул ветер.

Тем временем Клавдия Ивановна умирала. Она так просила пить, то говорила, что ей надо встать и пойти к сапожнику по праздничные штиблеты Ипполита Матвеевича, то жаловалась на пыль, от которой, говорила она, можно было задохнуться, то просила зажечь все лампы.

Ипполит Матвеевич, устав уже волноваться, ходил по комнате В голову ему лезли неприятные хозяйственные мысли. Он думал о том, как придется брать в кассе взаимопомощи аванс, искать попа и отвечать на сочувственные письма родственникам. Чтобы немного развеяться, Ипполит Матвеевич вышел на крыльцо. В зеленом сиянии стоял трунних дел мастер Безенчук.

- Так как же прикажете, господин Воробьянинов? - спросил мастер, прижав к груди картуз.

- Что ж, возможно,- мрачно сказал Ипполит Матвеевич.

- А "Нимфа", туды ее в качель, разве товар дает! - заволновался Безенчук.

- Да иди ты к черту! Надоел!

- Я ничего. Я о кисти и глазет. Как сделать, туды ее в качель? Первый сорт, прима? Или как?

- Без всяких кистей и глазетів. Простой деревянный гроб. Сосновую. Понимаешь?

Безенчук приложил палец к устам,- мол, все понимаем, вернулся и, балансируя картузом, но все же шатаясь, направился домой. Здесь только Ипполит Матвеевич заметил, что мастер пьян в стельку.

На душе Ипполита Матвеевича вновь стало чрезвычайно противно. Он не представлял себе, как будет приходить в пустую, захламленную квартиру. Ему казалось, что со смертью тещи исчезнут те маленькие выгоды и привычки, которые он с трудом завел после революции, что отобрала у него большие выгоды и широкие привычки. "Жениться? - подумал Ипполит Матвеевич.- На ком? На племяннице начальника милиции, Варваре Степановне, сестре Прусіса? Или, может, нанять домработницу? Куда там! Затаскает по судам. Да и невыгодно".

Жизнь сразу почернело в глазах Іполитові Матвеевич. Полон негодования и отвращения ко всему на свете, он снова вернулся домой.

Клавдия Ивановна уже не бредила. Высоко лежа на подушках, она поглядывала на Ипполита Матвеевича вполне сознательно и, как ему показалось, даже строго.

- Іполите,- прошептала она отчетливо,- сядьте возле меня. Я должен рассказать вам...

Ипполит Матвеевич недовольно сел, вглядываясь в осунувшееся вусате лицо тещи. Он попытался улыбнуться и сказать что-то ободряющее. Но улыбка получилась дикая, а ободряющих слов совсем не нашлось. Из горла Ипполита Матвеевича вырвался лишь неловкое писк.

- Іполите,- повторила теща,- вы помните наш гарнитур в гостиной?

- Какой? - спросил Ипполит Матвеевич с благосклонностью, возможной лишь к тяжело больных людей.

- Тот... Обит английским ситцем...

- Ах, это в моем доме?

- Да, в Старгороде...

- Помню, отлично помню... Софа, дюжина стульев и круглый столик на шести ножках. Мебель были замечательные, гамбсівські... А почему вы вспомнили?

Но Клавдия Ивановна не смогла дать ответ. Лицо ей медленно начало браться купоросным цветом. Почему-то перехватило дух и Іполитові Матвеевич. Он вспомнил гостиную в своем особняке, симметрично расставленные ореховую мебель с гнутыми ножками, начищену восковую пол, коричневый старинный рояль и овальные черные рамочки с дагеротипами сановных родственников на стенах.

Здесь Клавдия Ивановна деревянным, равнодушным голосом сказала:

- В сиденье стула я зашила свои бриллианты.

Ипполит Матвеевич искоса взглянул на старую.

- Какие бриллианты? - спросил он невольно, но сразу же опомнился.- Разве не отобрали их тогда, во время трусу?

- Я спрятала бриллианты в стул,- упрямо повторила старуха.

Ипполит Матвеевич вскочил на ноги и, взглянув на освещенное керосиновой лампой каменное лицо Клавдии Ивановны, понял, что это не бред.

- Ваши бриллианты! - закричал он, пугаясь силы своего голоса.- В стул! Кто вам насоветовал? Почему вы не дали их мне?

- Как же было дать вам бриллианты, когда вы пустили на ветер имение моей дочери? - спокойно и зло сказала старуха.

Ипполит Матвеевич сел и сразу же снова встал. Сердце его с шумом рассылало потоки крови по всему телу. В голове начало гудеть.

- Но вы их вытащили оттуда? Они здесь? Старуха отрицательно покачала головой.

- Я не успела. Вы помните, как быстро и неожиданно нам пришлось бежать. Они остались в стуле, который стоял между терракотовой лампой и камином.

- Но это же безумие! Как вы похожи на свою дочь! - закричал Ипполит Матвеевич в полный голос.

И, уже не стесняясь тем, что он круг постели умирущої, с грохотом оттянул стул и засеменил по комнате. Старая равнодушно следила за поведением Ипполита Матвеевича.

- Но вы хоть представляете себе, куда могли попасть эти стулья? Или, может, вы думаете, что они смирнесенько стоят в гостиной моего дома и ждут, когда вы придете забрать ваши р-регалии?

Старуха ничего не ответила.

В делопроизводителя загса от злости пришло с носа пенсне и, мигнув у колен золотой дужкой, хряпнуло об пол.

- Как? Засадить в стул бриллиантов на семьдесят тысяч! В стул, на котором знамо кто сидит!..

Здесь Клавдия Ивановна всхлипнула и подвинула всем корпусом на край кровати. Рука ее, описав полукруг, пыталась ухватить Ипполита Матвеевича, но сразу же упала на стеганое фиолетовое одеяло.

Ипполит Матвеевич, повизгивая от ужаса, бросился к соседке.

- Умирает, кажется!

Агрономша деловито перекрестилась и, не скрывая своего любопытства, вместе с мужем, бородатым агрономом, побежала к дому Ипполита Матвеевича. Ошалевший Воробьянинов забрел в городской сад.

Пока супруги агрономов со своей служанкой убирали в комнате покойницы, Ипполит Матвеевич бродил по саду, натыкаясь на лавки, на окоченевшие с раннего весеннего любви парочки, что мерещились ему кустами.

В голове Ипполита Матвеевича творилось черт знает что. Звучали цыганские хоры, грудастые дамские оркестры непрерывно выполняли "танго-амапа", представлялись ему московская зима и черный длинный рысак, что презрительно хрюкал на пішоходців. Многое зринало в воображении Ипполита Матвеевича: и оранжевые привабно дорогие кальсоны, и лакейская преданность, и возможная поездка в Канны.

Ипполит Матвеевич одернул ходу и вдруг споткнулся о тело трунних дел мастера Безенчука. Мастер спал, лежа в кожухе поперек садовой дорожки. От толчка он проснулся, чихнул и резво вскочил на ноги.

- Не беспокойтесь, пожалуйста, господин Воробьянинов,- сказал он горячо, словно дальше вел бесконечную беседу.- Гроб - он работу любит.

- Умерла Клавдия Ивановна,- сообщил заказчик.

- Ну, царство небесное,- согласился Безенчук.- Упокоилась, значицця, старушка... Старушенции, они всегда упокоюються... Или богу душу отдают - это как какая. Ваша, например, маленькая и толстая,- значицця, упокоилась. А какая, к примеру, крупнее и худее,- и, считается, богу душу отдает...

- То есть как это считается? Кто это считает?

- У нас и считается. У мастеров. Вот вы, к примеру, мужчина видный, большого роста, хоть и худой. Вы, считается, когда, не дай бог, умрете, словно в ящик сыграли. А который человек торговый, бывшей купеческой гильдии, тот, значицця, приказал долго жить. А как на чин кто меньше, дворник, к примеру, или кто из крестьян, про того говорят: перевернулся или ноги задрал. Но когда умирают самые могущественные, железнодорожные кондуктора или из начальства кто, то считается, что дуба дают. Так про них и говорят: "А наш, слышал, дуба дал".

Потрясен этой странной классификации человеческих смертей, Ипполит Матвеевич спросил:

- Ну, а когда ты умрешь, как про тебя мастера скажут?

- Я - человек маленький. Скажут "окачурился Безенчук". А больше ничего не скажут,- и строго добавил: - Мне дуба дать или сыграть в ящик - никак нельзя: у меня комплекция мелкая... А с гробом как, господин Воробьянинов? Неужели без кистей и глазету поставите?

Но Ипполит Матвеевич, вновь погрузившись в золотосяйні мечты, ничего не ответил и двинулся вперед. Безенчук пошел вслед за ним, подсчитывая что-то на пальцах и, по своему обыкновению, бормоча.

Месяц давно исчез. Было по-зимнему холодно. Лужи снова затянуло ломкими вафельным льдом. На улице имени товарища Губернского, куда вышли спутники, ветер дрался с вывесками. От Старопанського майдана, со звуками, подобными грохота штор, выехала пожарная команда на несчастных коненятах.

Пожарные, свесив парусиновые ноги с площадки, метляли головами в касках и пели нарочито отвратительными голосами:

Нашем брандмейстерові слава,
Нашему дорогому товарищу Насосову сла-ава!..

- На свадьбе у Колики, брандмейстерового сына гуляли,- равнодушно сказал Безенчук и почесал под кожухом грудь.- Так неужели без глазету и без всего делать?

Именно в это время Ипполит Матвеевич уже решил все. "Поеду,- решил он,- найду. А там увидим". И в бриллиантовых мечтах даже покойница теща показалась ему милее, чем была. Он вернулся к Безенчука:

- Черт с тобой! Робиі Глазетовий! С кистями!

Раздел III

"Зерцало грешного"

Висповідавши Клавдию Ивановну перед смертью, священник церкви Фрола и Лавра, батюшка Федор Востриков, вышел из дома Воробьянинова в полном ажиотаже и всю дорогу до своей квартиры прошел, рассеянно глядя по сторонам и неловко улыбаясь. Под конец дороги невнимательность дошла такой степени, что он едва не попал под повітвиконкомівський автомобиль Гос. № 1. Выбравшись из фиолетового тумана, напустила адская машина, батюшка Востриков утратил всякую равновесие и, даром что почтенный имел сан и средние лета, остальные пути промчался фривольным напівгалопом.

Матушка Екатерина Александровна готовила стол к ужину. Батюшка Федор в свободные от всенощной дни любил ужинать рано. Но теперь, сняв шляпу и теплую, на ватине, рясу, батюшка быстро проскочил в спальню, к вящему удивлению матушки, заперся там и глухим голосом начал напевать "Достойно есть".

Матушка села на стул и боязливо зашептала:

"Новое что-то затеял..."

Порывистая душа отца Федора не знала покоя. Не знала она его никогда. Ни тогда, когда он был воспитанником духовной школы, Федей, ни тогда, как был усатим семинаристом, Федором Ивановичем. Перейдя из семинарии в университет и проучившись на юридическом факультете три года, Востриков 1915 года побоялся возможной демобилизации и снова пошел по духовной. Сначала настановлений был на диакона, а затем рукоположен в сан священника и назначен до уездного города N. И всегда, на всех этапах духовной и гражданской карьеры, батюшка был користолюбцем.

Мечтал отец Востриков о собственном свечном заводе. Отца Федора мучили видения больших заводских барабанов, наматывают толстые восковые канаты, и он придумывал всевозможные проекты, осуществление которых должно было дать ему основной и оборотный капиталы для покупки давно облюбованной в Самаре заводика.

Идеи приходили в голову отцу Федору неожиданно, и он сразу же приступал к работе. Батюшка Федор начинал варить мраморное стиральное мыло: наварював его целые пуды, но мило, хоть и мало в себе огромный процент жиров, не милилося, к тому же и стоило втрое дороже, чем "плуг-и-молотівське". Мыло долго потом м'якло и разлагалось в сенях, так что Екатерина Александровна, идя мимо него, даже всхлипывала. А еще впоследствии мыло выбрасывали в выгребную яму.

Прочитав в каком-то животном журнале, что мясо кроликов нежное, словно у цыпленка, что плодятся они без счета и разведение их может дать заботливому хозяину немалые барыши, батюшка Федор немедленно приобрел полдюжины производителей, и уже через два месяца собака Нерка, испуганный невероятным числом ухатих существ, заполонивших двор и дом, убежал неизвестно куда. Проклятые обыватели города обнаружили свою чрезвычайную консервативность и с удивительным единодушием не покупали у Вострикова ни одного кролика. Тогда батюшка Федор, посоветовавшись с попадьей, решил украсить свое меню кроликами - их же мясо лучше на вкус мяса цыпленка. С кроликов готовили жаркое, битки, пожарские котлеты; кроликов варили в супе, подавали на ужин холодными и запекали в бабки. Это не дало никаких последствий. Батюшка Федор подсчитал, что если перейти на самый кроличий паек, семья может съесть в течение месяца максимум сорок животных, тем временем ежемесячный приплод составляет девяносто штук, к тому же число-месяц в месяц будет расти в геометрической прогрессии.

Илья Ильф, Евгений Петров, Отец Федор Востриков

Тогда Вострикови решили давать домашние обеды. Батюшка Федор весь вечер писал химическим карандашом на аккуратно нарезанных листиках арифметического бумаги объявления о вкусные домашние обеды, приготовленные исключительно на свежем коровьем масле. Объявление начиналось словами: "Дешево и вкусно". Попадья наполнила эмалированную мисочку мучным клейстером, и батюшка Федор поздно вечером налепил объявления на всех телеграфных столбах и вблизи советских учреждений.

Новая выходка имела огромный успех. Первого же дня пришло семь человек, среди них и делопроизводитель военкомата Бендін, и заведующий подотделом упорядочения Козлов, чьим стараниям недавно был разрушен единственный в городе памятник старины - Триумфальная арка єлисаветинських времен, что мешала, как говорил он, уличному движению. Всем им обед очень понравился. Второго дня пришло четырнадцать человек. Кроликов не успевали свежевать. Целую неделю дело шло прекрасно, и батюшка Федор уже тешил себя мыслью открыть небольшое чинбарне производство, без мотора, как вот произошел совершенно неожиданный случай.

Кооператив "Плуг и молот", закрыт уже три недели по случаю переучета товаров, одкрився, и работники прилавка, покряхтывая от натуги, выкатили на задний двор, совместный с двором отца Федора, бочку гнилой капусты, которую и сбросили в выгребную яму. Привлеченные пикантным запахом, кролики совпали до ямы, и уже второго утра среди хрупких грызунов начался мор. Свирепствовал он только три часа, но положил двести сорок производителей и всю множество приплода.

Ошеломленный батюшка Федор притих на целых два месяца и возвеселился духом только теперь, вернув из дома Воробьянинова и замкнувшись, к вящему удивлению матушки, в спальне. Все свидетельствовало о том, что отца Федора осенила новая идея, покорив всю его душу.

Екатерина Александровна косточкой согнутого пальца постучала в дверь спальни. Ответа никакого, только пение подужчав. За минуту дверь прочинились, и в щели показалось лицо отца Федора, на котором играл девичий румянец.

- Дай мне, матушка, ножницы, и поскорей,- быстро сказал отец Федор.

- А как же с ужином?

- Ладно. Потом.

Батюшка Федор схватил ножницы, вновь заперся и подошел к стенного зеркала в без упаковки соответствует качеству черной раме.

Сбоку зеркала висел старинный народный рисунок "Зерцало грешного", печатный из медной доски и приятно разрисованный рукой. Особенно обрадовало отца Федора "Зерцало грешного" после неудачи с кроликами. Лубок ярко показывал тщете всего земного. В его верхним ряда шли четыре рисунки, подписанные славянской вязью, значимые и миротворні: "Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Иафет власть имеет. Смерть всем владеет". Смерть с косой и песочными часами с крыльями. Сделана она была словно из протезов и ортопедических частей и стояла, широко поставив ноги, на пустынной пагористій земли. Вид его ясно говорил, что неудача с кроликами - ерунда.

Сейчас батюшке Федору больше понравилась картинка: "Иафет власть имеет". Тілистий богатырь с бородой сидел в маленьком зале на троне.

Батюшка Федор улыбнулся и, внимательно глядя на себя в зеркало, начал подстригать свою благообразну бороду. Волосы сыпалось на пол, ножницы скрипели, и через пять минут батюшка Федор убедился, что подстригать бороду он совсем не умеет. Борода его была скособочена, непристойная и даже подозрительная.

Помаячивши перед зеркалом еще немного, батюшка Федор разозлился, позвал жену и, протягивая ей ножницы, раздраженно сказал:

- Помоги мне хоть ты, матушка. Никак не могу этим патлам рады дать.

Матушка с удивления даже руки назад одвела.

- Что же ты с собой сделал? - проговорила она наконец

- Ничего не сделал. Підстригаюся. Помоги, пожалуйста. Вот здесь вроде скособочилося...

- Господи,- сказала матушка, посягая на кудри отца Федора - неужели, Феденько, ты к обновленцам перейти решился?

Батюшка обрадовался с такого направления разговора.

- А почему бы мне, матушка, и не перейти к обновленцам? Разве обновленцы - не люди?

- Люди, конечно, люди,- язвительно согласилась матушка - где же пак: по иллюзионах ходят, алименты платят...

- Ну, и я по иллюзионах буду бегать.

- Бегай, пожалуйста.

- И буду бегать.

- Добігаєшся. Ты в зеркало на себя глянь.

И действительно, из зеркала на отца Федора взглянула разбитная черноглазая физиономия с небольшим дикой бородкой и нелепо длинными усами.

Начали подстригать усы, доводя их до пропорціональних размеров.

То, что произошло дальше, еще сильнее поразило матушку. Батюшка Федор заявил, что в этот же вечер должен выехать в деле, и велел, чтобы Екатерина Александровна побежала к брату-пекаря и взяла у него на неделю пальто со смушевим воротником и коричневый качачий картуз.

- Никуда не пойду! - заявила матушка и заплакала. Полчаса ходил батюшка Федор то туда, то сюда по комнате и, пугая жену обновленным своим лицом, плел всякие глупости. Матушка поняла только одно: батюшка Федор ни с того ни с сего постригся, хочет в шутовском картузе ехать невесть куда, а ее бросает.

- Не бросаю,- в который уже раз повторял батюшка Федор,- не бросаю, через неделю буду обратно. Ведь может быть у человека дело. Может или не может?

- Не может,- говорила попадья.

Батюшке Федору, человеку в обращении с ближними ласковой, пришлось даже постучать кулаком по столу. Хоть стучал он осторожно и неумело, никогда этого не делал, попадья, однако, весьма испугался и, напялив платок, побежала к брату по гражданскую одежду.

Оставшись один, батюшка Федор с минуту подумал, сказал: "И женщинам трудно",- и вытащил из-под кровати ящик, обитую жестью. Такие ящики бывают преимущественно в красноармейцев. Оклеены они полосатыми обоями, поверх которых красуется портрет Буденного или картонка с папиросной коробки "Пляж" с тремя красотками на усипанім гальке батумськім берегу. Ящик Вострикових, к вящему неудовольствию отца Федора, тоже была оклеена картинками, но не было там ни Буденного, ни батумских красавиц. Попадья залепила все нутро ящика фотографиями, вырезанными из журнала "Летопись войны 1914 года". Тут было и "Взятие Перемышля", и "Раздача теплых вещей нижним чинам на позициях", и... и много чего было там еще.

Выложив на пол целую кучу книг: комплект журнала "Русский паломник" за 1903 год, толстенную "Историю раскола" и брошюрку "Русский в Италии" с видрукуваним на обертке огнедышащим Везувием, батюшка Федор запустил руку на самое дно ящика и вытащил старый, обшарпанный женин капор. Прищурившись от запаха нафталина, что вдруг ударил из ящика, батюшка Федор, разрывая кружево и прошви, вынул из капор тяжелую холщовую колбаску. Колбаска содержала в себе двадцать золотых десяток - все, что осталось от коммерческих авантюр отца Федора.

Привычным движением руки он поднял полу рясы и засунул колбаску в карман полосатых брюк. Затем подошел к комоду и вытащил из коробки от конфет пятьдесят рублей - по три и по пять рублей. В коробке осталось еще двадцать рублей.

- На хозяйство хватит,- решил он.

Раздел IV

Муза дальних странствий

За час перед приходом вечернего почтового поезда батюшка Федор, в коротеньком, чуть ниже колен пальто и с плетеной корзиной, стоял в очереди возле кассы и трепетно поглядывал на входные двери. Он боялся, что матушка, вопреки его домаганню, прибежит на вокзал провожать, и тогда яточник Прусіс, что сидел в буфете и угощал пивом фінагента, сразу его узнает. Батюшка Федор с удивлением и стыдом поглядывал на свои одкриті глазам всех мирян полосатые брюки.

Посадка в безплацкартний поезд имела обычный скандальный характер. Пассажиры, согнувшись под тяжестью огромных мешков, бегали от головы поезда до хвоста и от хвоста до головы. Батюшка Федор ошалело бегал со всеми. Он так же, как и все, разговаривал с руководителями льстивым голосом, так же, как и все, боялся, что кассир дал ему "неправильный" билет, и только, оброненную наконец в вагон вернул себе присущ спокойствие и даже повеселел.

Паровоз закричал во весь голос, и поезд тронулся, увозя с собой отца Федора в неведомую даль в деле загадочной, но, видимо, богатой на большие выгоды.

Интересная штука - полоса отчуждения. Самый обычный гражданин, попав в нее, ощущает в себе некоторую суетливость и быстро вращается или в пассажира, либо грузополучателя, или просто в безбилетного проходимца, Что омрачает жизнь и служебную деятельность кондукторським бригадам и перонним контролерам.

С той минуты, как гражданин вступает в полосу отчуждения, что ее по-дилетантском он называет вокзалом или станцией, жизнь его мгновенно меняется. Сразу же к нему подскакивают Єрмаки Тимофійовичі в белых передниках с никелированными бляхами на сердце и услужливо подхватывают багаж. С той минуты гражданин уже не принадлежит самому себе. Он - пассажир и начинает выполнять все обязанности пассажира. Обязанности эти весьма сложные, но приятные.

Пассажир очень много ест. Простые смертные ночам не едят, но пассажир ест и ночью. Ест он жареный цыпленок, для него дорогое, крутые яйца, вредные для желудка, и маслины. Когда поезд пересекает стрелку, на полках брязкотять целые армии чайников и подпрыгивают завернутые в газетные мешочки цыплята, лишены ножек, с корнем вырванных пассажирами.

Но пассажиры ничего этого не замечают. Они рассказывают анекдоты. Регулярно каждые три минуты весь вагон вплоть стороны рвет с хохота. После того западает тишина и бархатный голос докладывает дежурный анекдот:

- Умирает старый еврей. Здесь женщина стоит, дети. "А Моня здесь?" - спрашивает еврей еле-еле.- "Здесь".- "А тетя Брана пришла?" - "Пришла".- "А где бабушка? Я ее не вижу".- "Вот она стоит".- "А Исаак?" - "Исаак здесь".- "А дети?" - "Вот все дети".- "Кто же в лавке остался?!"

В тот же миг чайники начинают брязгать, и цыплята летают на верхних полках, встревоженные громовым смехом. Но пассажиры этого не замечают. У каждого на сердце лежит заветный анекдот, который, трепеща, ожидает своей очереди. Новый исполнитель, толкая локтями соседей и умоляюще крича: "А вот мне рассказывали!" - с трудом овладевает внимание и начинает:

- Один еврей приходит домой и ложится спать рядом своей женщины. Вдруг он слышит - под кроватью кто-то скребет. Еврей опустил под кровать руку и спрашивает: "Это ты, Джек?" А Джек лизнул руку и отвечает: "Это я".

Пассажиры умирают со смеху, темная ночь закрывает поля, из паровозной трубы вылетают вьющиеся искры, и тонкие семафоры в світносяйних зеленых очках сором'язно пролетают мимо, глядя поверх поезда.

Интересная штука - полоса отчуждения! Во все концы страны бегут длинные тяжелые поезда дальнего следования. Всюду открыта дорога. Везде горит зеленый огонек - путь свободен. Полярный экспресс поднимается до Мурманска. Согнувшись и сгорбившись на стрелке, с Курского вокзала выскакивает "Первый - К", прокладывая путь на Тифлис. Дальневосточный курьер огибает Байкал, полным ходом приближаясь к Тихому океану.

Муза дальних странствий манит человека. Уже вырвала она отца Федора из тихой уездной дома и бросила в невесть какую губернию. Уже и бывший предводитель дворянства, а ныне делопроизводитель загса Ипполит Матвеевич Воробьянинов поражен в самое нутро свое и задумал черт знает что такое.

Носит людей по стране. Один за десять тысяч километров от места службы находит себе осіянну невесту. Второй в погоне за сокровищами бросает почтово-телеграфное отделение и, словно школьник, бежит на Алдан. А третий так и сидит себе дома, любовно поглаживая спелую грыжу и читая произведения графа Саліаса, купленные вместо рубля за пять копеек.

На второй день после похорон, распоряжение которым любезно взял на себя трунних дел мастер Безенчук, Ипполит Матвеевич ушел на службу и, выполняя возложенные на него обязанности, собственноручно зарегистрировал смерть Клавдии Ивановны Петуховой, пятидесяти девяти лет, домашней хозяйки, беспартийной, с местом проживания в уездном городе N и родом из дворян Старгородської губернии. Тогда Ипполит Матвеевич попросил себе законную двухнедельный отпуск, получил сорок один рубль отпускных денег и, попрощавшись с сотрудниками, двинулся домой. По дороге он завернул в аптеку.

Провизор Леопольд Григорьевич, которого и друзья называли Липы, стоял за красным лакированным прилавком, окруженный молочными банками с ядом, и нервно продавал своячениці брандмейстера "крем Анго против загара и веснушек, оказывает исключительной белизны коже". Своячениця брандмейстера, однако, просила "пудру Рашель золотистого цвета, придает телу ровный, недостижимый в природе загар". Но в аптеке был только крем Анго против загара, и борьба таких противоположных продуктов парфюмерии продолжалась полчаса. Победил все-таки Липы, продав своячениці брандмейстера губную помаду и клоповар - прибор, построенный по принципу самовара, но формой подобный воронки.

- Что вы хотели?

- Средства для волос.

- Для ращения, уничтожение, покраска?

- Какое там ращения! - сказал Ипполит Матвеевич.- Для покраски.

- Для окраски есть прекрасная вещь "Титаник". Достали из таможни. Контрабандный товар. Не смывается ни холодной, ни горячей водой, ни мыльной пеной, ни керосином. Радикальный черный цвет. Флакон на полгода стоит три рубля двенадцать копеек. Рекомендую как хорошему знакомому.

Ипполит Матвеевич повертел в руках квадратный флакон "Титаника", взглянул, вздохнув, на этикетку и выложил деньги на прилавок.

Ипполит Матвеевич вернул домой и с чувством отвращения стал поливать голову и усы "Титаником". В квартире пошел смрад.

После обеда вонь разошелся, усы обсохли, слиплись, и их едва можно было расчесать. Оказалось, что радикальный черный цвет имел немного зеленавий отблеск, но красить во второй раз было уже некогда.

Ипполит Матвеевич вынул из тещиной шкатулки найденый ним накануне список драгоценностей, перечислил всю наличность, закрыл квартиру, спрятал ключи в карман, сел на ускоренный № 7 и поехал до Старгорода.

Раздел V

Великий комбинатор

В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми. За ним бежал беспризорный.

- Дядя,- весело кричал он,- дай десять копеек! Молодой человек вытащил из кармана нагретый яблоко и подал его беспризорному, но тот не отходил. Тогда пішоходець остановился, иронически посмотрел на мальчика и тихо сказал:

- Может, тебе дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?

Бездомный, что зарвался не в меру, понял всю беспочвенность своих претензий и остался позади.

Молодой человек солгал: не имел он ни денег, ни квартиры, где они могли бы лежать, ни ключа, которым можно было бы открыть квартиру. Он не имел даже пальто. В город молодой человек вошел в зеленом в талию костюме. Его могучую шею несколько раз охватывало старый шерстяной шарф, на ногах лаковые штиблеты с замшевым верхом апельсинного цвета. Носков под штиблетами не было. В руке молодой человек государств астролябию.

"О баядерка, те-ри-рим, те-ри-ра!" - запел он, подходя к привозного рынке.

Здесь для него найшлось немало дела. Он втиснулся в несколько продавцов, торговавших на развале, выставил вперед астролябию и серьезным голосом начал кричать:

- Кому астролябию?! Продается дешево астролябия! Для делегаций и жінвідділів скидка.

Неожиданное предложение долгое время не вызывала спроса. Делегации домашних хозяек интересовались более дефицитными товарами и стовбичили у мануфактурной лавки. Мимо продавца астролябии уже дважды прошел агент Старгуброзшуку. Но астролябия ни в коей мере не похожа была на украденную вчера из канцелярии Маслоцентру пишущую машинку, следовательно, агент перестал магнетизувати молодого человека глазами и отошел прочь.

До обеда астролябию было продана слесарю за три рубля.

- Сама меряет,- сказал молодой человек, передавая астролябию покупателю,- чтобы было что мерить.

Избавившись хитрого инструмента, веселый молодой человек пообедал в столовой "Уголок вкуса" и пошел осматривать город. Он прошел Советскую улицу, вышел на Красноармейскую (бывшая Большая Пушкинская), перерезал Кооперативную и снова очутился на Советской. Но это была уже не та Советская, которую он прошел: в городе было две Советские улицы. Немало подивившись из этого, молодой человек оказался на улице Ленских событий (бывший Денисівській). Возле красивого двухэтажного особняка № 28 с вывеской:

СССР, РСФСР
2-Й ДОМ СОЦИАЛЬНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ
СТАРГУБСТРАХУ

молодой человек остановился, чтобы прикурить у дворника, который сидел на каменной скамье при воротах.

- А что, отец,- спросил молодой человек, затянувшись,- невесты у вас в городе есть?

Старый дворник ничуть не удивился.

- Кому и кобыла невеста,- ответил он, охотно приставая к разговору.

- Никаких вопросов больше не имею,- быстро проговорил молодой человек.

И тут же задал новый вопрос:

- В таком доме и без невест?

- Наших невест,- возразил дворник, - давно на том свете с фонарями ищут. У нас здесь государственная богадельня: старые бабы живут на полном пенсіоні.

- Понимаю. Это которые еще до исторического материализма родились?

- Это правда. Когда родились, тогда и родились.

- А в этом доме что было до исторического материализма?

- Когда было?

- Да тогда, при старом режиме.

- А, по старого режима жил мой господин.

- Буржуй?

- Сам ты буржуй! Сказано тебе - предводитель дворянства.

- Пролетарий, говоришь?

- Сам ты пролетарий! Сказано тебе - предводитель.

Разговор с умным дворником, что плохо разбирался в классовой структуре общества, продолжался бы еще бог знает сколько времени, если бы молодой человек не взялся за дело решительно.

- Вот что, дедушка,- произнес он,- неплохо бы вина выпить.

- Ну, угости.

На час оба исчезли, а когда повернули назад, дворник был уже самый верный друг молодому мужчине.

- То я у тебя переночую,- сказал новый друг.

- Обо мне хоть всю жизнь живи, раз хороший человек.

Добившись так быстро, гость проворно спустился в двірницьку, снял апельсинні штиблеты и вытянулся на скамье, обдумывая план действий на завтра.

Звали молодого человека Остап Бендер. Из своей биографии он обычно сообщал только одну подробность: "Мой папа,- говорил он,- был турецко-подданный". Сын турецко-подданного за всю свою жизнь переменил много профессий. Живость характера, мешавшая ему посвятить себя любой одной работе, раз