Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > Л (фамилия) > Лондон Джек > Жажда Жизни - электронная версия книги

Жажда Жизни - Лондон Джек

Джек Лондон
Жажда Жизни

Кто хорошо жил и бросил все,
лишь тот получит закалки,-
и выиграть попадет тот,
кто ставит все на карту.


Они ступали, хромая, к реке; сходя покрытым камнями берегом, передний заточился и імало не упал. Оба были уставшие и измотанные, с лиц им не сходило выражение тупого терпения, что его чеканят длительные невзгоды. На спине они несли тяжелые мешки, закутанные в покрывала и поддерживаемые ремешками, которые они накинули на лбы. Каждый нес ружье. Они шли, низко склонив плечи, а еще ниже голову, уставившись глазами в землю.

- Если бы нам хотя бы два патрона из тех, что в тайнике, - проговорил задней.

Голос его звучал монотонно, без всякого выражения. Он говорил безразлично, и первый, заходя в молочно-белый поток, шумував между камней, не отозвался ни словом.

Вслед за ним в реку ступил второй. Они не разувались, хотя вода была холодная, как лед, - такая холодная, аж кости ныли и немели ноги. Кое-где бурный водоворот доходил им до колен, и оба они теряли опору.

Тот, что шел позади, поскользнулся на гладком валуне и едва не упал, но в последний момент удержался на ногах, громко зойкнувши с боли. Видимо, у него вскружилась голова; заточившись, он расправил свободную руку, как будто искал опору. Став ровно, он попытался шагнуть вперед, но вновь пошатнулся и чуть не упал. Тогда он взглянул на товарища, который даже не оглянулся.

Целую минуту он стоял неподвижно, будто что-то обдумывая. Потом крикнул:

- Эй, Белое! Я подвернул ногу!

Билл ковылял дальше через молочно-белая пена. Он так и не оглянулся. Товарищ смотрел ему вслед, и, хотя его лицо никак не оживилось, глаза засветились тоской раненого оленя.

Билл вышел, хромая, на тот берег и направился дальше, не поворачивая головы.
Мужчина, что стоял среди потока, глядел ему вслед. Губы его слегка дрожали, и давно не бритые рыжие усы зашевелились. Он механически облизал их.

- Белое! - крикнул он еще раз.

Это был умоляющий крик сильного человека, попавшего в беду, но Билл не обернулся.
Второй смотрел, как он преодолевал пологий склон и, неуклюже хромая, шел все дальше и дальше, туда, где на далеком небосклоне вырисовывались низкие холмы. Он смотрел товарищу вслед, пока тот перешел через гребень и скрылся из глаз. Затем отвел взгляд и обвел глазами то круг света, в котором его покинул Билл.

Возле горизонта дотлівало солнце, едва просматривая сквозь завесу тумана и мглы, налегали на землю без четких очертаний, словно гуща. Перенеся весь свой вес на здоровую ногу, он вытащил часов. Была четвертая. Уже недели две он не считал дней, знал только, что сейчас конец июля или начало августа, и что, следовательно, солнце садится на северо-западе. Он перевел взгляд на юг - где-то там, за этими мрачными холмами простяглось Большое Медвежье озеро; в том крае Полярный круг предостерегающе накреслило свой границу по канадской Бесплодной Земле. Поток, среди которого он стоит, - это приток реки Копермайн, что течет на север и впадает в Ледовитый океан в заливе Коронации. Ему не приходилось там бывать, но он однажды видел те места на карте Компании Гудзонова залива.

Он снова обвел глазами то круг света, в котором остался. Невеселая картина. Со всех сторон, вплоть до горизонта, однообразная пустыня, все холмы пологие и низкие. Ни деревца, ни кустика, ни травинки - ничего, кроме бескрайней страшной пустоты; и в его глазах вдруг проблеснул страх.

- Белое! - прошептал он и снова повторил: - Белое!

Он съежился, стоя посреди молочно-белой пены, будто вся эта необозримая бездна угнетала его своей неодолимой силой и жаским спокойствием. Он задрожал, как в лихорадке. Винтовка выпала из рук в воду. Услышав плеск, он очнулся, преодолел страх, овладел собой, нащупал на дне ружье и вытащил ее из воды. Затем передвинул тюк ближе к левому плечу, чтобы не так давило на ущкоджену ногу, и побрел к берегу, невольно, осторожно, морщась из боли.

Он шел не останавливаясь. С неистовым отчаянием, несмотря на боль, здерся он на холм, за которым исчез Билл, - сам гораздо кумедніший за своего товарища, хромал, по-чудному подпрыгивая. Но с вершины холма он увидел, что в неглубокой долине нет никого. И снова путника понял страх; зборовши его, он передвинул тюк еще дальше на левое плечо и поплелся вниз по склону.

Дно долины набухло от воды покрылась густой мох. Она цвіркала из-под мокасин, и каждый раз, когда он одривав ногу, мокрый мох плющав, неохотно отпуская свою добычу. Он шел по следам товарища от болотца к болотца, пытаясь становиться на каменюки, что витикались островками посреди зеленого моря мха.

Он не заблудился, даром что остался один. Он знал, что скоро доберется до берега озера, поросшего усохлими елями и соснами, низенькими и миршавими.
Індіяни называли эту местность "Тічінічілі", то есть "Страна прутьев". В озеро впадает ручей, вода в нем некаламутна. Ручей порос рогозом - он хорошо это помнил, - но на берегах нет ни одной древесины; он пойдет более ручьем вплоть до источника на холме, что правит за водораздел. По ту сторону холма начинается другой ручей, что течет на запад. Он будет идти за водой к реке Гис. Там под перевернутым каноэ, привалене каміняччям, их тайник. Он найдет там патроны для своего ружья, крючки и лески, небольшую рыбацкую сетку - одно слово, все утварь, чтобы добывать себе пищу.

Также там есть мука - правда, немного, - кусок бекона и немного бобов.

Билл ждет его возле тайника, и они вдвоем поплывут по Гис на юг, до Большого Медвежьего озера, а затем через озеро до реки Макензи. I дальше и дальше на юг - пусть гонится за ними зима, пусть покрываются льдом потоки, пусть морозные дни станут - они будут плыть себе на юг, пока доберутся до какой-нибудь фактории Компании Гудзонова залива, где растут высокие и здоровые деревья и где вдоволь всякой пищи.

Вот о чем думал он, стараясь идти вперед. Но чем больше он напрягал тело, тем больше должен был напрягать ум, убеждая себя, что Билл не бросил его на произвол судьбы, что Билл непременно будет ждать возле тайника. Он был принужден так думать, иначе для чего тогда силкуватися - ложись и умирай! И в то время, как тусклый круг солнца медленно скрывалось на северо-западе, он успел рассчитать - уже в который раз - каждый дюйм той дороги, которую им с Биллом придется преодолеть, убегая на юг от зимы. Он вновь и вновь считал в уме запасы продовольствия в тайнике и запасы в фактории Компании Гудзонова залива. Два дня у него не было и маковой росинки во рту, и уже невесть сколько времени он не наедался досыта. То и дело он наклонялся, срывал бледные болотные ягоды, клал їх.у рот, розжовував и глотал. Пища с той ягоды скверная - сама водичка и семья. Ягода сразу таяла во рту, оставалось только горькое твердое семья. Мужчина знал, что из ягод нет никакой еды, однако жевал и жевал, надеясь наесться вопреки собственному опыту.

В девять часов он больно забил об камень пальца на ноге, заточился и упал от страшной усталости и измождения. Долго он лежал на боку не шевелясь. Потом снял ремни и с трудом сел. Еще не смерклось, и в полусумраке он начал шарить между камнями, ища мха. Сложив его в кучу, он разжег огонь - мох затлелся, закурился - и поставил на него жестяной котелок с водой.

Он развязал своего клумака и прежде всего сосчитал спички. Их было шестьдесят семь.
Чтобы убедиться, он пересчитал их трижды. Тогда разделил спички на три щепотки, завернул каждый в промащений бумагу и спрятал - один пучок в пустой кисет, второй - за внутренний ободок приношеного шляпу, а третий - за пазуху, под рубашку. Когда он справился с этим, его вдруг занял страх; он вытащил и порозгортав все пучки и еще раз перечислил спички. Их все так же было шестьдесят семь.

Он высушил мокрые обувь возле огня. Мокасины превратились в лохмотья. Сшитые из укрывала носки светили дырами, натертые ноги покривавіли. Лодыжка сильно болела. Он осмотрел ее - сустав распух и стал толстых по колено. Он оторвал длинную полоску с одного покрывала и туго перевязал лодыжку. Отодрал еще несколько полос и обмотал ноги - это будет править ему носки и мокасины. Потом выпил горячей воды, накрутил часов и лег, завинувшися в покрывала.

Спал он как убитый. Где-то в полночь стемнело, но вскоре уже и расцвела. Солнце взошло на северо-востоке - по крайней мере там рассвело, солнце скрывалось за толщей сизых облаков.

Прокинувсь он в шесть утра и какое-то время неподвижно лежал на спине, уставившись глазами в серое небо. Голод давал о себе знать. Он приподнялся, опираясь на локоть, и неожиданно услышал громкое фырканье - перед ним стоял олень карибу, что рассматривал его с настороженным любопытством. Животное было всего за каких-то пятьдесят футов, и ему моментально привиделся сочный кусок оленины, что шкварчав на огне, вкусно пахнущим. Он механически схватил незаряженное ружье, нацелился и нажал спуск.
Олень захрапел и помчался прочь, цокотячи копытами.

Мужчина вилаявсь и отбросил ружье. Стеная, он через силу поднялся на ноги.
Суставы словно заржавели. Они скрипели, и согнуть их можно было лишь большим усилием. Когда он наконец поднялся на ноги, то еще с минуту випростував спину, чтобы стать прямо, как положено человеку.

Он взобрался на пригорок и осмотрелся вокруг. Нигде ни деревца, ни кустика - только серое море мха, среди которого разбросаны серые скалы, серые озерца и серые струйки. Небо тоже было серое. А на небе нет солнца, нет даже проблеска солнца. Он не знал, где север, и забыл, какой дорогой пришел сюда прошлого вечера. Но он не заблудился. Он был уверен в этом. Вскоре он доберется до Страны Луков.
Он чувствовал, что она где-то здесь, слева, недалеко - может, даже вон за тем холмиком.

Он вернулся к костру и стал пакуватись. Убедился, что три щепотки спичек цели, но уже не стал их считать. Однако он заколебался, глядя на туго набитую сумку с лосевої кожи. Она была небольшая, в пригоршню величиной, и весила пятнадцать фунтов - столько же, как и остальные вещи, и это его беспокоило.
Наконец он одклав ее в сторону и начал упаковывать тюк. За мгновение остановился, посмотрел на сумку, быстро схватил ее и бросил на пустыню вызывающим взгляд, будто она хотела отнять его достижение. Наконец, когда он поднялся на ноги, готовый тащиться дальше, котомка была в клумаку за плечами.

Он повернул налево и пошел, раз приставая сорвать болотную ягоду. Нога опухла, и он хромал сильнее, но эта боль была за ерунду против боли в желудке.
Голод грыз ему внутренности. Он так допекал, вплоть забил ему память, и человек уже не знал, в какую сторону надо идти, чтобы добраться до Страны Луков. Болотные ягоды не гамували острого голода, от них только щипало язык и небо.

В одном лощине среди скеляччя и травы взлетела, фуркаючи крыльями, стая белых куропаток. "Кр-кр-кр!" - раздавались их крики. Он швырял в них камнями, но не мог попасть. Тогда он положил клумака на землю и начал скрадатись к птиц плашмя, как кот к воробья. Его штаны порвались об острые камни, с колен сочилась кровь, оставляя красные следы, и через жгучий голод он не чувствовал боли. Он ползал по мягкому мху, одежда его намок, тело дубло с холода, но он не замечал ничего - так его жгла голодная лихорадка. И каждый раз взлетали куропатки перед самым его носом. Наконец их "кр-кр" уже показалось ему насмешками, он обругал куропаток и стал передразнивать их.

Раз он чуть не наткнулся на куропатку, что, видимо, спала. Он не видел ее, пока она не упорхнула ему прямо в лицо со своей шкалубини между камнями. Не менее испуганный, чем куропатка, он все-таки успел схватить ее, но в руке у него осталось только три перья из хвоста. Глядя вслед куріпці, он почувствовал к ней такую ненависть, будто она причинила ему не знать какое зло. Так он ни с чем вернулся обратно и взял тюк на плечи.

Вечером того же дня он добился до болота, где дичи было больше. Мимо него пробежал табун оленей, голов двадцать, так близко, что их легко далось бы подстрелить. Он почувствовал дикое желание погнатись за ними и имел уверенность, что догонит их. Навстречу ему выбежал черный лис с куріпкою в зубах. Мужчина закричал. Крик был страшный; испуганный лис бросился наутек, но куропатки не выпустил.

Впоследствии он вышел в белый от извести ручья, где росли чахлые заплаты рогоза, и отправился за водой. Хватая рогоз возле корней, он вырывал луковички не толще за гвоздя. Они были мягкие и вкусно хрустели на зубах. И их пронизывали плотные волокна. Корешки оказались жилистые, такие же водянистые, как и ягоды, и не давали ни-либо еды. Однако он снял клумака, став на четвереньки, заполз в рогоз и принялся хрустеть и чавкать, точно как скотина.

Страшная усталость змагала его, хотелось лечь и уснуть, но желание добраться до Страны Луков, а еще слишком голод гнали его вперед. Он искал в озерках лягушек и разгребал пальцами ил, надеясь выковырять червя, хотя и знал, что ни лягушки, ни черви не живут так далеко на севере.

Он заглядывал в каждую лужу, и наконец, когда наступил длительный сумерки, заметил в одной такой луже рыбку из пескаря величиной. Он погрузил руку по плечо, но рыбка убежала. Тогда он взялся ловить ее обеими руками и замутил воду. Он так загорелся, упал в лужу и промок до пояса. Вода вон скаламутніла, и ему пришлось ждать, пока она усядется.

Он еще раз начал ловить рыбу, но вскоре вода скаламутніла снова. И он уже не мог ждать: отвязал жестяное ведерко и стал вычерпывать лужу. Сначала он черпал похапливо, весь захлюпався, и выплескивал воду так близко, что она сбегала обратно в лужу. Тогда он стал черпать осторожнее, стараясь сохранить спокойствие, хотя сердце неистово колотилось и тряслись руки. За полчаса он дочерпався до дна. Воды не осталось, но рыбка исчезла. Между камнями он заметил едва заметную щель, через которую она проскользнула в соседнюю, куда большую лужу - такой ему и за целые сутки не выбрать. Если бы знала, что там щель, он бы с самого начала заслонил ее камешком и наверняка поймал бы рыбу.

Поняв свою ошибку, он бессильно распростерся на влажной земле. Сначала он плакал тихонько, потом вслух, и его рыдания разносились над равнодушной пустыней вокруг; потом он плакал без слез, конвульсивно всхлипывая.

Он разжег огонь и согрелся, выпив несколько кварт кипятка. Потом отправился спать на прискалку - так же, как и прошлой ночью. Перед сном он проверил, не промокли ли, спички, и накрутил часов. Покрывала были влажные, вплоть липли.
Косточку больно смыкало. Но его донимал только голод: целую ночь ему снились обеды, банкеты и столы, уставленные самыми разнообразными блюдами.

На утро он замерз и проснулся совсем больной. Солнца не было. Земля и небо стали еще сіріші, вплоть темные. Дул холодный ветер, и первый снег побілив сливки холмов.
Пока он разжег огонь и нагрев воды, воздуха исполнилось белой гущей. Начал падать мокрый пушистый снег. Сначала он таял, едва касаясь земли, но все снегопад густел, и в конце концов снег укрыл землю сплошным завоєм, погасил костер и замочил запас мха.

Это уже был знак, что надо брать тюк на плечи и плестись дальше, он и сам не знал куда. Он уже не думал ни о Стране Луков, ни Белая, ни о тайнике под перевернутым каноэ на берегу реки Диз. Его пойняло одно желание - есть. Виголоднів он просто к знетями. Ему было безразлично, куда идти, поэтому он шел, где легче, - низинами. Ощупью находил под снегом водяві болотные ягоды, так же ощупью выдергивал корешки рогоза. И все это было невкусное и не приборкувало голода. Потом он встретил кисловатую на вкус растение и съел ее всю, сколько мог найти, но нашел немного, потому что это была ползучее растение и скрывалась под снегом в несколько дюймов толстых.

Этой ночью у него не было ни костра, ни кипятка, он заполз под свои покрывала и заснул беспокойным голодным сном. Снег перешел в холодный дождь. Он то и дело просыпался, чувствуя, что ему капает в лицо. Настал день - серый, без солнца. Дождь приутих. Голод уже ему не досаждал. Чувствительность притупилась, и он перестал думать о еде. Правда, в желудке нив тупая боль, и его можно было терпеть. Голова прояснилась, он опять начал думать о Стране Прутьев и тайник на Дизи.

Он порвал остатки одного покрывала на полоски и обмотал окровавленные ступни. Затем плотно перевязал больную ногу и приготовился отправляться дальше. Пакуя тюк, он долго смотрел на сумку с лосячої кожи, но в конце прихватил ее с собой.

От дождя снег растаял, белели только верхушки холмов. Выглянуло солнце, теперь он смог ориентироваться и увидел, что потерял дорогу. Видимо, блуждая, за эти дни он слишком свернул налево. Сейчас он обратил немного в правую сторону, чтобы исправить отклонения.

Хоть боль от голода и притупилась, он почувствовал, что очень ослаб. Ему приходилось часто останавливаться на отдых, и тогда он набрасывался на болотные ягоды и корешки рогоза, Язык у него пересох, распух и словно зарос шерстью, во рту было горько. А тут еще его начало донимать сердце. Пройдет он несколько минут, - и уже оно немилосердно бьется, а потом подскакивает и больно трепещет, аж дух забивает, голова идет кругом, и темнеет в глазах.

В полдень он увидел в большой луже двух пескарей. Исчерпать ее было невозможно, но сейчас он действовал благоразумно и сумел поймать их ведерком. Они были длиной с мизинец, и есть ему уже почти расхотелось. Боль в желудке все тупішав и утихал. Казалось, желудок дремлет. Он их съел сырыми, тщательно разжевывая, - съел лишь потому, что ему приказывал ум. Мужчина осознавал, что надо есть для того, чтобы выжить.

Вечером он поймал еще трех пескарей, двух із'їв, а третьего оставил на завтрак. Солнце підсушило кустики мха, и он погрелся, выпив кипятка. В тот день он с трудом прошел десять миль, следующего, путешествуя вперед, когда отпускало сердце, преодолел не более пяти. Но желудок ничуть его не беспокоило - он как будто заснул. Окраина была уже совсем незнакомая, оленей случалось все больше, также и волков. Их вой раз звучало над одинокой пустыне, а однажды он увидел их аж трех - они убежали ему с дороги.

Еще одна ночь; утром, рассуждая розважливіш, он развязал кожаную шворку, что ею засупонював лосячу котомку. Из нее полился желтый поток зернистого золотого песка и самородков. Он разделил золото надвое: одну половину, завязав ее в кусок покрывала, спрятал у примитивного каменного выступа, а вторую сгреб обратно в котомку. Он уже начал рвать свое последнее укривало, чтобы заматывать ноги. Но ружья он еще не бросил, потому что в хранилище на Дизи лежали патроны.

День выдался туманный, и в тот же день в нем снова проснулся голод. Он ужасно ослаб, ему кружилась голова, иногда так, что аж в глазах темнело. Теперь он уже не раз спотыкался и падал. Однажды он рухнул прямо на куріпчине гнездо. Там было четверо птенцов, что вылупились, может, накануне каждой из этих живых, тремких комочков едва стало бы на один зуб; он съел их жадно, вбрасывая в рот живьем, они хрупали у него на зубах, словно яичную скорлупу. Иметь куропатка криком кричала, летая вокруг него. Размахивая ружьем словно дубинкой, он попытался прибить ее, но она ловко відпурхувала на безопасное расстояние. Тогда он начал швырять камнями и перебил ей крыло. Куропатка бросилась наутек, трепеща здоровым крылом и волоча перебито, а он погнался за ней.

Птенцы только раздразнили его аппетит. Он неуклюже подпрыгивал, прихрамывая на больную ногу, швырял на куропатку камни и время от времени хрипло кричал, а то мрачно шел молча, падал, терпеливо сводился на ноги и протирал рукой глаза, когда чувствовал, что подступает негу.

Погоня за куріпкою завела его на болото в долине, и здесь на сыром мху он увидел человеческие следы. Следы были не его, это он видел.

Пожалуй, это Биллу. Но останавливаться было некогда, потому куропатка убегала дальше. Сначала он поймает ее, а потом вернется и разглядит.

Он загнал куропатку, но и сам выбился из сил. Она лежала на боку, тяжело дыша, он тоже лежал на боку, отдуваясь, шагов за десять от нее, не могу подползти ближе. А когда он відсапався, птичья тоже отдохнула и метнулась в сторону, как только он протянул руку. Гони начались снова. Но здесь стемнело, и куропатка убежала. Спіткнувшися с притоми, он упал под тяжестью клумака и разбил о камень щеку. Долгое время он лежал неподвижно, потом повернулся на бок, накрутил часов и так и почивал до утра.

День вновь был туманный. Половина последнего покрывала пошла на стріпки завивать ноги. Белел следует ему не удалось отыскать. И это уже ничего не значило. Голод властно гнал его вперед. А что... что когда Билл тоже заблудился? В полдень он почувствовал, что нести тюк ему невмоготу. Он снова разделил золото, на этот раз высыпал половину просто на землю. Немного погодя он выбросил и остальные, оставив при себе укривало, жестяное ведерко и ружье.

Его начали мучить галлюцинации. Он почему-то был уверен, что в ружья еще есть один патрон - просто он его не заметил. И он знал, что патронник пуст. Но заблуждение продолжалась. Он часами боролся с ней, в конце открыл затвор - патронник зиял пустотой. Его охватило горькое разочарование, так как будто он и вправду надеялся найти там патрон.

Он продибуляв еще с полчаса, и снова его впавшим обманчивая мысль. Снова он отгонял ее, но она упорно не отступала, пока он в отчаянии еще раз открыл затвор, чтобы убедиться, что патрона таки нет. Иногда его мысли блуждали где-то далеко-далеко, странные причудливые образы точили его мозг, словно те шашлі, а он знай шел все вперед, как автомат. Но такие походы продолжались недолго, - муки голода каждый раз возвращали ум к действительности. Однажды он пришел в себя от фантастического зрелища. Он едва не упал в обморок и заточился, как пьяный, с трудом втримавшися на ногах. Перед ним стоял конь. Он глазам своим не верил. Их заволокло густым туманом, которую пронизывали блискотливі крапинки. Он начал неистово тереть глаза и наконец увидел, что это не лошадь, а здоровый бурый медведь.
Зверь разглядывал его с враждебным любопытством.

Мужчина уже поднес было ружье, но тут же и вспомнил, что ее не заряжен.
Опустив ее, он вытащил из украшенных бисером ножен охотничий нож. Перед ним было мясо и жизни. Провел пальцем по лезвию. Лезвие было острое. Острие тоже острое.
Сейчас он бросится на медведя и убьет его. Но сердце предостерегающе стукотнуло, потом бешено подскочило и мелко-мелко затрепетало, голову стянула языков обручем, мозг окутала негу.

Отчаянную храбрость смыло волной страха. А что, если зверь нападет на него, слабосилого? Он быстро выпрямился, чтобы убрать представительного вида, покрепче зажал в руке нож и посмотрел прямо в глаза медведю. Медведь неуклюже ступил вперед, стал на задние лапы и выжидательно рыкнул. Если бы мужчина побежал, медведь погнался бы за ним, но муж не сбежал. Осмелевший со страха, он тоже зарычал, дико, яростно, вкладывая в это рычание весь свой страх, как неотделим от жизни, переплетенный с его глубочайшими корнями.

Медведь стал отдаляться в сторону, угрожающе рикаючи: он и сам испугался этого загадочного существа, что стояла прямо и не боялась его. И мужчина не двигался. Он стоял и дальше, как статуя, пока опасность миновала, и лишь тогда, не могу больше сдержать дрожи, осел на сырой мох.

Он собрался с силами и пошел дальше, мордуючись новым страхом. Это был уже не страх перед голодным кончиной, теперь он боялся умереть лютой смертью еще до того, как длительный голод к остальным убьет в нем стремление к жизни. Повсюду были волки.
Отовсюду доносилось их вой, и сам воздух так пропиталось опасностью, вплоть он невольно поднял руки, чтобы оттолкнуть ее от себя, словно полотнище напнутого ветром палатки.

Время от времени волки по двое-трое перебегали ему дорогу. Но его они проходили.
Во-первых, их было мало, а между тем, они могли безнаказанно подстрелить себе оленя, который не оказывает сопротивления, а это странное существо, которое ходит на двух ногах, еще станет дряпатись и кусаться.

Под вечер он наткнулся на кости, разбросанные там, где волки загрызли свою жертву.
Час назад это было живое оленя, что мекало и вибрикувало. Он созерцал дочиста обглоданные, блестящие кости, до сих пор розовые, потому что в их клетках еще не угасла жизнь.
А может, случится так, что прежде чем наступит ночь, с него тоже останется груда костей?
Вот тебе жизни! Пустая, перебіжна мгновение. Только живой чувствует боль, по смерти боли нет. Умереть - уснуть. Наступает конец, отдых. Почему же тогда он не желает умереть?

И он не долго разводил философию. Он присел на четвереньки посреди мха, схватил кость в зубы и начал высасывать остатки жизни, что едва рожевіли. Сладковатый привкус мяса, едва ощутимый, текучий, как воспоминание, доводил его до безумия. Он сжал челюсти сколько силы, чтобы разгрызть кость. Иногда ломалась кость, а иногда его зуб. Тогда он стал разбивать кости камнем, толок их на куски и глотал. В спешке он попадал себе по пальцам и даже успевал удивляться, почему это они почти не болят, когда по ним ударить.

Наступили жаскі дни со снегом и дождем. Он уже не обращал внимания на время, когда останавливался на ночлег и когда отправлялся в дорогу. Шел он как днем, так и ночью. Отдыхал там, где падал, и с трудом плелся вперед, когда в нем вновь вспыхивало притьмяніле жизни. Своей волей он уже не боролся. Это просто жизнь в нем не хотело умереть и гнало его вперед. Он не страдал. Нервы его притупіли, онемели, воображение наполнилась жуткими видивами и сладкими мечтами.

Он ненасытно жевал и сосал розтовчені кости олененка, что их повизбирував к последней и забрал с собой. Больше он не переходил через холмы и водоразделы, а механически шел берегом реки, что текла широкой раскидистой долиной. Но он не видел ни реки, ни долины. Он видел одни лишь видива. Его душа и тело плелись рядом и одновременно очужілі друг другу, была такая тонкая нить, которая соединяла их.

Он пришел в себя, лежа навзничь на каменном выступе. Грело яркое солнце.
Где-то вдали мекали оленята. Из памяти возникали смутные воспоминания о дождь, ветер и снег, но как долго стояла непогода - два дня или две недели, - он не знал.

Какое-то время он лежал неподвижно, солнце ласкало его нежными лучами и напаявал теплом измученное тело. Хороший день, подумал он. Может, повезет определить, где север, а где юг. С мучительным усилием он перевернулся на бок.
Внизу медленно текла широкая река. К своему удивлению, он видел ее впервые. Он исподволь следил за ее течением, смотрел, как она извивается между мрачными, голыми холмами, еще мрачнее, голішими и ниже все те холмы, что до сих пор он видел.
Медленно, равнодушно, без всякого волнения, с огромной интересом он сопроводил взглядом странную реку вплоть до горизонта и увидел, что она вливается в сияющее, блискотливе море. Но и то не взволновало его. Странное дело, подумал он, то грезится, или это мираж - пожалуй, это же бред, плод больного воображения. Еще сильнее он убедился в этом, увидев корабль на якоре среди блискотливого моря. Он закрыл глаза на мгновение и открыл их снова. Странно, что видение не исчезало. А впрочем, и не удивительно. Он знал, что в сердце этого пустынного края нет ни моря, ни кораблей, так же как нет ни одного патрона в его пустой ружья.

Позади послышалось какое-то сопение - словно кто-то вздохнул ли кашлянул. Очень медленно, потому что был крайне истощен и совсем окоченел, он перевернулся на другой бок.
Вблизи он ничего не увидел и стал терпеливо ждать. Вновь послышалось сопение и кашель - между двумя визубленими камнями, не далее как в двадцати шагах от себя он увидел волчью голову. Острые уши не торчали вверх, как у других волков; глаза были тьмаві и налитые кровью, председатель понурилася. Зверь непрестанно хлопал от яркого солнца. Он не был болен. Через мгновение он снова засопел и бухикнув.

Это во всяком случае не заблуждение, подумал мужчина и перевернулся на другой бок, чтобы увидеть, что на самом деле тот мир, что его до сих пор застувала мара. Однако море так же сияло вдали, и на нем отчетливо выделялся корабль. А может, это же настоящее? Он долго лежал, закрыв глаза, и думал. Наконец, ему все стало ясно. Он шел на северо-восток, в противоположную сторону от реки Диз, и попал в долину реки Копермайн. Эта широкая и медленная река и есть Копермайн, искрящееся море - Ледовитый океан, а корабль - китобойное судно, заплыл на восток, очень далеко на восток от устья реки Маккензи. Оно стоит на якоре в заливе Коронации. Он вспомнил карту Компании Гудзонова залива, которую когда-либо видел, и все стало ясно и понятно.

Он сел и начал размышлять о том, что следует сделать в первую очередь. Лапти с укривал протерлись насквозь, ноги стали сплошной раной. Последнее укривало он подрав дотла. Ружье и нож потерял. Шапка тоже пропала, и вместе с ней - спички, скрытые за ободком, но пучок спичек за пазухой в кисеті, завернутый в промащений бумага, сохранился сухой. Мужчина взглянул на часы. Он показывал одцнадцять и еще тикали. Видимо, он его когда-когда накручивал.

Он был спокоен и мыслил ясно. Хоть он и оскудел до края, однако боли не чувствовал. Есть не хотелось. Мысль о еде была ему неприятна, и ко всему, что он делал, его побудил только разум. Он оторвал штанины до колен и обмотал ими ноги. Каким-то чудом он не потерял жестяного ведерка. Надо выпить кипятка, прежде чем отправляться в страх какую тяжелую - он это чувствовал - путешествие к кораблю.

Движения его были медленные. Он трясся, как паралитик. Хотел было насобирать мха, но, как ни силился, не смог встать на ноги. Он пробовал снова и снова и в конце полез на четвереньках. Однажды он подполз к больного волка, и тот неохотно отодвинулся, медленно облизываясь. Язык его еле сгибался и был не красный, как у здорового животного, а желтовато-рыжий, покрытый напівзагуслим слизью.

Выпив из кружку кипятка, он нашел в себе силы встать на ноги и даже идти, то есть едва переставлять ноги, как присмертна человек. Чуть ли не каждую минуту ему приходилось отдыхать. Он ступал нетвердо и неуверенно, так же нетвердо и неуверенно плелся по его следам волк; когда наступила ночь и густая тьма потушила сияние моря, мужчина понял, что сократил расстояние до него разве на четыре мили.

Всю ночь он слышал кашель больного волка и время от времени блеяние оленят. Вокруг изобиловала жизнь, но жизнь полна сил и здоровья, и он понимал: больной волк идет следом за больным человеком, имея надежду, что и умрет раньше. Утром, открыв глаза, он увидел, что зверь не сводит с него тоскного, голодного взгляда. Волк стоял понурившись, подобрав хвост, как тщедушный, прибитый горем пес. Он дрожал на пронизывающем утреннем ветре и угрюмо оскалился, когда мужчина назвался к нему хриплым шепотом.

Взошло яркое солнце, и все утро он ковылял, зашпортуючись и падая, к кораблю, что видел на искристом море. Погода стояла замечательная - в северных широтах наступило короткое бабье лето. Оно могло длиться неделю, а могло окончиться и завтра или позавтра.

После полудня он наткнулся на след. Это был след другого человека, что уже не шла, а ползла на четвереньках. Он подумал, что это, может, Белел след, но подумал медленно, безразлично. Теперь его ничто не интересовало. Он уже ничего не чувствовал и не волновался. Он стал невосприимчив к боли. Желудок и нервы заснули. Но жизнь еще теплилась в нем, гнало его вперед. Он совсем обессилел, но жизнь в нем отказывалось умирать. И потому, что оно отказывалось умирать, он еще ел болотные ягоды и пескарей, пил кипяток и опасливо поглядывал на больного волка.

Он пошел по следам человека, что лезла на четвереньках, и вскоре добрался до места, где они прервались, - на мокром мху лежали свіжообгризені кости, а вокруг видніли следы волчьих лап. Тут же валялась сумка с лосячої кожи, точно такая, как и у него, драная острыми клыками. Он поднял сумку, хоть ее вес был почти непосильное для его слабых рук. Билл нес ее до конца. Ха-ха!
Ох и посмеется же он из Белая! Он выживет и донесет котомку к корабля на іскристім море. Смех его звучал хрипло и страшно, как воронье карканье, и больной волк начал тоскливо ему підвивати. Мужчина сразу умолк. Как же он посмеется над Белая, когда это Билл, когда эти розовато-белые чистенькие кости и есть Билл!


Он отвернулся. Что же, пусть Билл покинул его, но он не возьмет золота, не сосать Беловых костей. А Билл сделал бы так, если бы оказался на его месте, думал он, пристроившись дальше.

Ему попалась лужа. Он наклонился посмотреть, нет там пескарей, и вдруг отпрянул, словно ужаленный. Он увидел в воде свое лицо. Оно было такое жуткое, что его чувственность ожила и он испугался. В луже плавали три пічкурі, но воды там было так много, что он не мог ее исчерпать. Он попытался поймать их жестяным ведерком, и вскоре оставил эти попытки. Он боялся, что упадет от слабосилля в лужу и утопиться. Через то же он не посмел поплыть по реке верхом на одной из многих бревен, что их поприбивало до песчаных отмелей.

В тот день он сократил расстояние между собой и кораблем на три мили; в следующем - еще на две. Теперь он полз на четвереньках, как Билл. Под конец пятого дня до корабля оставалось миль по семь, и он уже был не в состоянии проползти за день и милые.
Бабье лето все продолжалось, а он то лез на четвереньках, то терял сознание, а волк все плелся вслед за ним, кашляя и хриплячи. Его колени стали сплошной раной, как и ноги; хоть он обмотал их лоскутами, что выдрал из рубашки, кровавая полоса тянулась за ним по камням и мху. Однажды, оглянувшись, он увидел, что волк жадно вылизывает следует, и понял, какой его ждет конец, если... если он сам не убьет волка. I началась извечная страшная трагедия борьбы за существование: больной человек ползла, больной волк хромал за ней - две вмирущі существа волоклися через пустыню, подыскиваясь на жизнь друг друга.

Если бы это был здоровый волк, человек, может, и смирился бы со своей судьбой, но стать пищей такой відразливої животные, почти здохлятини... - сама только мысль о том наполняла его отвращением. Ему было мерзко. Он снова начал бредить; галлюцинации туманили разум, и светлые промежутки слышались все реже и укорачивались.

Однажды он очнулся от хрипение возле самого уха. Волк неуклюже метнулся назад, не удержался на ногах и упал с бессилия. Картина была забавная, но он не смеялся. Он даже не испугался. Ему уже было безразлично. Однако мысль на мгновение прояснилась, и он лежал, размышляя. До корабля осталось которых четыре мили.
Он протер затуманенные глаза: его очертания четко вырисовывались вдали, и челнок под белым парусом разрезал волны, яскріли на солнце. Но ему никогда не преодолеть последних четырех миль. Он это знал и думал об этом спокойно. Он знал, что не проползет и полмили. И все же ему хотелось жить. Было бы просто глупо умереть, вытерпев такие муки. Судьба хотела от него слишком много.
И, умирая, он отказался покориться смерти. Может, это было безумие, но, попав в лапы смерти, он бросил ей вызов и отказался умирать.

Он закрыл глаза и приложил все силы, чтобы сосредоточиться. Решил, что отогнать негу, которая заливала его естество, словно волны прилива. Эта убийственная негу, как море, поднимаясь все выше и выше, постепенно затапливала сознание. Иногда он погружался с головой, отчаянно барахтаясь, пытался вынырнуть из забвения, но какая-то удивительная сила будила его волю и помогала ему вынырнуть на поверхность.

Он лежал неподвижно на спине и прислушивался к хриплого дыхания больного волка, который подступал к нему ближе и ближе. Оно становилось все слышно, время тянулось бесконечно долго, а он не шевелился. Вот волк засопел ему возле самого уха.
Шершавый сухой язык потер его по щеке, словно шліхтувальний бумагу. Он мигом расправил руки - по крайней мере хотел их выпрямить. Пальцы сомкнулись, словно когти, но ничего не схватили. Для быстрых уверенных движений нужна сила, а ему именно силы и не хватало.

Вовкова терпение было неизменное, однако такое же неизменное было терпение и человека. Полдня он пролежал неподвижно, борясь с головокружением, подыскиваясь на зверя, который хотел им поживиться и которым он жаждал поживиться сам. Изредка через него перекочувались волны неги, он видел длинные сны, но все время, и снивши и не снивши, он ждал, что услышит хриплое дыхание и лизнет его шершавый язык.

Дыхание он не услышал, но неторопливо возбудился со сна, ощутив, как шершавый язык тронул его руку. Он ждал. Клыки слегка сжались, потом сдавили руку сильнее, волк собрал всю свою силу, пытаясь вонзить зубы в пищу, которой так долго ждал. Но и человек долго ждала: рука сдавила волчью челюсть. И пока волк вяло сопротивлялся, а рука едва держала его за челюсть, вторая рука медленно протянулась и схватила зверя. Минут через пять мужчина усіею своим весом навалился на волка.
Но рукам не хватало силы задушить его. Тогда он прижался лицом к волчьей глотки, пытаясь ее прокусить. Рот забился шерстью. Прошло полчаса, и мужчина почувствовал, как в горло поток теплый ручеек. Кровь совсем ему не подходила. Он глотал ее, словно растопленный свинец, с трудом преодолевая отвращение. Потом он перевернулся на спину и заснул.

На китобійнім судне "Бедфорд" было несколько ученых - участников научной экспедиции. С палубы они заметили на берегу какую-то странное существо, Она ползла к воде. Невозможно было определить что это за зверь, так как настоящие естественники они сели в вельбот и поплыли к берегу рассмотреть вблизи. То была действительно живое существо, в которой трудно было узнать человека. Она была слепа, безтямна и извивалась на песке, словно гигантский червь. Она извивалась бесполезно, почти не подвигаясь вперед, но была упряма - корчилась, крутилась и за час пролезала футов двадцать.

Через три недели, лежа на койке в каюте "Бедфорда", со слезами, текущими по впалых щеках, мужчина рассказал, кто он такой и что ему пришлось испытать. Он также мямлил что-то о матери, о солнечную южную Калифорнию, о домике посреди оранжевого роще, обсаженный цветами.

Прошло еще несколько дней. Он уже сидел за столом в кают-компании и обедал с учеными и корабельными офицерами. Он никак не мог насмотреться на такую уйму еды и наблюдал с тревогой, как она исчезает в чужих ртах. Он проводил взглядом каждый кусок, и на его лице проступал выражение глубокого сожаления. Он был в своем уме, но пронимался ненавистью к людям, которые сидели за столом. Его не облишав страх, что не хватит пищи. Он расспрашивал кока, юнгу, капитана о запасах продуктов. Они множество раз успокаивали его, однако им не верил и украдкой заглядывал в кладовую, чтобы убедиться воочию.

Люди заметили, что он полнеет. Он толстел с каждым днем. Ученые покачивали головами и выдвигали разные теории. Они уменьшили ему пайку, однако он все круглішав, и особенно вырос у него живот.

Матросы улыбались. Они знали, в чем дело. И когда ученые начали следить за ним, то тоже вскоре узнали. Они увидели, как после завтрака он украдкой пробрался на бак и, словно нищий, протянул руку матроса. Матрос улыбнулся и дал ему кусок морского сухаря. Мужчина жадно схватил сухарь, взглянув на него, как на то золото, и спрятал за пазуху. Такую же милостыню принимал он и от других матросов.

Ученые ничего не сказали и дали ему покой. Но они обследовали исподтишка его койку. В ней нашлось полно сухарей, матрас был набит сухарями, в каждом закоулке были сухари. И все же человек имелся при своем уме. Просто он употреблял предупредительных мер на случай голоднечі, да и только. Ученые сказали, что это пройдет; оно действительно прошло, прежде чем "Бедфорд" бросил якорь в бухте Сан-Франциско.