Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > Л (фамилия) > Лондон Джек > В далекой стране - электронная версия книги

В далекой стране - Лондон Джек

Джек Лондон
В далекой стране

Переводчик: Ольга Косач-Кривинюк


Когда человек путешествует в далекую страну, ей приходится забывать многое из того, к чему она привыкла, и приспосабливаться к новым жизненным обстоятельствам. Она должна отказаться от прежних идеалов, отречься от прежних богов, а часто и переделать законы морали, что до сих пор руководили ее поведением. Поэтому, кто имеет протеївську1 способность принатурюватися, новость такого изменения может даже быть за источник утешения; но тому, кто уже затвердел в привычках, присвоенных детства, гнет другое окружение - нестерпучий; он страдает телом и душой среди новых ограничений и никак не могу их понять. Это страдание раз сказывается, толкает человека на преступления и приводит ко всякого рода бедствия. Тому, кто не может приспособиться к новым условиям жизни, лучше вернуть к своей страны; если он замедлит, то непременно погибнет.
Человек, смахивающий выгод старой цивилизации ради юной дикости и первоначальной простоты Севере, может надеяться везения обратно пропорционально количеству и качеству своих безнадежно укоренившихся привычек. Она вскоре обнаружит, когда вообще на что-то способна, что материальные выгоды весят меньше. Легко изменить отборные блюда на грубую пищу, ловкие шкуратяні ботинки на мягкие бесформенные мокасины, пуховую постель - на снежную. Но очень трудно научиться должным образом относиться ко всем вещам, и особенно к своим товарищам. Учтивость обычной жизни такой человек должен изменить на альтруїзм2, уступчивость и терпимость. Так, и только так может она получить драгоценную жемчужину - настоящую дружбу. Не обязательно говорить: "Спасибо", - она должна доказать свою признательность поступками. Скорее бы сказать, она должна заступить слово - поступком, а букву - духом.
Как только слух о арктический золото звоном пошла по всему миру и приманка Севере захватила сердца людей, Картер Везербі покинул свое тепленькое место в конторе, переписал половину сбережений на женщину, а за остальное купил все необходимое в путешествии. С натуры он не был романтик, коммерческая неволя задавила в нем все высокие порывы, - просто он устал от будничной мотанини и хотел раз сильно рискнуть, надеясь, конечно, на соответствующие доходы. Он так же, как много других дураков, понехтував старыми, испытанными дорогами, что ими пионеры Севере путешествовали уже лет двадцать, и поспешил весной в Эдмонтон, где, на свое несчастье, примкнул к одной группы искателей золота.
Собственно, ничего удивительного не было в той компании. Целью ее, так же, как и всех других групп, был Клондайк. Но путь, которым она положила себе идти к той цели, забивал дух даже найодважнішим туземцам, которые с детства привыкли к плохим капризов Северо-Запада. Удивил тот путь даже Жака Батиста, сына індіянки из племени чіпева и заволоки3 француза (его первый крик раздался в вигваме из оленьих шкур на север от шестьдесят пятой параллели, и его утоляли вкусной куклой из сырого сала). Хотя он и нанялся за проводника и согласился довести их до вечного льда, но зловеще качал головой, когда у него спрашивали советы.
А несчастливая звезда Перси Касферта, пожалуй, именно тогда сходила, потому что он тоже примкнул к этой компании аргонавтів4. Он был обычная себе человек, имел солидный счет в банке и такое же солидное образование, а этим много сказано. Ему не было никакого смысла ввязываться в эту авантюру, аніякісінької, если не брать во внимание его чрезмерной сентиментальности. Ошибочно считал он ее за настоящую романтику и наклон к приключениям. Другие люди тоже не раз допускали такой ошибки и потом горько за нее расплачивались.
Первое дыхание весны застал группу на Лосевій реке; скоро сошла лед, путешественники двинулись вниз по течению. То была импозантная флотилия, потому и снаряжения имели много и вел ее целый отряд дурную славу метисів5 с женщинами и детьми. День в день надсаджувалися они на лодках и каное6, воевали с комарами и прочей комашнею или же потели и ругались, таская лодки волоком. Тяжкий труд раскрывает человеческую душу до самой глубины; и не успели они миновать озера Атабаску, как каждый из того группы проявил свою истинную натуру.
Картер Везербі и Перси Касферт оба были ворчуны и лентяи. Каждый из них больше жаловался на различные неудобства, чем вся группа вместе. Ни разу не предложили они своих услуг, хотя в лагере было полно всякой мелкой работы. То ли имелось ведро воды принести, или лишний охапку дров нарубить, посуду перемыть и перетереть, или что-то поискать среди вещей - сейчас те ничтожные ростки цивилизации находили в себя звихи или нарывы, что их надо было немедленно лечить. Они первые ложились спать, когда еще была сила бесконечной работы; последние вставали утром, когда уже всю работу перед дорогой попорано, а завтрак еще не начинался. Они первые садились кушать, однако были последние, когда приходилось готовить блюдо. Первые захватывали лучшие куски и последние замечали, что захватили чужую пайку. Гребя веслами, они умудрялись лишь черкать воду, а лодка плыла себе по течению. Они думали, что никто этого не видит, но товарищи ругали их исподтишка и все больше ненавидели, а Жак Батист откровенно смеялся над ним и проклинал с утра до вечера. Но Жак Батист не был джентльмен.
Круг Большого Невольничьего озера они закупили собак с Гудзонова залива, и лодки еще глубже погрузились в воду под тяжестью сушеной рыбы и пемікана7. И все равно быстрые воды Маккензи легко понесли их к пространств Бесплодной Земли. Дорогой они обследовали каждый ручей, который давал хоть какую-то надежду, но золота мара бежала от них дальше и дальше на север. Возле Большого Медвежьего озера, подавленные обычным страхом перед неведомыми землями, проводники начали убегать. А в Форте Доброй Надежды последние из них и отважные вернули свои лодки против опасного течения, сгибаясь под сопротивлением кодоли8. Остался самый Жак Батист. Разве он не пообещал путешествовать вплоть до вечного льда?
Теперь они все чаще обращались к лживых карт, что их начертано преимущественно на основании слухов. Знали, что надо спешить, потому что уже прошло летнее солнцестояние и насувала арктическая зима. Обойдя берегу залив, где Маккензи вливалась в Ледовитый океан, они повернули к устью реки Литл-Пол. Затем началась тяжелая дорога против воды, и оба лентяи вели себя еще хуже, чем до сих пор. Пришлось тащить лодки на кодолах, толкать жердями и переносить через пороги и переправы, - этих пыток было достаточно, чтобы вызвать у одного глубочайшее отвращение к рискованным поступкам, а втором красноречиво показать, чем на самом деле является приключенческая романтика. Однажды они взбунтовались, но когда Жак Батист стал их ругать последними словами, они притихли, словно черви. Тогда метис набил их обоих и избитых и окровавленных поставил к труду. Впервые в жизни им пришлось почувствовать твердую руку.
Оставив свои лодки круг вершин реки Литл-Пол, они потратили остаток лета на то, чтобы преодолеть водораздел между Маккензи и Вест-Ретом. Небольшой ручей Вест-Рэт был притоком реки Поркюпайн, что впадала в Юкона там, где этот великий водный путь Севере пересекал Полярный круг. Но они проиграли в гонке с зимой: как-то их плоты застряли среди толстого шереху9, и пришлось торопливо выгружать все добро на берег. Той ночью река несколько раз замерзала и что снимался; второго утра мороз сковал ее зимним сном.
- Пожалуй, отсюда которых только четыреста миль до Юкона, - взвесил Слоупер, вымеряя ногтем большого пальца масштаб на карте.
Совещание, на ней оба лентяи только жаловались и охкали, уже доходила до конца.
- Здесь был пост Гудзонова залива, но то давно, не теперь, -сказал Жак Батист.
Его отец, служивший в Меховой компании, когда бывал в этих краях и отморозил себе два пальца на ногах.
- Сдурел, что ли? - воскликнул кто-то из группы. -Неужели больше не будет белых людей?
- Не будет, - уверенно молвил Слоупер. - Однако от Юкона до Доусона всего пятьсот миль, а отсюда около тысячи.
Везербі и Касферт застонали в один голос:
- Сколько еще придется ехать, Батісте? Метис на минуту задумался.
- Если работать, как черти, и никто не будет выкручиваться от работы - то десять, двадцать, сорок, пятьдесят день. А с этими детьми (он показал на лежебок) ничего определенного не знать. Может, тогда уж доедем, как ад замерзнет, а может, и никогда.
Все отложили лыжи и мокасины, что их наготовляли. Кто-то позвал отсутствующего товарища, и тот появился на пороге старой хижины, возле которой они стояли лагерем. И хижина была такой же загадкой, как и все другие следы человека на бескрайних просторах Севера. Не известно, когда и кто ее построил. Две могилы у входа с высокими кремневыми бугорками, может, прятали в себе тайну тех прежних путешественников. Но чья же рука наложила камни?
Наступила ждана мгновение. Жак Батист бросил налаживать упряжь и привязал непослушных собаку к колу, заткнутого в снег. Повар, молча протестуя против перерыва в работе, всыпал горсть бекона в горшок, где варились бобы, и тоже насторожился. Слоупер поднялся на ноги. Его фигура забавно контрастировала с обеими лентяями, на вид вполне здоровыми. Он был желтый и истощен, потому что заявился сюда с какой-малярийной ямы в Южной Америке, но не потерял интереса к путешествиям и мог еще работать, как другие. Весил он, вместе со своим тяжелым охотничьим ножом, пожалуй, которых девяносто фунтов, а сивувате волосы свидетельствовало, что молодость его уже прошли. Везербі или Касферт имели в десять раз сильнее, чем у него, упругие молодые мышцы, однако им нечего было за ним поспевать. Целый день Слоупер подводил сильнее заставить за себя товарищей на тисячомильну путешествие, такую страшную и жестокую, что ее с трудом может представить себе человек. В нем воплотилась неутомимость его расы, а извечная тевтонская упертість10, совмещенная с умом и живостью янки, заставляла его тело повиноваться духу.
- Все, кто согласен ехать собаками, как только замерзнет река, пусть скажут - согласие.
- Согласие! - прозвучало восемь голосов. Те голоса потом не раз проклинали свою судьбу, преодолевая сотни миль тяжелой дороги.
- Кто не согласен?
- Я! - впервые лентяи соединились без всяких компромиссов ради личной выгоды.
-Как же мы сделаем? - спросил Везербі вызывающе.
- Большинство, пусть решает большинство! - загукала остальные группы.
- Я знаю, что наше путешествие может не удаться, когда вы не поедете, - сказал сладко Слоупер, - но думаю, как мы хорошо постараемся, то как-то уж справимся без вас. Что вы на это скажете, ребята?
Собранные громко приветствовали такое решение.
- Но погодите, - робко начал Касферт, - что же мне делать?
- Может, поедешь с нами?
- Нет...
- Ну, черт с тобой, делай, что хочешь, какое нам дело!
- Посоветуйся со своим слюнявым приятелем, - предложил нерасторопный дакотянин, показывая на Везербі. - Я уверен, что когда надо будет готовить или собирать топливо, он даст тебе хороший совет.
- Значит, на этом и станем! - закончил Слоупер. - Мы отправляемся завтра и спинимось лагерем за пять миль, чтобы проверить, все ли в порядке, и вспомнить, не забыли ли мы чего здесь.

Санки скрипели подкованными крицею полозьями, собаки надрывались в упряжи, что в ней им и суждено погибнуть. Жак Батист остановился рядом Слоупера взглянуть в последний раз на хату. С юконського дымохода едва курилось. Оба лентяи стояли на пороге и смотрели, как двинулся группа.
Слоупер положил руку метисові на плечо.
- Ты слышал когда-нибудь о кількенійських котов, Жаку?
Тот покрутил головой.
- Ну так слушай, парень. Когда кількенійські коты затеяли драку и бились до тех пор, пока от них не осталось и следа: ни шкуры, ни шерсти, ни когтей. Эти двое не любят работать. I не будут работать. Это уже наверняка. Они остаются одни в хижине на целую зиму - очень долгую темную зиму. Вот я и вспомнил о кількенійських котов.
Француз в Батисте пожал плечами, но індіянин в нем промолчал. Однако движение это был красноречив, он таил в себе пророчество.

Сначала в маленькой хижине все шло хорошо. Неприятные глузи товарищей сделали Везербі и Касферта сознательными обоюдной ответственности, упала на них. Кроме того, работы было не так много на двух здоровых мужчин. А отсутствие над ними жестокой руки, то есть бульдога-метиса, еще и добавила им охоты. Сначала каждый старался опередить второго, и они выполняли мелкую работу так пристально, что если бы это увидели их товарищи, которые теперь изнывали на Длинном Пути, то и глаза вытаращили бы с чудеса.
Хлопоты был им абы какой. С трех сторон дом окружал лес, а в нем топлива был неисчерпаемый запас. За пять ярдов от двери текла река Поркюпайн, и достаточно только прорубить в ее зимних одеждах прорубь, как имеешь источник кристально чистой и уж больно холодной воды. Но вскоре и эти нехитрые обязанности им надоели. Полынья каждый раз замерзала, и приходилось долго цюкати лед топором. Неизвестные строители положили в боковые стены сруба длинные бревна и соорудили позади хижины кладовую. Там золотоискатели составили часть своих припасов. Продуктов в кладовке оказалось втрое больше, чем в состоянии были съесть тех двое людей, имевших там жить. Но большинство той живности могла добавить силу и укрепить мышцы, зато не щекотала вкуса. Правда, сахара там было уж слишком для двух обычных мужчин, но эти двое были почти как дети. Они быстро убедились, какой вкусный кипяток, сильно подслащенный сахаром, и щедро поливали густым белым сиропом оладьи из яблок и намочували в нем сухари. Дальше еще кофе, чай, и особенно сушеные овощи, очень многие нуждались сахара. А то очень опасная вещь, когда двое людей, полностью зависимых друг от друга, заходят в ссору.
Везербі любил распространяться о политике, а Касферт, что привык стричь купони11 и никогда не интересовался общественным благосостоянием, или пренебрегал эту тему, или утешал себя различными колкими замечаниями. Но клерк был слишком туп, чтобы оценить изысканные остроты, и бесполезная трата пороха раздражала Касферта. Он привык слепить людей своим блестящим красноречием и мучился из-за нехватки слушателей. Для него это была личная обида, и он составлял вину за это на своего пришелепуватого товарища.
Они не имели ничего общего, ничего, что бы их роднило, - только то, что приходилось жить вместе. Везербі был клерк и за целую жизнь не знал ничего, кроме своей канцелярии. Касферт был магистр искусств, художник-любитель, да еще и пробовал умения в писательстве. Один был человек низшего сорта, который считал себя за джентльмена, а второй был джентльмен и знал, что он джентльмен. Из этого видно, что можно быть джентльменом и не иметь ни малейшего чувство товарищества. Клерк был пошлый и развратный, а тот - эстет, и клерку бесконечные рассказы о любовных похождениях, чаще вымышленные, влияли на сверхчувствительного артиста, как вонь из канализационной канавы. Он имел клерка за грязную, некультурного скотину, что ей место в навоза со свиньями, и говорил ему это в глаза; а тот в ответ звал его лемішкою и хрунем. Везербі ни за что в мире не мог бы сказать, что означает "хрунь", но тем словом он постигал свою цель, а это, в конечном итоге, главное в жизни.
Перевирая на каждой третьей ноте, Везербі часами пел таких песенок, как "Бостонский бродяга", "Красивый юнга", а Касферт аж плакал по свирепости и, не мігши дольше терпеть, убегал на улицу. Но спасения не было и там. На морозе долго не вибудеш, а в хижине размером десять на двенадцать ярдов, где стояли нары и печка, стол и другие вещи, двоим было тесно. Уже само присутствие одного была личная обида для второго, и они уныло молчали, каждый раз упертіше и дольше. В такие минуты они пытались совсем не замечать друг друга, хотя изредка то тот, то другой искоса косился на соседа и презрительно кривил губы. И каждый про себя удивлялся, как это Господь Бог мог создать того второго.
Работы было мало, и время шло ужасно медленно. От этого они, конечно, все ледачіли. Наконец они стали вялые, словно сонные мухи, и не хотели выполнять малейшей работы. Однажды утром Везербі, зная, что его очередь готовить завтрак, вылез из-под коців и, пока его товарищ еще храпел, засветил каганец и разжег в печке. Вода в котелках замерзла, и в хижине не было чем умыться. Но он не стал ждать, пока вода оттает, а грязными руками порезал на кусочки бекон и нехотя принялся готовить тесто. Касферт проснулся и тихонько следил за ним. Его возмутила неряшливость Везербі, они страшно поругались и положили в дальнейшем варить каждый отдельно. За неделю и Касферт пренебрег утреннее умывание, хотя это не помешало ему съесть со вкусом завтрак, что он себе приготовил. Везербі злорадно усмехнулся. Впоследствии они вполне запустение пришли дурную привычку умываться каждое утро.
Когда запас сахара и других сладостей начал уменьшаться, то каждый из них, боясь, чтобы второй не съел больше за него, стал просто обжираться. Это вадило не только лакомству, но и людям. Без свежей овощей и без движения кровь их захиревшая и тело покрывала отвратительная, красноватая сыпь. Но они не хотели замечать той осторожности. Потом у них начали пухнуть мышцы и суставы, тело почернело, а рот, десны и губы как будто покрылись густой сметаной. Несчастье не сближало их, наоборот, каждый злорадно следил, как появлялись у второго признаки скорбуту12.
Им стало безразлично, что они грязные и потеряли всякое приличие. Хижина сделалась как хлев, постели никогда не перестелялися, еловое ветки на них никогда не менялось. А все же они должны были вылезать из-под коців, как им того не хотелось, потому что мороз был неумолим и грубая требовала много топлива. Волосы на голове у них закудлалося, лица заросли, а одежда их вызвала бы отвращение даже у тряпичник. Но они об этом не заботились. Они были больны, чужие глаза их не видели, да и шевелиться было очень больно.
Ко всему этому прибавилось еще новое бедствие - страх Севере. Тот страх - постоянный спутник Великого Холода и Великой Тишины, произведение декабрьского мрака, что западает, когда солнце окончательно скрывается за южный горизонт. Он влиял на них разно - соответственно характеру каждого. Везербі сделался очень суеверный, непрестанно думал о тех, что спали в забытых могилах, и ему начало казаться, будто души их воскресли. Они преследовали его, приходили в снах с ледяного холода могилы, залезали к нему под одеяла и рассказывали ему о своей работе и муку, которой натерпелись, еще как были живы. Везербі вздрагивал от их липкого прикосновения, но они ютились еще ближе замороженными телами, а как начинали шептать ему на ухо зловещие предсказания, он громко кричал от страха. Касферт это понимал, что творится с Везербі, ибо они уже не разговаривали, и, проснувшись от криков, хватался за револьвер. Потом сидел на своей постели, нервно дрожа и нацелив оружие на бесчувственного Везербі. Касферт думал, что тот сходит с ума, и стал бояться за свою жизнь.
Его собственная болезнь не убрала такой конкретной формы. Неизвестный строитель, составил хижину бревно по бревну, поставил на крыше флюгера. Касферт заметил, что он всегда показывает на юг, и однажды, рассердившись на такое упрямство, вернул его на восток. Он пристально следил за флюгером, но никогда ни малейший ветерок не пошевелил его. Тогда он вернул его на север и поклялся, что не прикоснется к нему, пока подует ветер. Но воздух пугало Касферта своим неземным спокойствием, и он часто вставал ночью, чтобы посмотреть, не вернулся ли флюгер, - даже десять делений удовлетворили бы его! Но нет, флюгер оставался над ним неизменный, как судьба. Постепенно тот флюгер стал для Касферта фетишем13. Временами шел он в какой-то мрачный край тропой, что ее указывал флюгер, и душу его поймав ужас. Он находился в невидимом и неведомом, изнемогал под бременем вечности. Все на Севере угнетает - нехватка жизни и движения, темнота, безграничный покой дрімливої земли, призрачная тишина, где даже биение сердца кажется кощунством, торжественный лес, как будто прячет что-то ужасное, непостижимое, чего нельзя ни высказать, ни мыслью постичь.
Мир, который он так недавно покинул, мир, где суетились народы и довершувались большие дела, казался ему очень далеким. Временами мелькали воспоминания - воспоминания о торги, галереи, людные улицы, туалеты, общественные обязанности, о добрых друзей и красивых женщин, которых он когда-то знал, - но то были словно смутные воспоминания о жизни, которым он жил много веков назад на какой-то другой планете. Реальностью была только эта фантасмагория. Стоя под флюгером, глядя на северное небо, он не мог себе представить, что южная страна действительно существует, что в эту минуту она бурлит жизнью и движением. Нет Юга, нет людей, которые родятся, живут, женятся или выходят замуж. По бледной линией горизонта стелились широкие пустыни, а за ними пустыне еще безмежніші. Нет солнечных стран, насыщенных благоуханием цветов. Это все лишь давние сны о рае. Солнечный Закат и душистый Восток, улыбающиеся Аркадії14 и благословенные острова роскоши...
- Ха-ха! - Смех рассек пустоту и поразил его необычным згуком. Не было больше солнца. Был только мертвый, холодный и темный вселенная, а он единственный его житець. А Везербі? В такие минуты Везербі не существовал. То был Калібан15, уродливый призрак, прикованный к нему навсегда, наказание за какой-то забытый преступление.
Он жил рядом смерти и среди мертвых, подавленный чувством собственной слабости, раздавленный равнодушной властью дрімливих веков. Окружающая величество ужасала его. Она была во всем, кроме него, - в полной неподвижности, в безветрии, в беспредельности снежных пространств, в вышине неба и глубине тишины. А тот флюгер - когда бы он хоть шелохнулся! Хоть бы гром ударил или загорелся лес! Хоть бы небо свернулось свитком и затрубили трубы судного дня - хоть что-нибудь! Что-нибудь! Но нет, не шевелилось ничто, Все окутала тишина, и страх севере холодными пальцами сжимал ему сердце.
Как-то он, словно новый Робинзон Крузо, нашел на берегу реки следует - легонько відтик трусикової лапки на мягком снегу. То было великое открытие, Следовательно, и на Севере есть жизнь! Он пойдет по следу, будет смотреть на него и радоваться. Касферт забыл про свои пухлые ноги и, смущенный, побрел глубоким снегом. Краткое полуденный закат погас, и лес поглотил его. Но он все искал, пока обессилено упал на снег. Тогда он застонал и проклял свое безумие, потому что уже знал, что тот следует только привиделся ему. Поздно ночью он дотянулся четвереньках до хижины; щеки ему повідморожувалися, а ноги как-то странно онемели. Везербі не помог ему, только злорадно оскалил зубы. Касферт колол себе пальцы иголкой на ногах и розморожував их возле печи. За неделю появилась мертвиця16.
Тем временем клерк имел свой хлопоты. Мертвецы теперь чаще выходили из своих могил, редко оставляя его самого, то он спал, или нет. Он уже ждал и боялся их прихода, а минуя могилу, всегда вздрагивал. Одной ночи они пришли к нему во сне и поволокли из дома на какую-то работу. Он очнулся среди каменных могил и, охваченный ужасом, как сумасшедший, помчался к хижине. И, видимо, он пролежал на улице какое-то время, потому что и у него повідморожувалися ноги и щеки.
Временами от назойливого общества мертвецов Везербі просто бесился и металась по хижине, размахивая в воздухе топором и разбивая все, что попадалось под руку. Во время тех баталий с привидениями Касферт прятался под свои одеяла и следил за сумасшедшим, сведя на револьвере крючок, готовый застрелить его, если он подойдет слишком близко. Но однажды, очнувшись после такого нападения, клерк заметил нацеленного револьвера. У него родилось подозрение, и с той поры он тоже начал бояться за свою жизнь. С тех пор они втайне стали следить друг за другом, и каждый со страхом оглядывался, когда второй проходил у него за спиной. Тот страх обернулся на манию, что не бросала их даже во сне. Через этот свой общий страх они, не вмовляючись, целую ночь не гасили ночника, а ложась спать, следили, чтобы в нем хватило тука. Достаточно было одному шевельнуться, как просыпался и второй, и не раз после того они молча сталкивались настороженными взглядами, а сами дрожали под укривалами, держа палец на револьверных крючках.
Страх Севере, психическое напряжение и сокрушительная болезнь - все это так на них повлияло, что они потеряли человеческий облик и убрали вида затравленных зверей. Отмороженные щеки и носы почернели. Отмороженные пальцы на ногах отпадали сустав по суставные. Каждый шаг причинял боль, но грубая была прожорливая и посылала бедолаг на новые пытки. Каждый день она требовала пищи - истинного фунта м'яса17, и они рачковали в лес за топливо. Как-то, так плазуючи и собирая сухой хворост, они, друг друга не видя, забились с разных сторон в тот самый кустарник. Вдруг столкнулись лицом к лицу две страшные, как мертвые головы. Болезнь так изменила их, что они не узнали друг друга. Заверещавши, они вовсю поковыляли прочь на своих искалеченных куксах18, а за минуту, попадавши круг домашних дверей, царапались и кусались, словно дикие звери, пока не поняли своей ошибки.

Порой они приходили в себя и одной такой минуты поделили поровну между собой сахар - тот главный призвід к их споров. Положили в кладовке отдельные мешочки и пристально глядели их, потому сахара осталось лишь по несколько стаканов, а они не доверяли друг другу. Но как-то Касферт ошибся. Едва дибаючи, изнемогая от боли, что ему аж голова кружилась и темнело в глазах, дотащился он до кладовой с кружкой в руках и ошибочно набрал сахара из сумочки Везербі.
Это произошло в первые дни января. Солнце уже перешло за свой низкий пруг и теперь полдень бросало полоски роскошного желтого света на северное небо. Второго дня после ошибки с сахаром Касферт чувствовал себя не такой больной и был в лучшем настроении. Как приблизился полдень и посветлело, он виволікся улицу, чтобы насладиться волновой заревом, что была ему по вестника солнца. Везербі тоже чувствовал себя немного лучше и себе поковылял за ним. Они сели на снег под недвижимым флюгером и стали ждать.
Вокруг них была тишина смерти. В других краях, когда. природа так замирает, в ней ощущалось скрытое нетерпение, сподіванка, что вот-вот какой-то голосок начнет вновь прерванную песню. Не так на Севере. Двое людей как будто вечно жили в том призрачном покое. Они не могли вспомнить ни одной мелодии прошлого и не могли представить себе згуків грядущего. И неземная тишина была испокон веков - равнодушное молчание вечности.
Они неотрывно смотрели на север. А позади них, за высокими горами на юге, невидимое солнце доходило зенита на другом, не таком, как здесь, в небе. Одинокие наблюдатели величественной картины, они наблюдали, как медленно занималась ложная заря. Бледное пламя все светлело, минячись красновато-желтой, кармазиновою и шафрановой красками. Заря стала такая яркая, вплоть Касферт подумал, что за ней идет солнце. Случится чудо, солнце взойдет на севере! И вдруг, словно в один миг, все изменилось. Небо знебарвилося, светило погасло. Оба они вздохнули, и в вздохе том слышалось рыдание. Но что это? В воздухе засиял искрящийся иней, а на снегу в юго сторону довольно четко вырисовывался флюгер. Тень! Тень! Был как раз полдень. Они быстро повернули головы на юг. Более цепью снежных гор выглянул краешек золотого солнца, улыбнулся к ним на миг и исчез.
Они переглянулись, и на глаза им набежали слезы. Какая-то странная кротость сошла на них. Они почувствовали непобедимый влечение друг к другу. Возвращается солнце. Оно будет с ними завтра, позавтра и все последующие дни. Те одвідини все довшатимуть, а наступит такое время, когда оно останется на небе и днем и ночью, не заходя за горизонт. Не будет больше тьмы. Сломаются зимние ледяные оковы; будут дуть ветры, в ответ будут шуметь леса. Земля будет купаться в благословенном солнечном сиянии, и возобновится жизнь. Они стріпнуть с себя этот ужасный сон и, взявшись за руки, отправятся обратно на Юг. Невольно они подались вперед, и их руки в рукавицах встретились - несчастные, искалеченные руки, опухшие и искореженные.

Но сбыться той надежды судьба не судила. Север есть Север, и человеческими душами там руководят странные законы, что их не понять тем, кто не путешествовал по дальним странам.
Через час после того Касферт поставил в грубую сковородку с блинами и начал рассуждать, хирурги смогут вылечить ему ноги, когда он вернется домой. Родной край теперь не казался уже таким далеким. Везербі возился чего-то в кладовке. Неожиданно он разразился целым вихрем проклятий и так же неожиданно замолчал. Он заметил, что у него украдено сахар. Однако дело могло бы кончиться иначе, если бы двое мертвецов не вышли из-под камней и не заткнули ему так внезапно глотки. Они вывели его тихонько из кладовой, и он забыл ее закрыть. Настала пора свершения; мало сбыться то пророчество, что они нашептывали ему в снах. Тихо-тихонечко они привели его к куче дров и дали ему в руки топор. Потом помогли открыть дверь в хижину и, видимо, закрыли их за ним - по крайней мере он слышал, как дверь хлопнула и как щелкнула щеколда. И он знал, что они ждут за дверью, ждут, чтобы он исполнил свой долг.
- Картере! Эй, Картере!
Перси Касферт ужаснулся, взглянув на клеркове лицо, и быстро отгородился от него столом.
Картер Везербі приближался, не спеша и не волнуясь. Не было на его лице ни жалости, ни гнева, а скорее выражение спокойной сосредоточенности, как у человека, который должен выполнить определенную работу и берется за нее методично.
- Слушайте, в чем дело?
Клерк уступил назад, чтобы не дать ему убежать к двери, но не разжал губ.
- Да ну же, Картере. Стойте-ка! Имейте же смысл...
Магистр искусств лихорадочно соображал, что делать. А тогда ловким кружным движением метнулся к кровати, где лежал его смит-и-весон19. Не спуская с глаза сумасшедшего, он направился назад к скамье, сжимая оружие.
- Картере!
Порох блеснул просто Везербі в лицо, но он замахнулся своим оружием и бросился вперед. Топор глубоко въелась в позвоночник круг крестца, и Перси Касферт почувствовал, что ему совсем отобраны нижнюю часть тела. А клерк тяжело рухнул на него и начал сжимать за горло слабыми пальцами. Удар топором заставил Касферта выпустить револьвера, и, хватая воздух, он вслепую лапав рукой по коци. Потом загадал про другое оружие, протянул руку к клеркового пояса, где ставился в ножнах нож, и они крепко сцепились в смертельных объятиях.
Перси Касферт почувствовал, что слабеет. Нижней частью тела он не володав. Везербі душил его весом своего тела и приковал к одному месту, словно медведя, что попался в ловушку. Комнату наполнило знакомым духом, и он знал, что то горят блины. И безразлично, пусть горят! Все равно он никогда больше не будет есть их. А в кладовке есть еще шесть мірочок его сахара - если бы знала, то он не был бы такой сберегательный последние дни. Или шелохнется когда-нибудь флюгер? Может, он именно теперь вращается. Чего бы и нет? Ведь сегодня выглянуло солнце! Он сейчас пойдет и посмотрит. Нет, нельзя пошевелиться. Он не знал, что клерк такой тяжелый.
Как быстро остывает хижина! Огонь, видимо, погас. Становится все холоднее. Уже, видимо, ниже нуля, и дверь обмерзают изнутри. Он этого не видит, но знает по опыту, потому что чувствует, как постепенно падает температура. Нижний завес, небось, уже белый. Или когда люди узнают, что здесь произошло? Как отнесутся к этому его приятели? Видимо, прочитают об этом за чашкой кофе, а потом погомонять где-то в клубе. Он хорошо представляет себе ту разговор: "Бедняга Касферт, - скажут, - в конце концов он был неплохой парень". Касферт усмехнулся на их хвалу и мысленно стал искать турецкую баню. На улицах такая же толпа, как и давніш. Странно, что никто не замечает его мокасин с лосячої шкуры и подраних немецких носков. Нанять бы извозчика. А после бани не плохо побриться. Нет, первое наесться. Картофеля с жарким и овощей - какое все свежее! А что же это такое? Мед в сотах, жидкий янтарь! Но зачем же так много? Ха-ха! Он ни за что не съест всего. Почистить, что ли? Ну, конечно! Он ставит ногу на ящик. Чистой удивленно смотрит на него. Тогда он вспоминает о своих лосиные мокасины и поспешно уходит.
Гурр! Это наверняка крутится флюгер. Нет, просто звенит в ушах. Звенит в ушах, и все. Изморозь, видимо, уже перешла за щеколду. А может, укрыла и верхнего занавес. На потолке, в щелях между бревнами, законопачених мхом, высыпают маленькие морозные пятнышки. Как помалу они растут! Нет, не очень помалу. Вот тут одна новая, а там вторая. Две... три... Четыре... Так быстро теперь появляются, что и не сосчитать. Вон две срослись, и третья примкнувшая к ним. Вот уже и нет точек. Они все сошлись вместе и укрыли потолок словно полотном.
Ну что же, он не сам. Как архангел Гавриил нарушит когда северную тишину, они станут оба рядом перед великим престолом. И Бог их рассудит Бог их рассудит!
Перси Касферт закрыл глаза и заснул.




1 Протеївський - от Протея, в греческой мифологии - морского бога, который мог по своему усмотрению менять свой облик.
2 Альтруизм - бескорыстная помощь.
3 Заволока - здесь: приблуда; человек, что пришла из чужих краев.
4 Аргонавты - в греческой мифологии - путешественники за Золотым Руном. Здесь, в переносном значении - золотоискатели.
5 Метисы - здесь: люди, родившиеся от брака белого и индианки.
6 Каноэ - лодка индейцев, по форме относительно широкий и невысокий.
7 Пемікан - концентрат мяса и ягод, пища индейцев и путешественников в дальних северных переходах.
8 Кодола-линва.
9 Шорох - здесь: наслоения льда.
10 Тевтонская упрямство - упрямством отмечались рыцари средневекового Тевтонского ордена.
11 Стричь купоны - здесь: получать доходы с банковского вклада, не прилагая особых усилий.
12 Скорбут - здесь: психическое заболевание, характеризующееся потерей интереса к жизни, равнодушия к внешнему виду, гигиены и т. д.
13 Фетиш - здесь: предмет особого интереса, идея-фикс.
14 Аркадия - переносно: счастливая страна.
15 Калібан - персонаж пьесы В. Шекспира "Буря", получеловек-напівстраховисько.
16 Мертвиця - здесь: отмершие ткани на теле в местах обморожения или ожогов.
17 Фунт мяса - имеются в виду тяжелые и нечеловеческие требования. В пьесе В. Шекспира "Венецианский купец" один из персонажей требует за неуплату своевременно долга фунт мяса из тела должника.
18 Культи - здесь: больные, опухшие ноги.
19 Смит-и-весон - тяжелый револьвер, самый популярный среди золотоискателей.