Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > М (фамилия) > Манн Томас > Марио и волшебник - электронная версия книги

Марио и волшебник - Манн Томас

(вы находитесь на 2 странице)
1 2


он так отчетливо корчился от боли, будто настоящий актер, который хочет произвести впечатление на публику с галерки. Но я не уверен, что такое поведение зрителей можно объяснить только их чувством такта, в котором жители юга нас преобладают, они действительно поняли суть того, что происходило в зале.
Подкрепившись, кавальєре закурил новую сигарету. Теперь можно было вновь перейти к арифметическому номера. На этот раз легко нашелся зритель из задних рядов сидящих, что согласился записывать на доске цифры. Мы его знали; то, что в зале было столько знакомых лиц, придавало спектакле некой интимности. Это был молодой продавец из бакалейные-овощной лавки на главной улице, который не раз нас прекрасно обслуживал. Привыкший иметь дело с цифрами, он ловко орудовал мелом, пока Чіполла, спустившись вниз, ходил вразвалку между рядами и собирал двузначные, трехзначные и четырехзначные цифры, которые ему произвольно называли зрители и которые он сразу же передавал молодому продавцу, чтобы тот написал их в столбик на доске. Все это, будто по взаимному молчаливому согласию, было рассчитано на искусство диалога, на шутку и ораторские отступления. Случалось и такое, что артист обращался к чужеземцев, которые плохо умели считать по-итальянски, и долго, с рицарською учтивостью помогал им под сдержанный смех своих земляков, которых он, в свою очередь, загонял в тупик, требуя, чтобы они переводили названные цифры с английского или французского языка. Кое-кто называл великие даты из истории Италии. Чіполла сразу подхватывал их и высказывал свои патриотические соображения по этому поводу. Кто-то воскликнул: "Zero!" - и кавальєре, очень обижен, как всегда, когда кто-то пробовал поиздеваться из него, бросил через плечо, что эта цифра меньше двузначную. Тогда какой-то другой шутник крикнул "Ноль, ноль!" - и послышался веселый хохот, потому что все южане любят двусмысленные намеки. Только кавальєре держался с холодным достоинством, будто осуждал эту шутку, хотя сам же и спровоцировал его; но, пожав плечами, он велел записать и это число.
Когда в столбике набралось около пятнадцати различных чисел, Чіполла загадал, чтобы публика добавила их. Ловкие считали в памяти, но можно было пользоваться также карандашом и записной книжкой. Пока зрители добавляли числа, Чіполла сидел на стуле возле доски, курил и корчил гримасы с самодовольной претенциозностью калеки. Сумму - пятизначное число - вычислили быстро. Кто-то назвал ее, еще кто-то подтвердил, у третьего она немного не совпала, у четвертого опять была та же. Чіполла поднялся, стряхнул с костюма пепел, поднял лист бумаги в правом верхнем углу доски и показал, что под ним написано. Там стояло то же самое число, что-то около миллиона. Он его написал ранее.
Удивление и бурные аплодисменты. Дети оторопели. "Как он сделал это?" - допытывались они. Мы им сказали, что это трюк, который не так легко объяснить, на том же этот человек и фокусник. Теперь они уже знали, что такое вечер трюков. Сначала в рыбаки вдруг началась колик в животе, а теперь на доске оказалась готова, заранее рассчитанная сумма, - это же просто чудесно! Мы с тревогой убеждались, что хоть глаза у них покраснели с усталости, хотя часы показывали почти половину одиннадцатого, их трудно было бы забрать отсюда. Не обошлось бы без плача. А поскольку мы хорошо понимали, что этот горбун не показывает никаких штук, по крайней мере таких, где нужна только ловкость рук, и что вся эта спектакль не для детей. Опять же я не знаю, что, собственно, думала публика, но вряд ли она "произвольно" называла цифры; может, кто-то из запрашиваемых и мог предложить число, которое ему самому пришло па мнение, но в целом было ясно, что Чіполла подбирал себе людей и что весь процесс добавления под давлением его воле был направлен к заранее определенной цели, - однако его необычный талант к счету вызвал настоящий восторг, хотя все остальное, как ни странно, не производило большого впечатления. А ко всему еще и патриотизм Чіполли, его преувеличенное чувство собственного достоинства; может, для земляков кавальєре это была родная стихия, и они охотно выслушивали его шутки, но постороннего человека вся эта мешанина подавляла.
А впрочем, Чіполла сам заботился о том, чтобы ни у кого, кто хоть немного разбирался в этом, не возникало никакого сомнения относительно природы его искусства, - правда, он не называл его прямо, точным термином. Он, конечно, говорил о нем, потому что вообще не умолкал ни на минуту, но только общими словами, самоуверенным, хвастливым тоном. Еще некоторое время он шел по проторенной тропе, экспериментировал дальше с числами, то усложняя счета с помощью других арифметических действий, то до предела упрощая их, чтобы показать, как это делается. Порой он просто предлагал "угадывать" числа, которые заранее писал на листе бумаги. Почти всегда эта штука прибегала. Кто-то заявил, что он, собственно, хотел назвать другое число; но в тот момент кавальєре хлопнул перед ним нагайкой, и у него вырвалось то, что потом оказалось написанным на доске. Чіполла засмеялся и сжал плечами. Он притворялся, что его поражает догадливость тех, кто ему называл числа, но в его комплиментах было столько унизительного глума, что, пожалуй, участники Чіполлиних попыток не очень были рады ними, хоть и улыбались в ответ, приписывая себе какую-то часть успеха. Мне казалось, что артист не завоевал благосклонности публики. Чувствовалась какая-то неприязнь, даже сопротивление; но, кроме того, что вежливость предписывает сдерживать такие чувства, на зрителей производила впечатление мастерство Чіполли, его суровая уверенность; и нагайка, по-моему, тоже немало способствовала тому, что бунт так и не вырвался наружу.
После арифметических номеров он достал из кармана две колоды карт и перешел в новых трюков. Насколько я помню, основной эксперимент заключался в том, что он не глядя выбирал из одной колоды три карты, прятал их во внутренний карман сюртука, а затем предлагал каждому, кто хочет извлечь из второй колоды те же карты, - номер не всегда удавался, иногда совпадали только две карты, но в основном Чіполла с победной миной показывал свои три карты и сдержанно благодарил за аплодисменты, которыми публика вознаграждала его мастерство. Какой-то молодой итальянец с гордым, тонким лицом, сидевший в первом ряду справа от нас, тоже захотел тянуть карты, но заявил, что будет выбирать их только на свое собственное усмотрение, сознательно опираясь любом влиятельные. Как Чіполла представляет себе следствие попытки при таких условиях?
- Вы немного утруднюєте моя задача, - сказал кавальєре. - Но следствие от вашего сопротивления не изменится. Есть свобода, и есть воля, но свободы воли нет, ибо воля, которая стремится к свободе, сойдет в пустоту. Вы можете или тянуть карту, или не тянуть. Но если решитесь тянуть, то это будет та карта, которая мне нужна, - и тем вернее, чем больше вы опиратиметесь.
Надо признать, что никакими другими словами он бы не смог вызвать такой неуверенности и смущение в душах зрителей, как этими. Непокорный итальянец минуту нервно колебался, тогда вытащил карту и сразу же захотел убедиться, есть ли такая сама в Чіполли в кармане.

- Как так? - удивился Чіполла. - Зачем же прерывать работу посередине?
Но упрямый итальянец непременно хотел немедленной проверки.
- E servito21 - сказал фокусник с не свойственной для него льстивой миной и показал свои три карты, составленные веером, даже не взглянув на них. Крайняя слева была та же, что и у итальянца.
Защитник свободы сердито сел под аплодисменты публики. Насколько Чіполлі помогал прирожденный талант, а насколько механическое штукарство и ловкость рук, знал разве сам черт. В любом случае, зрители принимали спектакль как сложную целостность, с огромным интересом и удовольствием наблюдая редкое зрелище и отдавая должное неоспоримой профессиональной мастерства фокусника. Поблизости от нас то тут, то там слышно было одобрительное: "Lavora bene!"22 - и это свидетельствовало о том, что объективное чувство справедливости побеждало антипатию к артиста и молчаливый бунт.
После этого последнего, неполного, зато еще разючішого, успеха Чіполла вновь подкрепился коньяком. Он и действительно "много пил", и это производило какое-то неприятное впечатление. И, видно, коньяком и сигаретами он поддерживал и восстанавливал свою духовную энергию, которой он сам намекал на это - ему приходилось тратить очень много. И действительно, через некоторое время после подкрепления он марнів, млявішав, глаза западалися еще глубже. Рюмка коньяка каждый раз подбадривала его, и, пуская из легких целые струи серого дыма, он вновь говорил живо и вызывающе. Я хорошо помню, что после трюков с картами он перешел к своеобразной игры, основой которой была сверхъестественная или подсознательная способность человеческой натуры видеть скрытое, "магнетическая" передача мыслей, одно слово, примитивная форма ясновидения. Забыл только, в каком именно порядке шли номера. Да и не набридатиму вам попыткой описать их; все же знают эти упражнения, каждый из нас когда-то принимал в них участие, находил спрятанные вещи, слепо выполнял сложные действия, слушаясь указаний, которые неисследованными путями один организм посылает другому. И каждый при этом качал головой, высказывал свои мелкие, заинтересованно-презрительные мысли о нечистой двусмысленность и темную суть оккультизма, который через человеческую природу своих носителей всегда оказывается в опасности, что к нему примешивают немного мистификации, а чуть мошенничества, которое идет с ней в паре и ей помогает, - не без того, что такой примесей бросать тень на другие составные части этой сомнительной амальгамы. Я лишь говорю, что, конечно, все масштабы увеличиваются и впечатления становится более глубоким и разносторонним, когда руководителем и главным действующим лицом этой темной игры выступает такой человек, как Чіполла. Он сидел в глубине сцены, спиной к публике, и курил, пока где-то в зале придумывали ему задачу или, передавая из рук в руки, хоронили какую-то вещь, которую он должен сначала найти, а потом сделать с ней то, что ему заранее загадали. Дальше происходило то, что и всегда на таких спектаклях: Чіполла спускался вниз, то неуверенно ступал несколько шагов, то останавливался, словно прислушиваясь, то вдруг поворачивал в ту сторону, куда и должен был идти; так бродя по залу, запрокинув голову и протянув вперед руку, второй рукой он держался за посвященного в замысел проводника, который хоть и пассивно следовал за ним, но имел все время сосредоточивать свои мысли на задаче, поставленной Чіполлі. Словно поменялись роли, ток пошел в обратном направлении, и артист, ни на минуту не смолкая, обращал на это внимание зрителей. Теперь он, кто так долго приказывал, набросал другим свои желания, стал той стороной, что улягала, повиновалась, слушалась; его воля была изъята, и он должен был выполнять коллективную волю, которая молча нависала в воздухе; но он настаивал на том, что все это вытекает из одного источника. Мол, способность отречься от своего "я", стать орудием, безоговорочно слушаться, в самом глубоком понимании этого слова, - только обратную сторону умение хотеть и приказывать; собственно, это та самая способность: приказ и повиновение неразрывно связаны, основываются на одном принципе - кто умеет слушать, тот умеет и наказывать, и наоборот: одна идея содержит в себе и другу, как идея народа и вождя; но его, Чіполлине, задача - тяжелое и утомительное, это задача руководителя и исполнителя, в котором воля становится покорностью, а повиновение - волей, потому что они обе родились в его душе, и воля, и покорность, того ему приходится так тяжело. Он часто и настойчиво подчеркивал, что ему приходится ужасно тяжело; видимо, хотел объяснить этим свою потребность раз підкріплятися рюмкой коньяка.
Он шел наугад, словно лунатик, которого вела и подталкивала тайная воля присутствующих. Вытащив украшенную камнями булавку из башмачка одной англичанки, куда ее перед тем спрятали, он понес ее, останавливаясь и вновь трогаясь дальше, к другой дамы - это была синьора Анджольєрі, - стал на колени и вручил ей булавку со словами, которые зрители задумали заранее, обычными в таком случае словами, которые, однако, нелегко было угадать, ибо замысел заключался в том, что их надо было сказать по-французски. "Примите этот дар в знак моего уважения!" - должен был сказать он, и нам казалось, что в этой тяжелой условии скрывался злой умысел, что в ней оказалось противоречие между стремлением публики увидеть счастливый конец интересного номера и желанием, чтобы высокомерный фокусник потерпел поражение. Чудно было смотреть, как Чіполла стоял на коленях перед мадам Анджольєрі и мучился над задуманным фразой, начиная ее и так и сяк.
- Я должен что-то сказать! - восклицал он. - И даже четко представляю, что именно. А вместе с тем знаю, что слова будут не те, когда я их произнесу. Только не помогайте мне! Не давайте никакого знака! - просил он, хотя, бесспорно, именно на это и надеялся... - Pensez tres fort!23 - воскликнул вдруг он скверным французском языке и сразу же сказал нужную фразу, правда, по-итальянски, но последнее, основное слово все-таки неожиданно произнес на французском языке, видимо, ему совсем необычной: сказал не "venerazione", а "veneration" с невозможным носовым звуком на конце.
После того, как Чіполла нашел булавку, угадал ее владелицу и стал перед ней на колени, этот частичный успех произвел такое впечатление, которого, видимо, не произвела бы даже полная победа, и публика наградила его бурными аплодисментами.
Чіполла поднялся и вытер со лба пот. Вы понимаете, что, рассказывая о булавку, я привел только один пример его труда, который мне больше всего запомнился. Но Чіполла несколько раз менял свой основной трюк, тратя на это много времени, и каждый раз вплетал в него новые, остроумные импровизации, которым способствовал его непрерывный контакт с публикой. Больше всего, казалось, очаровала его наша хозяйка: она вдохновляла его на удивительные открытия.
- От меня не укрылось, синьора, - сказал он ей, - что в вашей жизни были особые, большие события. Тот, кто умеет видеть, сразу заметит над вашим чудесным лбом сияние, что в прошлом, когда я не ошибаюсь, было еще ярче, чем теперь, сияние, которое медленно угасает... Не подсказывайте мне! Ни слова! Рядом с вами сидит ваш муж, правда же? - обратился он к молчаливого господина Анджольєрі.
- Вы муж этой дамы, и можно только позавидовать вашему счастью. Но в это счастье врываются воспоминания... величественные воспоминания... Прошлое, мне кажется, играет в вашей жизни, синьора, немалую роль. Вы знали короля... не встречался когда-то на вашем жизненном пути король?
- Не совсем так, - едва слышно сказала добрая фея наших супов, и ее золотисто-карие глаза вспыхнули на аристократически-бледном лице.
- Не совсем так? Нет, не король, я сказал это только вообще, примерно. Не король, не князь, а все же князь, король в высоком царстве духа. Великий художник, и вы когда рядом с ним... Вы хотите возразить мне и не можете, не имеете решимости, потому что я наполовину угадал. Так! То была большая, известная на весь мир артистка, - ее приязнь скрашивала вашу раннюю молодость, а священная память о ней определяет и озаряет целое вашу жизнь... Имя? Или же надо называть вам это имя, слава которого давно уже слилась со славой родины, так же бессмертен в веках? Элеонора Дузе, - закончил он тихо и торжественно.
Маленькая женщина зіщулилась, побежденная его проницательностью. Аплодисменты вылились чуть ли не в национальную демонстрацию. Почти каждый в зале, а в первую очередь жильцы виллы "Элеонора", знали о почетное прошлое госпожа Анджольєрі, а потому и могли оценить интуицию кавальєре. Вот только возникал вопрос, не была ли эта история ему известна заранее, ведь он мог услышать о ней сразу после приезда в Торре, во время первого, профессионального ознакомления с городком... Но у меня нет никаких причин рационалистически сомневаться в его таланту, что на наших глазах стал для него роковым...
Пока что объявили антракт, и наш повелитель исчез со сцены. Признаюсь, что почти от самого начала своего рассказа я боялся дойти до этого места. Угадать человеческие мысли вообще нетрудно, а здесь и подавно. Вы, конечно, спросите меня, почему же мы наконец не пошли, и я не сумею вам ответить. Я сам не знаю почему и не могу найти для себя никакого оправдания. Уже наверное было начало двенадцатого, а может, и больше. Дети уснули. Последняя серия трюков надоела им, и природе легко было вступить в свои права. Они заснули у нас на коленях - девочка у меня, а мальчик у матери. С одной стороны, мы утешали себя тем, что все-таки они спят, но с другой, это должно напомнить нам, что время пожалеть детей и уложить их в кровать. Уверяю вас, мы хотели послушать этого трогательного напоминание, искренне хотели. Мы пробудили бедолаг и сказали им, что дольше сидеть уже нельзя, и они, только-только пришли в себя со сна, начали просить нас остаться, а вы же знаете, что забрать детей от какого-то развлечения, не дождавшись ее конца, можно только силой, никакие слова на них не подействуют, им так хорошо в волшебника, жалобно говорили они, и неизвестно, что будет дальше, надо подождать хоть до конца антракта, увидеть, с чего он начнет, а тем временем они немного поспят, чтобы только не идти домой, ложиться в постель, пока не кончится этот чудесный вечер.
Мы уступили, надеясь, что затримаємось ненадолго, всего на несколько минут. Простить нашу уступку невозможно и объяснить так же. Может, нам казалось, что когда мы сказали "а", сделали ошибку, приведя сюда детей, то должны сказать и "б"? Я считаю, что это объяснение недостаточное. Может, нам самим было интересно? И да и нет, наши чувства к кавальєре Чіполли были крайне противоречивы, но, если не ошибаюсь, такие они были и во всех зрителей, однако никто не уходил домой. Может, мы поддались чарам этого мужчины, что таким странным способом зарабатывал свой хлеб, чарам, что исходили от него даже вне программы, в перерывах между номерами, и парализовали нашу решимость? С таким же успехом можно было сказать, что мы остались просто из любопытства. Хотелось знать, как закончится этот вечер, что так странно начался, а кроме того, Чіполла, уходя со сцены, объявил нам, что его запасы далеко не исчерпаны и нас ждут еще более интересные номера.
Но все это не то, или, иначе сказать, это еще не все. На вопрос, почему мы не пошли отсюда, лучше всего было бы ответить теми же словами, что и на другое: почему мы раньше не уехали из Торре. По-моему, это один вопрос, и, чтобы не утруждать себя, я мог бы просто сказать, что уже отвечал на него. Здесь царил тот же странный, напряженный, тревожно-унизительный, гнетущее настроение, что и повсюду в Торре; скажу даже больше: в этом зале, как в фокусе, сосредоточилось и напряженность, то странное беспокойство, что им была будто заряжены здешняя атмосфера, и человек, на которого мы ожидали, казался нам воплощением всего этого; и поскольку мы не покинули Торре, то не логично ли было делать то же самое в меньшем масштабе - покидать спектакль. Как хотите: принимайте это объяснение нашей нерешительности или не принимайте, а лучшего я просто не могу найти.
Итак, начался десятиминутный антракт, растянувшегося почти на двадцать минут. Дети, увлеченные нашей снисходительностью, уже не спали и нашли себе развлечение. Они вновь начали обращаться к своим знакомым из стоячих мест: к Антонио, Гіскардо, к мужчине, который выдавал лодки. Приложив ладони ко рту, они выкрикивали им пожелание, что их переняли от нас: "Пусть вам завтра ловится рыбка!", "Чтобы были полные невода!" Потом крикнули Марио, кельнеру с "Ексквізіто": "Марио, una cioccolata e biscotti!"24 На этот раз он обратил на них внимание и, улыбнувшись, ответил: "Subito!"25 Потом мы не раз вспоминали эту его приветливую, немного невнимательную, меланхолическую улыбку.
Так кончился антракт, прозвучал гонг, разговоры стихли, публика вновь сосредоточила свое внимание на сцене, дети нетерпеливо випросталися на стуле, сложив на коленях руки. Во время антракта сцена стояла открытой. Чіполла вразвалку вышел из-за кулис и сразу, словно конферансье, начал вести второе отделение программы.
Позвольте мне теперь сделать вывод: этот самоуверенный калека оказался самым сильным гипнотизером из всех, которых мне когда-либо приходилось видеть. Если он и напускает тумана на публику, выдавая себя за фокусника, то все это, видимо, только для того, чтобы обойти постановление полиции, которая строго запрещала упражнения с гипнозом. Видимо, в Италии привычное такое чисто формальное маскировки, и полиция не очень придирается к нему или вовсе мирится с ним. В любом случае, Чіполла уже с первых своих номеров практически почти не скрывал истинной сути своего искусства, а второе отделение программы было откровенно посвященное только специальным упражнениям, демонстрации обезличивание человека и покорение ее чужой воле, хоть он и дальше прикрывался своим красноречием. В целом ряде смешных, интересных потрясающих номеров, которые не кончились еще и полуночи, мы увидели все, что может дать эта естественная, но загадочная сфера человеческой души, - от примитивного до жуткого; и за всеми причудливыми подробностями, то смеясь, то качая головой, то хлопая себя по коленям или хлопая в ладоши, следила публика, явно покорена свободы сильной личности, хотя она - так мне по крайней мере казалось - и внутренне сопротивлялась этом своеобразном унижению, которому каждому отдельно и всем вместе наносили Чіполлині успехи.
Две вещи играли главную роль в этих успехах: рюмка для подкрепления и нагайка с рукояткой в форме когтя. Первая была ему нужна, чтобы вновь и вновь вызвать приток демонической силы, которая без коньяка, видно, быстро вичерпувалась; это по-человечески могло бы вызвать сочувствие к Чіполли, если бы не вторая вещь - то оскорбительный символ власти, и вьюнка нагайка, под которую он вызывающе подставлял нас всех и за которую мы не отваживались на более теплые чувства - способны были только на недоумение и упрямство покоренных. Или ему не хватало теплых чувств? Или он претендовал еще и на нашу жалость? Хотел иметь все? В моей памяти запечатлелось его ревнивое замечание, сказанное в самую ответственную минуту, во время упражнения с одним юношей, который вызвался быть его объектом и сразу показал свою особую склонность поддаваться его воли. Касаясь руками юноши и дуя на него, Чіполла довел его до каталептичного состояния: тот погрузился в такой глубокий сон, что просто задерев'янів, и кавальєре не только положил его затылком и ногами на спинки двух стульев, а еще и сам сел на него, и заціпеніле тело прогнулось. И уродливая фигура в сюртуці верхом на окоченелому теле производила жуткое, отвратительное впечатление, и публика, представив себе, какие муки должен терпеть жертва этих "научных" развлечений, искренне пожалела ее.
- Poveretto! Бедняга! - закричали добродушные голоса.
- "Poveretto"! - горько передразнил их Чіполла. - Не на тот адрес вы выражаете свои соболезнования, господа! Sono io il poveretto!26 Я терплю все мучения.
Мы выслушали выговор. Хорошо, пусть так, пусть даже он на себе несет все бремя этого развлечения, мучается мнимой колькой, от которой так жалостливо корчился Джованотто. Но мы не могли не верить своим глазам, и никто из нас не захотел бы крикнуть "poveretto" человеку, который страдал для того, чтобы унизить других.
Я забежал вперед, совсем нарушив последовательность номеров. У меня в памяти еще и теперь живут воспоминания о мученические подвиги кавальєре, только я уже забыл их очередность; а впрочем, это и не имеет значения. Знаю только, что длинные, сложные упражнения, интересные для публики, на меня произвели меньше впечатления, чем некоторые короткие и незначительные. Чудо с парнем-скамейкой я вспомнил только потому, что оно связано с выговором, которую нам пришлось выслушать от Чіполли. Еще нецікавішим был для меня номер с пожилой дамой, которой Чіполла внушил, будто она путешествует по Индии, и которая заснула на стуле, оживленно рассказывая сквозь сон про свои приключения на море и на суше; мне показался куда вычурным и удивительным случай после антракта, когда высокий, крепкий мужчина, похожий на военного, не мог поднять руку только потому, что горбун, хлопнув нагайкой, заверил его, будто он уже и не сможет ее поднять. Я до сих пор вижу перед собой лицо того усатого, показного polonello27 - стиснув зубы, смущенно улыбаясь, он тщетно боролся за утраченную свободу движений. Какой конфуз! Он, видно, хотел, и не мог; но на самом деле не мог хотеть, ибо это был тот паралич воли, который отбирает свободу и наш укротитель насмешливо говорил юноше из Рима.
Тем более я не могу забыть фантастическую, трогательно-смешную сценку с мадам Анджольєрі; видимо, кавальєре с первого же взгляда, которым он бесцеремонно обвел зал, угадал, что ее хрупкая натура не сможет противиться его чарам. Только силой своей воде он буквально поднял ее со стула, вывел из ряда, в котором она сидела, и поманил за собой; к тому же чтобы выставить в еще более яркому свету свое искусство, велел господину Анджольєрі звать жену, словно хотел, чтобы тот бросил на весы свои права, самый факт своего существования и своим голосом пробудил в душе синьоры все то, что могло защитить ее добродетель от злых чар. И какими бесполезными оказались все те меры! Чіполла издалека хлопнул нагайкой, и тот выстрел так подействовал на нашу хозяйку, что она, вздрогнув всем телом, обратила взгляд на артиста.
- Софроніє! - уже тогда воскликнул господин Анджольєрі (мы и не знали, что госпожа Анджольєрі зовут Софронією), и кричать было незачем, потому что каждый видел опасность: его жена так и прикипел глазами к проклятому кавальєре, а тот, перекинув кнут через руку, протянул к ней длинные, желтые пальцы и начал манить ее за собой, шаг за шагом отступая назад. Тогда мадам Анджольєрі, смертельно бледная, приподнялась, повернулась всем телом к заклинателя и словно поплыла за ним. Страшное, роковое зрелище! Словно лунатик, едва подняв красивые руки и прижав локти к телу, словно не отрывая ног одну от другой, она медленно полетела за соблазнителем, что манил ее за собой...
- Гукайте же ее, сударь, гукайте! - напоминал горбань.
I господин Анджольєрі крикнул слабым голосом:
- Софроніє!
Ох, он еще не раз звал ее, приставив одну руку трубочкой ко рту, а другой махая жене, даже привстал, потому что госпожа Анджольєрі все дальше уплывала от него, а жалкий голос любви и долга бессильно замирал за спиной в пропащей, и она, очарованная и оглушена, на движение Чіполлиних пальцев неслышно и легко, словно лунатик, пошел к двери. Складывалось твердое впечатление, что она готова идти за своим повелителем, если он того пожелает, хоть и на край света.
- Accidente!28 - испуганно воскликнул господин Анджольєрі и вскочил с места, когда они уже были возле самых дверей.
Но в тот момент кавальєре, будто отказавшись от лавров победителя, прервал номер.
- Довольно, синьора, благодарю вас, - сказал он своей даме, словно упала с неба на землю, и с галантностью комедианта предложил ей руку, чтобы отвести ее обратно к господину Анджольєрі. - Сударь, - сказал он, поклонившись, - вот ваша жена! С глубоким уважением вручаю ее вам в целости и сохранности. На вас как на мужчину ложится огромная ответственность за это сокровище, что принадлежит только вам, поэтому будьте еще более внимательны, помня, что есть сила мощнее, чем разум и добродетель, и та сила только в отдельных, исключительных случаях способна на великодушное отречение!
Бедный господин Анджольєрі, молчаливый и лысый, он вряд ли смог бы уберечь свое счастье и не от такой демонической силы, как та, что теперь до ужаса добавила еще и насмешку. Напыщенный, самодовольный, кавальєре вернулся на сцену под аплодисменты публики, с двойной силой вознаградила его красноречие. Если не ошибаюсь, именно после этой победы его авторитет поднялся настолько, что он мог заставить публику танцевать, танцевать в буквальном смысле этого слова. Теперь зрителей овладела какая-то разврат, они будто опьянели, как бывает поздней ночи, потеряли власть над своими чувствами, способность критически оценивать влияние этого неприятного мужчину и трезво противиться ему. Правда, Чіполлі пришлось еще тяжело бороться за полную власть над залом, потому что ее підважувала упрямство молодого римлянина; его нравственная устойчивость давала публике опасный пример. А кавальєре очень хорошо понимал, какое значение имел пример; поэтому он выбрал для нападения най-более уязвимо место своего противника - залы со зрителями - и заставил начать танцевальную оргию того самого болезненного и склонного к обезличивание юношу, которого уже перед тем обернул был на живую доску. Только кавальєре бросал взгляд на этого юношу, как он, словно громом ударений, отклонял обратно грудь и, виструнчившись, ухаживал какой-то вояцкий сомнамбулизм, сразу было видно, что он готов выполнить любой приказ. Он, видимо, любил повиноваться и рад был избавиться от своего жалкого "я", потому что раз вызывался на роль подопытного и, видимо, считал за честь для себя стать образцом полного обезличивания и потери воли. Теперь он также отправился на сцену и, как только кавальєре хлопнул нагайкой, на его приказ начал делать различные па, то есть в каком-то блаженном экстазе, закрыв глаза и покачивая головой, размахивать во все стороны руками и ногами.
Видно, танцевать было приятно, потому что скоро в Чіполли нашлось пополнение: еще двое юношей, один в простом костюме и один хорошо одетый, поднялись на сцену и начали делать то же самое, что и первый танцор. И вот вновь подал голос господин из Рима: он упрямо спросил, берется кавальєре научить его танца даже против его воли.
- Даже против вашей воли, - ответил Чіполла таким тоном, что я его никогда не забуду. Мне еще и до сих пор слышатся те зловещие слова: "Anche se non vuole".
И начался поединок. Чіполла прежде подкрепился рюмкой и закурил новую сигарету, тогда поставил римлянина в среднем проходе лицом к двери, а сам остановился недалеко позади него, хлопнул нагайкой и приказал:
- Balla!29
Противник даже не шелохнулся.
- Balla! - воскликнул кавальєре еще решительнее и хлопнул нагайкой.
Мы увидели, как у юноши дернулась шея под воротником, как согнулась в суставах одна рука и одна нога вернулась пятой наружу. Долгое время все ограничивалось только этими движениями: юноша на мгновение конвульсивно вздрагивал, тогда вновь замирал. Каждому было видно, что в этом случае Чіполлі придется преодолеть твердое намерение не поддаться, героическое сопротивление; этот мужественный юноша хотел защитить честь человеческого рода, он корчился, но не танцевал, попытка так затянулась, что кавальєре должен делить свое внимание - иногда он оборачивался к танцоров, которые прыгали на сцене, и хлопал нагайкой, чтобы они не вышли из повиновения, а тем временем объяснял зале, что сколько бы те бесноватые танцевали, они не устанут, потому же, собственно, это он танцует вместо них. Потом снова впивался острыми глазами в затылок римлянина, штурмовал далее крепость, которая грозила его господству.
Публика наблюдала, как та крепость шаталась от ненастанних ударов и криков, наблюдала с деловитым интересом, к которому примешивался искреннее сожаление и жестокая злорадство. Насколько я понял, римлянин проиграл из-за того, что стоял на позиции полного отрицания. Видно, самого только нежелание мало, чтобы предоставить нам духовной силы; надолго мы не заполним жизнь тем, что не захотим чего-то делать; не хотеть чего-то и вообще ничего уже не хотеть, а все же выполнять необходимое - пожалуй, слишком близкие понятия, чтобы от них не пострадала идея свободы; именно к этому вели те фразы, что их кавальєре произносил между хлопаньем нагайки и приказами; он сочетал сложные психологические способы воздействия с профессиональными, которые держал в тайне.
- Balla! - восклицал он. - Зачем так мучиться? И это насилие над собой ты называешь свободой? Una ballatina!30 Твои руки и ноги сами рвутся в пляс. Как было бы приятно дать им волю! Ага, ты уже танцуешь! Это для тебя уже не борьба, а наслаждение!
И действительно, коряги и конвульсии одолели наконец тело упрямого юношу, он поднял руки, согнул колени, расслабил все суставы, подпрыгнул, затанцевал, и так, под аплодисменты зрителей, кавальєре вывел его на сцену в других марионеток. Когда побежденный оказался на возвышении, все увидели его лицо. Он широко улыбался, прищурив глаза, словно и впрямь чувствовал наслаждение. Все-таки это была какая-то утешение видеть, что теперь ему, видимо, гораздо лучше, чем во время гордыни...
Можно сказать, что падение римлянина стало решающим событием на вечере. Лед проломлено. Чіполла достиг наивысшего триумфа; жезл Цирцеи, эта вьющаяся кожаная нагайка с рукояткой в форме когтя, воцарилась над всем залом. В то время, - а было уже, наверное, далеко за полночь, - на маленькой сцене плясала где-то восемь или десять человек, да и в зале зрители кто как отвечали на те танцы; одна зубастая представительница англосаксонской расы в пенсне без приказа маэстро поднялась с места и принялась выплясывать в среднем проходе тарантеллу. Тем временем Чіполла, небрежно рассевшись на плетеном стуле с левой стороны от сцены, курил сигарету и вызывающе пускал дым сквозь свои отвратительные зубы. Притупуючи ногой или насмешливо пожимая плечами, он смотрел на охваченную шалом зала и время от времени, не оборачиваясь, хлопал нагайкой перед тем танцювальником, что хотел уже встать. Дети, хоть как было поздно, еще не спали. Мне стыдно вспоминать об этом. Здесь не было ничего хорошего, по крайней мере для детей, и объяснить почему мы их до сих пор не забрали отсюда, можно только тем, что нас на ту пору овладел общее настроение. Теперь нам стало все безразлично. Слава богу, что они хоть не понимали двусмысленности этого развлечения. Они в своей невиновности без конца восхищались необычным событием, таким видовиськом, вечером волшебника! Иногда они на несколько минут засыпали у нас на коленях, а проснувшись с румяными щеками и сонными глазами, искренне смеялись из тех людей, что по приказу Чіполли выпрыгивали по сцене. Они не надеялись, что здесь будет так весело и радостно аплодировали невправними ручонками каждый раз, когда в зале раздавались аплодисменты. А когда Чіполла поманил их приятеля Марио, Марио из "Ексквізіто", - и поманил именно так, как на рисунке в книжке, сгибая и разгибая указательный палец, который он держал перед носом, - они в восторге вплоть запрыгали на своих стульях.
Марио послушался. Я еще и до сих пор вижу, как он поднимается по ступеням к кавальєре, что и дальше причудливо манит его пальцем. На мгновение парень заколебался, я хорошо помню. Целый вечер он, скрестив руки или засунув их в карманы, стоял у деревянной колонны слева от нас, круг Джованотто с воинственной прической, и, насколько мы замечали, внимательно, но не очень весело наблюдал за сценой, вряд ли хорошо понимая, что там происходило. Он был явно недоволен, что в конце еще и его привлечено к участию в спектакле. Однако понятно, что когда Чіполла поманил его, он покорился. Такая уж у него была профессиональная привычка; а кроме того, видимо, психологически не могло случиться, чтобы такой простой парень, как он, не послушался Чіполли, человека, того вечера, окрыленная успехом, царила над всеми. Волей-неволей Марио оторвался от колонны, поблагодарил тех, что стояли впереди и, оглянувшись, дали ему дорогу, и поднялся на сцену с недоверчивой улыбкой на толстых губах.
Представьте себе коренастого парня лет двадцати, коротко подстриженного, с низким лбом и тяжелыми веками над туманно-серыми, с зеленым и желтым отливом глазами. Я хорошо знаю, какие у него глаза, потому что мы часто разговаривали с ним. Верхняя часть лица с приплюснутым носом в веснушках как-то отступала в тень перед нижней, с толстыми губами, между которыми, когда он разговаривал, видніли влажные зубы; те оттопыренные губы и мглистые глаза придавали его лицу выражение наивной меланхолии, через что мы и симпатизировали Марио. Внешность его совсем не казалась простецкой, прежде всего благодаря узким, хорошим рукам, аристократическим даже для южанина, - приятно, когда тебя обслуживают такие руки.
Мы его знали как человека, но незнакомые были лично, если можно так сказать. Мы видели его почти каждый день, и нам нравилась его мечтательность и то, как он порой задумывался и забывал обо всем на свете, а потом торопился услужливостью загладить свою вину. Он держался степенно, не мрачно, но и не подобострастно, улыбаясь разве что до детей, без робленої любезности, - скорее, он даже не пытался быть любезным, потому что не надеялся, что кому-то понравится. В любом случае, мы бы его все равно запомнили, потому что иногда незначительные дорожные встречи остаются в памяти дольше, чем значительные. О его жизни мы знали только то, что отец у него - мелкий писарь в муниципалитете, а мать - прачка.
Белая кельнерська куртка больше ему подходило, чем вылинявший костюм из тонкой полосатой ткани, в котором он пришел на вечер; воротничка у него не было, зато он обмотал шею шелковым платком вогнистого цвета, спрятав ее концы под пиджак. Он подошел к Чіполли, но тот не переставал манить его согнутым перед носом пальцем, и Марио подступил еще ближе, к самому стула, оказавшись как раз против ног кавальєре, после чего тот, расставив локти, схватил его, повернул лицом к публике и смерил с головы до ног уничижительным, властным и веселым взглядом.
- Как это так, ragazzo?31 - молвил он. - Мы так поздно знакомимся? А впрочем, поверь мне, что я давно тебя знаю... Да, ты сразу упал мне в глаза, и я убедился в твоих чудесных способностях. Как же это я мог вновь забыть о тебе? Но всего не удержишь в памяти... Скажи же мне, как тебя зовут? Мне надо знать только твое имя.
- Меня зовут Марио, - тихо ответил юноша.
- Ага, Марио! Прекрасно! Красивое имя, очень распространенное. И к тому же древнее, одно из тех, что напоминают о героические традиции нашей родины. Браво! Salve!32 - И, выпятив кривое плечо, Чіполла поздравил его протянутой рукой наискосок с ладонью кверху, как здоровались древние римляне. Видимо, он был уже немного пьян, да это и не удивительно; но говорил он, как и до сих пор, очень четко и плавно, хоть теперь и в его интонации, и в поведении появилось что-то похожее на пресыщенность турецкого паши, какая-то капризность и спесь.
- Итак, дорогой Марио, - повел он далее, - хорошо, что ты сегодня пришел, да еще и обмотал шею такой красивой платком, она тебе страх как подобает, мало какая из девушек, очаровательных девушек Торре ди Венере, устоит перед ней...
От стены, оттуда, где еще недавно стоял Марио, послышался смех - это Джованотто с воинственной прической, с курткой, перекинутой через плечо, бесцеремонно расхохотался и насмешливо.
Мне показалось, что Марио сжал плечами. В любом случае, он вздрогнул. А может, тем движением он хотел скрыть свои истинные чувства, показать, что ему безразлично и к платки, и к очаровательных девушек.
Кавальєре мельком взглянул вниз.
- Не будем обращать на него внимания, - сказал он. - Видимо, он завидует, что твоя платок нравится девушкам, а может, и потому, что мы с тобой так приветливо разговариваем здесь, на сцене... Когда он хочет, я напомню ему кольке. Мне не трудно. Но скажи мне, Марио: сегодня вечером ты развлекаешься... А днем работаешь в галантерейной лавке?
- В кафе, - поправил его юноша.
- То есть в кафе! Вот и Чіполла раз дал маху. Ты cameriere33, виночерпий, Ганимед, это мне нравится, еще одно упоминание о старину. Salviette!34 - и, на радость публики, Чіполла вновь древним римским способом поздравил Марио.
Марио тоже улыбнулся.
- Но раньше я был некоторое время продавцом в Порто Клементе, - добавил он, словно оправдываясь. В его словах было чисто человеческое желание помочь ясновидящему, дать ему путеводную нить.
- Так, так! В галантерейном магазинчике!
- Там продавались гребешки и щетки, - уклончиво ответил Марио.
- Разве я не говорил, что ты не всегда был Ганимедом с салфеткой на руке? Когда Чіполла и даст маху, все равно на него можно положиться. Скажи, ты мне веришь?
Марио сделал какой-то неопределенный жест.
- Это половинчатая ответ, - молвил Чіполла. - Наверное, нелегко завоевать твое доверие. Даже мне, как я вижу, придется трудно. Твое лицо замкнутое, на нем лежит печать уныния, un tratto di malinconia...35 Скажи мне, - с этими словами он схватил Марио за руку, - ты чем-то суетишься?
- No, signore!36 - ответил Марио быстро и уверенно.
- Нет, ты чем-то суетишься, - настаивал фокусник, властно отвергая ту его уверенность. - Разве я мог этого не заметить? Не пытайся обмануть Чіполлу! Конечно, виноваты девушки, скорее, одна девушка. Ты суетишься из-за любви.
Марио решительно покачал головой. В тот момент у нас вновь послышался насмешливый хохот Джованотто. Кавальєре прислушался. Взгляд его блуждал где-то по зале, но смех он выслушал внимательно, а тогда, как уже раз или два во время разговора с Марио, хлопнул через плечо нагайкой, чтобы подбодрить своих марионеток на сцене. Но здесь его партнер чуть не убежал: вздрогнув, он вдруг обратившись бросился к ступеням. Вокруг глаз у него выступили красные пятна. Чіполла едва успел задержать его.
- Постой! - крикнул он. - Вот тебе и имеешь! Ты хочешь сбежать, Ганімеде, в лучшую минуту, почти в лучшую! Подожди, и я тебе обещаю чудо. Обещаю убедить тебя, что ты суетишься напрасно. Твоя девушка, - ее тут все знают, - она... как же ее зовут? Погоди-ка! Я прочитал ее имя в твоих глазах, оно вертится у меня на языке, и тебе; самому хочется его сказать.
- Сильвестра! - крикнул снизу Джованотто. Кавальєре и глазом не моргнул.
- Бывают же такие нахалы, - заметил он, даже взглянув в зал и обращаясь только к Марио. - Случайно такие крикливые петухи, что поют, когда надо и когда не надо. Он выхватил у нас с тобой просто имя из уст, и еще, наверное, и думает, лентяйка, будто имеет на это какое-то особое право. И пусть, зачем он нам! Но признайся: Сильвестра, твоя Сильвестра - замечательная девушка, правда же? Настоящий клад! Сердце замирает, когда видишь, как она идет, дышит, смеется, она такая красивая. А ее полные руки, когда она стирает и, стріпнувши головой, отбрасывает со лба кудри? Ангел небесный!
Марио уставился в волшебника, вытянув голову. Он словно забыл, что стоит на сцене и его видит публика. Красные пятна увеличились, будто он подрисовал глаза. Я редко такое видел. Его толстые губы были чуть розтулені.
- Тот ангел печалит тебя, - вел дальше Чіполла, - или, скорее, ты суетишься за ним... Это разные вещи, дорогой мой, поверь мне, совсем разные вещи! В любви всегда бывают недоразумения, можно даже сказать, что никто столько не ссорится, как влюбленные. Ты, наверное, подумаешь: что знает о любви этот Чіполла со своей маленькой физическим недостатком? Ошибаешься, он знает о нем многое, он глубоко проник в тайны любви, и к его мнению стоит прислушаться. Но оставим Чіполлу, совсем забудем о нем и вернемся к Сільвестри, к твоей очаровательной Сільвестри! Что? Неужели она отдает предпочтение какому-то крикливому петуху, и он смеется, а тебя плач берет? Променять на кого-то другого тебя, такого искреннего, симпатичного парня? Ни за что, и мы знаем это, Чіполла и она. Когда я ставлю себя на ее место и мне приходится выбирать между таким просмоленной болваном, как он, соленой рыбой, морской черепахой, и Марио, рыцарем салфетки, общается с высшими кругами, ловко подает чужеземцам напитки и горячо, искренне любит меня, то клянусь, моему сердцу не трудно сделать выбор, я хорошо знаю, кому подарить сердце, кому уже давно, краснея, подарила его. Время уже тебе самому увидеть это и понять, мой вибранцю! Время тебе увидеть и познать меня, Марио, любимый мой... Скажи, кто я?
Противно было смотреть, как облудник прихорашивался, кокетливо вел кривыми плечами, пускал припухшие глаза под лоб и щирив щербатые зубы в сладкой улыбке... Ох, да что случилось от этих облесливих слов с нашим Марио? Трудно мне рассказывать об этом, так же, как и тогда, тяжело было смотреть на то выявления самых сокровенных его чувств, на ту безнадежную, обманом ущасливлену страсть, выставленную напоказ публике. Он сжал руки и поднес их к губам, плечи его ходили ходуном - так трудно, он взволнованно дышал. Видно, он не верил своим глазам и ушам, забыв только об одном - что им действительно не надо было верить.
- Сильвестра! - в искреннем восторге прошептал он.
- Поцелуй меня! - сказал горбун. - Поверь, я разрешаю тебе! Я люблю тебя. Поцелуй меня сюда. - И, отставив в сторону локоть и оттопырив мизинец, он пальцем показал на свою щеку, возле самого рта.
Марио наклонился и поцеловал его.
В зале повисла мертвая тишина. То была странная, жуткая, напряженная миг - миг блаженства Марио. Иллюзия вызывала в его сердце чувство безграничного счастья; и когда та досадная, неприятная сценка достигла своего апогея, когда губы Марио коснулись лицемерно подставленного ему безобразного тела, тишину нарушил хохот Джованотто слева от нас. А все же в его хохоте, грубому и зловтішному, зазвучал, как мне показалось, и легкий к сожалению обманутого мечтателя - отголосок того самого "poveretto", которому позавидовал волшебник и которого он хотел привязать к себе.
И не успел еще замереть тот смех, как поцілований горбань хлопнул нагайкой возле ножки стула, и Марио, проснувшись, отшатнулся от него. Он стоял, уткнувшись глазами в пустоту, всем телом подавшись назад и прижимая то одну, то другую руку к своим споганених уст; вдруг он ударил лодыжками себя по вискам, обратившись и бросился по лестнице вниз под аплодисменты зрителей. Чіполла, сложив руки на коленях, насмешливо сжал плечами. Уже внизу Марио вдруг круто обернулся на бегу, вскинул руку вверх, и сквозь аплодисменты и смех прорвалось два коротких, оглушительные выстрелы.
Сразу же стало тихо. Даже танцоры замерли, недоуменно выпучив глаза. Чіполла вскочил со стула и протянул руки, словно хотел крикнуть: "Стойте! Тихо! Все прочь от меня! Что это?" И через мгновение уже тяжело осел на стуле, голова его упала на грудь, а потом и сам он боком рухнул наземь, да так и остался лежать - неподвижная, беспорядочная куча одежды и кривых костей.
Поднялась невероятная суматоха. Дамы тряслись и прятали лицо на груди у своих спутников. Одни кричали, чтобы кто-то вызвал врача и полицию. Вторые бросились на сцену. Третьи окружили Марио, чтобы отобрать у него оружие, выхватить из опущенной руки маленький тупоносый механизм, что даже не походил на настоящий пистолет, едва заметный ствол которого судьба направила в никем не предусмотренный, неожиданную сторону.
Наконец мы забрали детей и повели к двери, мимо карабинеров, которые спешили в зал.
- Уже конец? - допытывались дети; они хотели удостовериться, что уже ничего не пропустят.
- Да, конец, - подтвердили мы. Ужасный, роковой конец. А все-таки он принес освобождение - так чувствовал я тогда, так теперь чувствую и не могу иначе!


1 Рогалики, жареные в масле (итал.).
2 Обед (итал.).
3 Князь (итал.).
4 Фуджеро! Отзовись же! (итал.).
5 Сирокко - сильный теплый ветер южного и юго-восточного направления, характерный для стран Средиземноморья.
6 Заклинач, иллюзионист и фокусник (итал.).
7 Дворец (итал.).
8 Дары моря (итал.).
9 Быстрее! Начинаем! (итал.).
10 Добрый вечер! (итал.).
11 Страшно, га? (итал.).
12 Он за словом к отцу не бегает (итал.).
13 Американская система, правда же? (итал.).
14 Раз! (итал.).
15 "Вечерний вестник" (итал.).
16 Повесы (итал.).
17 Прекрасно говорит (итал.).
18 Симпатичных (итал.).
19 Ну хватит шутить! (итал.).
20 Он много пьет (франц.).
21 К вашим услугам (итал.).
22 Добрая работа! (итал.).
23 Думайте напряженнее! (франц.).
24 Марио, шоколад с бисквитом! (итал.).
25 Сейчас? (итал.).
26 Это я бедняга! (итал.).
27 Полковника (итал.).
28 Беда! (итал.).
29 Танцуй! (итал.).
30 Один танец! (итал.).
31 Парень мой. (итал.).
32 Поздравляю! (лат.).
33 Кельнер (итал.).
34 Поздравляю тебя! (итал.).
35 Следует меланхолии (итал.).
36 Нет, синьйоре! (итал.).