Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > М (фамилия) > Манн Томас > Марио и волшебник - электронная версия книги

Марио и волшебник - Манн Томас

(вы находитесь на 1 странице)
1 2


Томас Манн
Марио и волшебник

Переводчик: Евгений Попович
Источник: Из книги: Зарубежная литература: Учебник-хрестоматия. 11 класс - Донецк: ООО ПКФ "БАО", 2003.

Впервые это произведение было опубликовано на http://www.ukrcenter.com


Упоминание о Торре ди Венере всегда вызывает у меня гнетущее чувство. Злость, раздражение, напряжение с самого начала висели в воздухе, а напоследок нас совершенно ошеломила приключение с устрашающим Чіполлою, в лице которого, казалось, фатально и, наконец, по-человечески очень вимовно воплотился и угрожающе сосредоточился весь зловещий дух тамошних настроений. Уже само то, что невольными свидетелями ужасного конца (как нам потом казалось, заранее определенного, заложенного в природе вещей) стали еще и дети, было безобразием, досадным недоразумением, которое вызвал своими притворными мистификациями тот странный человек. Слава богу, дети так и не поняли, где кончился спектакль и где началась катастрофа, а мы не торопились отбирать у них счастливую веру, что это была только игра.
Торре лежит километров за пятнадцать от Порто Клементе, одного из самых популярных курортов на Тирренском море, по-городскому элегантного, всегда очень людного во время сезона, с гостиницей и лавочками на живописной улице вдоль моря и широким пляжем, покрытым кабинами, песчаными крепостями с "флажками разных стран и загорелыми курортниками, полным движения и шума. Берег там всюду устлан мягким мелким песком, окаймленный пінієвими рощами, на него заглядываются близкие горы, поэтому и не удивительно, что скоро в Порто Клементе, не очень далеко от него, появился скромный конкурент: Торре ди Венере, где, между прочим, давно уже и следа не осталось от той башни, давшей ему название, - как место отдыха стало будто отделением большого соседнего курорта; в течение нескольких лет его считали идиллическим уголком для немногих, хранилищем для тех, кто любит тихую уединение. Но, как обычно бывает в таких местностях, предел покоя и тишины давно уже подвинулась побережью вплоть до Марина Петрієра и бог знает куда дальше. Ведь известно, что мир ищет тишины и отпугивает ее, когда со смехотворной страстью бросается на нее; он думает, что мог бы жить с ней в паре и что там, где царит он, могла бы властвовать и она; и даже когда на ее месте уже начался ярмарка светской суеты, ему все еще кажется, что оттуда не сбежала тишина. Через это и Торре, хоть оно и до сих пор еще скромнее, не такое показное, как Порто Клементе, стало очень модное среди итальянцев и иностранных гостей. Теперь уже те, что хотят отдохнуть, не все стремятся попасть на великосветский курорт, хоть Порто Клементе и дальше переполнено ими и их шумом, а едут в Торре, это даже изощреннее, да и дешевле место, и оно и до сих пор привлекает к себе прежней тишиной, которой здесь давно уже нет. В Торре построен Гранд-отель, выросли многочисленные пансионаты, претенциозные и попроще, собственники и наниматели летних домиков и садов вверху над побережьем уже не имеют покоя. В июле и августе Торре теперь ничем не отличается от Порто Клементе: везде кишат купальники, которые шумят, ругаются или громко выражают свою радость и которым солнце немилосердно жжет затылке; на ослепительной голубизне воды покачиваются плоские, ярко раскрашенные лодочки, облепленные детьми; воздух наполняют звонкие детские имена, что их выкрикивают охриплі с чрезмерной опеки матери, не спуская глаза с утлых лодочек; торговцы устрицами, напитками, цветками, коралловыми украшениями и cornetti al burro1, переступая через ноги лежащих на песке, тоже хриплыми, по-южному протяженными голосами предлагают свой товар.
Таким было побережья в Торре, когда мы туда приехали, - довольно приятным, и все же нам показалось, что мы немного поспешили. Середина августа - именно в разгар сезона для итальянцев и не совсем благоприятная пора для чужаков, если они хотят натешиться красотой этой местности. Сколько народу набивалось под вечер в кафе под открытым небом на набережной, хотя бы в ту же "Есквізіто", где мы иногда сидели и где нас обслуживал Марио, тот самый Марио, о котором я сейчас буду рассказывать! Свободного столика почти нельзя было найти, а оркестры, несмотря друг на друга, играли себе каждый свое, аж в голове гудело. Как раз под вечер сюда ежедневно прибывало пополнение из Порто Клементе, потому что не усидчивы веселые гости великосветского курорта любили прогуливаться в Торре; по шоссе неустанно сновали "фиат", и лавровых листьев деревьев и олеандрових кустов на целый дюйм покрывала белая, как снег, пыль - зрелище необычное, но не очень приятное.
Вообще в Торре ди Венере лучше приезжать в сентябре, когда большинство купальников уже исчезает, или в мае, пока море еще не нагрелся до такой степени, что житель юга решится нырнуть в воду. Кроме того, до начала сезона и после его окончания Торре хоть и не совсем пустое, а все же жизнь в нем немного стихает и меньше бросается в глаза итальянский колорит. Под тентами у кабин и в столовых пансионатов сидят преимущественно англичане, немцы и французы, а в августе чужак чувствует себя изолированным, будто гостем низшего сорта среди флорентийского и римского общества, по крайней мере так было в Гранд-отеле, где мы, не имея под рукой каких адресов малых пансионатов, наняли себе комнаты.
В этом мы не без досадного чувства убедились первого же вечера, когда зашли обедать в столовой и кельнер показал нам, где садиться. Место было как место, но нас влекла обращенная к морю застекленная веранда, где на столиках под красными крышами светились фонарики. Она была такая же полна, как и зал, но свободный столик еще бы нашелся. Детей наших очаровало то праздничное освещение, и мы наивно попросили пересадить нас на веранду, - как оказалось, попросили неуместно, потому что кельнер вежливо, хоть немного и смущенно, ответил, что те укромные места держат для наших клиентов" - "ai nostri clinti". Для наших клиентов"? А мы кто? Мы же здесь не проездом, не гости-однодневки, а солидные постояльцы, для которых отель должен был стать домом на три-четыре недели! В конце концов, мы решили не выяснять, какая разница между нами и теми клиентами, которые имели право обедать под красными фонариками, а съели свой pranco2 в общей зале за буднично освещенным столиком - довольно-таки посредственный, обычное невкусное варево всех отелей; впоследствии нам больше понравилась кухня в пансионате "Элеонора", расположенном чуть дальше от берега.
Мы перебрались туда через три-четыре дня, еще не успев даже толком обжиться в Гранд-отеле, и совсем не через веранду и ее фонарики; дети, быстро заприязнившись с кельнерами и мальчиками-посыльными, увлеченные морем, скоро забыли о ту красочную приманку. Но с некоторыми клиентами, что сидели на веранде, или, скорее, с администрацией, предотвращающую перед ними, у нас сразу же возникло одно из тех недоразумений, которые с самого начала могут подавить постояльца, что он пойдет искать другого места. Среди гостей отеля были и римские аристократы, какой-то principe3 Н. с семьей, а что комнаты того панства прилегали к нашим, то княгиня, великосветская дама и преданная мать, испугалась коклюша, которым недавно переболели наши дети: иногда ночью небольшой кашель, последний следует той болезни, еще нарушал обычный крепкий сон нашей маленького ребенка. Природа этой болезни еще мало изучен и дает пищу для всевозможных предрассудков, поэтому мы и не обиделись на свою элегантную соседку, которая, видимо, придерживаясь достаточно распространенного мнения, будто коклюш может передаться через самый звук кашля, испугалась за своих детей. С непоколебимой уверенностью в своих материнских правах она пожаловалась дирекции отеля, а и в лице непременного администратора в сюртуці, оправдываясь и прося прощения, поспешила заявить, что при таких обстоятельствах нам необходимо переселиться в флигель отеля. Зря мы уверяли администратора, что болезнь прошла, что это уже ее последние следы и нет никакой опасности заразиться. Добились мы только того, что наше дело отдали на суд медицины, т.е. на заключение отельному врачу, - только ему, нам самим приглашать какого врача не разрешалось. Мы согласились, уверены, что это и княгиню успокоит, и нам не придется морочить себе голову переселением. Появился гостиничный врач, честный и справедливый слуга науки. Осмотрев ребенка, он подтвердил, что болезнь миновала и бояться ее нет оснований. Мы уже решили, что имеем полное право считать недоразумения выясненным, когда вдруг администратор заявил, что, несмотря на врачебное подтверждение, нам все равно придется освободить комнаты и переселиться во флигель.
Это подхалимство нас возмутило. Вряд ли віроломна упрямство, с которой мы столкнулись, происходила от княгини. Видимо, льстивый хозяин даже не решился сказать ей о врачебное заключение. В любом случае, мы заявили администратору, что немедленно выбираемся из отеля, и сразу же принялись паковать вещи. Искренне сказать, мы не очень-то тревожились, ибо тем временем успели мимоходом осмотреть пансионат "Элеонора", что привлек наше внимание своим домашним, приветливым видом, и познакомиться с симпатичной хозяйкой, синьорой Анджольєрі. Госпожа Анджольєрі, хрупкая черноглазая женщина тосканского типа лет тридцати, с матово-бледным лицом цвета слоновой кости, присущего жителям юга, и ее муж, молчаливый, лысый, всегда опрятно одетый господин, имели во Флоренции больший отель и только летом и в начале осени лично руководили филиалом в Торре ди Венере. Но раньше, до женитьбы, наша новая хозяйка была компаньонкой, спутницей, костюмеркою, даже приятельницей Дузе и о ту пору, пожалуй, самую счастливую в ее жизни, она стала увлеченно рассказывать уже во время наших первых посещений. Все столики и полки в салоне госпожи Анджольері были заставлены фотографиями великой артистки с искренними надписями и другими достопримечательностями их совместной жизни, и хотя видно было, что культ интересно прожитой прошлого имел немного способствовать настоящем расцвета ее пансионата, все же мы, осматривая дом, с удовольствием и вниманием слушали, как она звонкой, отрывистой, тосканской наречии рассказывала о страдальческую благость, гениальное сердце и глубокую чувствительность своей покойной хозяйки.
Итак, мы велели перенести туда наши вещи, к большому сожалению гостиничной обслуги, что, по хорошим итальянским обычаю, очень любила детей. Нам дали отдельное, приятное жилье, от которого было удобно добираться до моря обсаженной молодыми платанами аллеей, которая выходила на набережную; в прохладной чистой столовой мадам Анджольєрі ежедневно сама насыпала суп, обслуга была внимательна и ласкова, кухня замечательная, даже нашлись знакомые из Вены, с которыми можно было после обеда поговорить перед домом, они познакомили нас с другими курортниками - словом, все складывалось как нельзя лучше, мы были вполне довольны переездом и вроде бы имели все, чтобы спокойно, мирно отдыхать.
А все же настоящей радости мы не чувствовали. Может, за тот нелепый случай, который заставил нас изменить жилье, - признаю, что меня лично очень угнетают такие стычки с обычной подлостью, наивным злоупотреблением властью, несправедливостью, жалким лизоблюдством. Я слишком долго не могу их забыть и раздражаюсь, что напрасно ломаю себе голову вещами, которые случаются всегда, на каждом шагу. А впрочем, мы не совсем порвали отношения с Гранд-отелем. Дети и дальше дружили с его слугами, один из них чинил им игрушки, порой мы пили чай в саду отеля и, бывало, видели княгиню, когда она с ярко-красными, подрисованными губами, легко, но уверенно ступая, поступала взглянуть на своих любимцев, которых охраняла англичанка. Княгиня и понятия не имела, что мы сидим так опасно близко от ее детей, потому что наш малый получил строгий приказ не дай бог кашлянуть при ней.
Не знаю, стоит ли об этом вспоминать, но жара была страшная, как в Африке: не успеешь выйти за край темно-синего тени, как солнце начинает так немилосердно печь, несколько шагов от пляжа к обеденному столу, даже в самой пижаме, становятся подвигом, к которому надо вздыхая долго готовиться. Разве можно такое выдержать? Да еще и не одну неделю! Конечно, это юг, классическая погода, климат, в котором расцвела культура человечества, солнце Гомера и так далее. Но что поделаешь, за какое-то время мне начинает казаться, что эта погода одурманивает человека. День в день над тобой нависает раскаленная пустота неба, давит тебя, хоть и яркость красок, удивительная непосредственность этого нашествия света вызывает праздничное настроение, чувство беззаботности и независимости от капризов и выходок погоды, - но сперва ты даже этого не замечаешь, - более глубокие, более сложные потребности северной души остаются неуспокоенные, в ней образуется пустота, а потом просыпается будто пренебрежение к тому, что тебя окружает. Вы правы, если бы не тот дурацкий случай с коклюшем, я бы, может, смотрел на все это другими глазами; я был раздражен, пожалуй, склонен к такого настроения и еще тогда ухватился за первый попавшийся психологический повод если не вызывать в себе эти чувства, то по крайней мере оправдать и усилить их. Итак, считайте, что мы сами виноваты, - не море, не утро, проведенное перед лицом его вечной красоты на прекрасном, мягком песке. И все же получилось так, что мы, несмотря на свою добрую волю, даже на пляже не чувствовали себя уютно.
Рано, слишком рано мы приехали; на пляже еще, как говорится, царил местный средний класс, - довольно приятный на вид, здесь вы тоже правы; среди молодежи было немало стройных, полных здорового грации юношей и девушек; но нас окружали обычные серые мещане, которые в этих краях, это уже вам придется признать, ничуть не лучше, чем под нашим небом. Ох и голоса у этих женщин! Порой просто трудно поверить, что ты находишься на родине западноевропейского вокального искусства. "Fuggiero!" - еще и до сих пор у меня стоит в ушах этот хриплый, пронзительный крик, ужасно отмечен, с протяглим, визгливым "е", будто какой-то машинальный проявление отчаяния; в течение трех недель я по сто раз на день слышал возле себя: "Fuggiero! Rispondi almeno!"4 К тому же "сп" по-простацькому произносилось как "шп", - уже само это сердило меня, тем более, что я и так был в плохом настроении. Эти возгласы были обращены к мерзкого мальчишку из отвратительной, выжженной солнцем раной между лопатками, - такой вредной, капризной, злобной ребенка я еще сроду не видел; ко всему он еще и был ужасный трус, способный через свою возмутительную чувствительность к малейшего боли напугать весь пляж. Как-то в воде ущипнул его за палец маленький краб, и через эту ерунду он заревел на весь берег, словно античный герой, горько оплакивает свою судьбу: можно было подумать, что случилось страшное бедствие. Видимо, ему показалось, что он смертельно ранен. Выбравшись на четвереньках на берег, он начал кататься по песку, будто с нестерпимой боли, зойкаючи, стеная, отбиваясь руками и ногами от матери, трагически причитала над ним, и от соседей, которые пытались успокоить его. Со всех сторон сбежались люди. Привели врача, того самого, что так трезво отнесся к нашему коклюша, и здесь он вновь показал свою научную честность. Добродушно успокаивая собравшихся, он заявил, что ничего не произошло, посоветовал своему пациенту просто еще раз залезть в воду и охладить небольшую ранку на пальце. Однако Фуджеро положили на сделаны на скорую руку носилки и целой толпой, словно утопленного или убитого, что упал с кручи, понесли с пляжа. А на другой день он уже снова, как бы невзначай, разваливал другим детям песчаные крепости. Одно слово, дрянь, а не мальчишка.
К тому же этот двенадцатилетний сорванец принадлежал к числу главных носителей общественного настроения, что едва ощутимо нависал в воздухе, пытаясь испортить нам целом приятный отдых. Здешним отношениям не хватало искренности и непринужденности; эта публика "гнула кирпу". Сначала трудно было понять, зачем и с какой целью эти люди хвастаются своим достоинством, кичатся друг перед другом и перед чужаками своим умением вести себя, выставляют напоказ преувеличенное чувство чести. К чему это все? Но скоро мы поняли, что это политика, что речь идет об идее нации. И действительно, на пляже кишмя кишело юными патриотами - неестественное и очень удручающее явление. Ведь дети - особая человеческая порода, отдельное общество, так сказать, своя нация; везде, по всему миру, на почве общего отношения к жизни они сходятся легко и непременно, хотя бы их небольшой запас слов и принадлежал к различным языкам. Наши малые тоже скоро уже играли с местными детьми и теми, которые приехали из других стран. Но часто они переживали непонятное разочарование. Итальянцы легко обижались, слишком любили демонстрировать собственное достоинство, казалось, совсем некстати возникала борьба национальных флагов, спор за авторитет и ранґ; взрослые вмешивались не столько, чтобы утихомирить детей, сколько чтобы решительно защитить главные принципы, произнести громкие слова о величии и достоинстве Италии, не слишком веселые речи, после которых уже не хотелось играть; мы видели, что двое наших малых, сконфуженные и растерянные, начинают избегать своих новых товарищей, и нам нелегко было хоть как-то объяснить им положение. Эти люди, говорили мы, недавно пережили нервотрепку, что-то похожее на болезнь, досадную, но, видимо, неизбежный.
По нашей вине, из-за наше нерадение дошло до столкновения с этими настроениями, которые мы все же понимали и уважали, - после этого второго конфликта нам начало казаться, что и предыдущий был не совсем случайный. Одно слово, мы пренебрегли общественную мораль. Наша восьмилетняя дочь, такая мелкая, что ей можно было дать разве что семь лет, худая, как воробей, вволю накупавшись, как обычно в теплую погоду, снова стала играть в мокром костюме; затем мы позволили ей еще раз сполоснуть его от налипшего песка и больше не пачкать. Она голенький пробежала несколько метров до воды, виполоскала купальник и вернулась обратно. Кто бы надеялся, который насмешку, какое возмущение, протесты вызовет ее поступок, то есть наш поступок! Не буду вам читать лекции, но известно, что за последние десятилетия в целом мире коренным образом изменилось отношение к голого тела, а соответственно изменились и чувства, которые оно вызывает. Есть вещи, на которые уже никто не обращает внимания; именно из этих соображений мы предоставили такую волю невинном детском телу. Но здесь эту волю восприняли как вызов. Юные патриоты загорлали. Фуджеро засунул пальцы в рот и засвистав. Среди взрослых вокруг нас послышался возбужденный гомон, что не предвещало ничего приятного. Какой-то господин в городском фраке и в шляпе, сдвинутом на затылок, не весьма уместном на пляже, заверил своих возмущенных дам, что он этого так не оставит; он подошел к нам, и на головы нам полилась сердитая філіппіка, в которой весь пафос жизнерадостного юга был поставлен на службу святенницькій морали. Оказывается, позорный поступок, который мы допустили, еще вдвое позорнее за то, что мы показали им свою неблагодарность и оскорбительную неуважение к гостеприимной Италии. Мы пренебрегли не только дух и букву правил общественного купания, но и честь его страны, и во имя этой чести он, господин в шляпе, позаботится о том, чтобы наша надругательство над национальным достоинством не прошла безнаказанно.
Мы задумчиво кивали головами, слушая этот поток слов. Мы видели, что отрицать разгоряченном выступающему бесполезно: нам же будет хуже. У нас не одно вертелось на языке: например, нам хотелось сказать, что слово "гостеприимство" он употребляет не в том значении, в каком следовало бы при таких обстоятельствах, что мы, если говорить точнее, не столько гости Италии, сколько синьоры Анджольєрі, которая несколько лет назад с компаньонки Дузе стала хозяйкой пансионата. Еще нам хотелось сказать, что мы не представляли себе, как пала мораль в этой замечательной стране, когда в ней возможно и даже необходимо такое возвращение к чопорности и фальшивой добродетели. Зато мы заверили его, что и не подозревали делать вызов общественной морали или нарушать ее, и в свое оправдание ссылались на зеленый возраст и физическую неразвитость малой преступницы. И все зря. Нашим заверениям никто не поверил, наши оправдания отвергли, а самих нас решили наказать в назидание другим. О том, что произошло, сообщили, видимо, по телефону местную власть, и на пляже появился ее представитель; он заявил, что случай этот очень почтенный, molto grave, и повел нас на площадь, где располагался муниципалитет. Там выше него служащий подтвердил предварительный вывод о "molto grave", высказал несколько нотаций по поводу нашего поступка, которые отбегали недалеко от поучений господина в шляпе и были, видимо, здесь принято думать, и оштрафовал нас на пятьдесят лир. Мы решили, что приключение стоит такого взноса в итальянскую государственную казну, заплатили и ушли. Или, может, нам надо было уехать оттуда?
Если бы мы так и сделали! Тогда бы мы не видели и не слышали того злосчастного Чіполлу; но несколько соображений удержало нас от переезда в другое место. Один поэт сказал, что только лень мешают нам выходить из неприятного положения, - как раз это остроумное замечание может объяснить, чего мы не уехали. К тому же после такого события нелегко сразу освободить поле боя: не хочется признавать себя побежденным, особенно когда твое упрямство вызывает сочувствие у других людей. В вилле "Элеонора" все единодушно признали, что с нами обошлись несправедливо. Итальянцы, с которыми мы познакомились за общим столом, решили, что этот случай отнюдь не добавляет славы их стране, и заявили, что привлекут своего земляка к ответственности. И он в тот же день исчез с пляжа вместе со своей компанией, конечно, не из-за нас, - но, может, он потому и был такой храбрый, что должен был уезжать; в любом случае, нам стало легче, когда его не стало. А как сказать всю правду, то мы остались еще и потому, что здешние обстоятельства начали казаться нам странными, все чудное уже само по себе ценно независимо от того, какое чувство она вызывает - приятное или неприятное. Неужели надо свернуть паруса и убежать от приключения, если она обещает тебе не саму радость и утешение? Поехать, когда жизнь становится немного беспокойным, тревожным, когда тебя кто-то задевает даже обижает? Да нет же, надо остаться, присмотреться к тому, что происходит, не прятаться от него и, может, чему-то научиться. Итак, мы остались и за свою выносливость получили страшную вознаграждение: пережили зловеще-интересную появление Чіполли.
Я не упомянул о том, что именно на то время, когда мы получили наказание от местной власти, пришелся конец сезона. Тот суровый защитник морали в шляпе, который донес на нас, был не единственным гостем, что покинул курорт; начался массовый отъезд, много ручных тележек с багажом двинулось в направлении вокзала. Пляж потерял свою национальную окраску, жизнь в Торре, в кофейнях и на аллеях парка, стало свободнее, стало больше походить на европейское; пожалуй, мы теперь могли бы даже обедать на веранде в Гранд-отеле, но нас туда не тянуло, мы прекрасно чувствовали себя за столом в синьоры Анджольєрі, насколько позволял нам прекрасно чувствовать себя злой дух здешних краев. Одновременно с этим приятным изменением наступила и смена погоды, - она почти совпала с окончанием каникул широкой публики. Небо заволокло тучами, и сделалось не то чтобы прохладно, но невыносимая жара, царившая восемнадцать дней, с тех пор как мы приехали (а может, еще и не одну неделю перед тем), перешла в парке удушье сироко5, и иногда бархатную арену наших утренних утех орошал короткий дождь. Забыл сказать: прошло уже две трети того времени, который мы себе определили на Торре, но нам до сих пор еще казалось новостью это сонное, вилиняле море, на поверхности которого покачивались вялые медузы; глупо было бы сожалеть за солнцем, через которое мы столько вздыхали, когда оно так гордо и надменно володарювало над пляжем.
Именно в это время появился Чіполла. Кавальєре Чіполла, как стояло на афишах, что одного дня были вывешены прочь всюду, даже в столовой пансионата "Элеонора", - странствующий виртуоз, мастер развлекать публику, forzatore, illusionista e prestidigitatore6 (так он звал себя), который намеревался предложить вниманию достопочтенной публики Торре ди Венере удивительные, загадочные и потрясающие феномены. Волшебник! Достаточно было самого объявления, чтобы вскружить голову нашим детям. Они еще никогда не видели таких выступлений, эта пожилая путешествие обещало им неведомые развлечения. От той минуты они нам уши протуркали, чтобы мы взяли билеты на вечер фокусником, и хотя позднее начало - девятый час - немного отпугивал нас, мы все-таки сдались, надеясь, что после первых, видимо, довольно посредственных, номеров Чіполли мы вернемся домой и дети еще успеют выспаться до утра. Итак, мы купили четыре билета в самой синьоры Анджольєрі, которая позаботилась о том, чтобы ее жильцы получили хорошие места. Правда, за высокое мастерство фокусника она не ручилася, и, в конце концов, мы чего-то особенного и не надеялись; но нам самим хотелось немного развеяться, к тому же нас невольно заразила палка любопытство детей.
Помещение, в котором должен был выступать кавальєре, в разгар сезона правило за кинозал, где каждую неделю меняли программу. Мы там еще не были. Добираться туда нужно было мимо palazzo7 - похожее на рыцарский замок здание, что теперь продавалась, - и далее по главной улице городка, на которой помещалась аптека, парикмахерская и магазины с мелким товаром и которая из феодального мира через буржуазный вела прямо в мир народа, потому что дальше бежала между убогими рыболовными лачугами, на пороге которых сидели старые бабы и чинили сети; там, в самом центре народной стихии, и стояла та "зал", что была самой обычной дощатой лачуга; ее похож на ворота вход с обеих сторон был украшен пестрыми афишами, которые просто лепили друг на друга. Итак, в тот день, вскоре после ужина, мы смерком отправились туда вместе с радостно возбужденными таким событием, по-праздничному одетыми детьми. Было душно, как уже не один день, вспыхивали молнии, изредка набегал внезапный дождь. Мы взяли с собой зонты. Идти туда было минут пятнадцать.
У входа в нас проверили билеты, но свои места нам пришлось искать самим. Они были в третьем ряду слева; садясь, мы заметили, что, хотя начало и так назначено на поздний час, никто не спешил. Партер, которым, собственно, и кончалась зал, поскольку здесь лож не было, заполнялся очень медленно, будто люди умышленно хотели опоздать, и эта неторопливость немного беспокоила нас. От возбуждения и усталости у детей уже и теперь горели щеки, словно в лихорадке. Когда мы появились, заполнены были еще только стоячие места в проходах вдоль стен и в глубине зала. Там, свернув голые руки на груди поверх полосатых трикотажных рубашек, толпились жители Торре ди Венере, рыбаки, ловкие на вид ребята; и когда мы только благосклонно отнеслись к этим зрителей из народа, которые предоставляли таким зрелища колорита и настроения, то дети наши не тямилися из радостей. Ведь многие из этих людей стали их приятелями и знакомыми во время наших предвечерних прогулок по побережью. Часто, когда солнце, устав от своей огромной труда, садилось в море и забарвлювало в красновато-золотой цвет пену прибоя, набегала на берег, мы, возвращаясь домой, наталкивались на группа босоногих рыбаков, которые, став в ряд и налегая на веревку, под протяглі возгласы выбирали из моря сети, а потом высыпали в плетеные коши свой основном мизерный улов, frutti di mare8; дети смотрели на их работу, помогали им вытягивать невод, преподавали до крошки все, что знали по-итальянски, рады, что нашли себе приятелей. Теперь они здоровались с ними, выискивая их среди публики под стенами: вон там стоит Гіскардо, а вон и Антонио; они знали их имена, тихо звали их, махали им руками, и те в ответ тоже кивали детям головой и улыбались, сверкая на удивление здоровыми зубами. Ты глянь, здесь есть даже Марио "Есквізіто", тот, что подает нам шоколад! Также хочет взглянуть на волшебника и, видно, пришел уже давно, потому что стоит почти спереди; но нас он не замечает, не обращает на нас никакого внимания, такая уж у него нрав, даром что он только простой кельнер. Зато мы здороваемся с мужем, что выдает на пляже лодки; он тоже здесь, но стоит далеко сзади.
Вот уже четверть, почти полдесятого. Вы понимаете, как мы нервничали. Когда же дети лягут спать? Мы сделали ошибку, приведя их сюда, но забрать их теперь, урвавши развлечение, которое, собственно, еще и не началась, было бы слишком жестоко. Понемногу партер заполнился; можно было сказать, что здесь собралось целое Торре: гости Гранд-отеля, гости виллы "Элеонора" и других пансионатов, все знакомы с пляжа лицо. Слышно было английский и немецкий языки, даже французский, на котором разговаривали румыны с итальянцами. За два ряда сзади нас сидела сама госпожа Анджольєрі рядом со своим молчаливым, лысым мужем, двумя пальцами приглаживал усы. Все пришли поздно, но никто не опоздал: Чіполла заставлял себя ждать.
Именно так: Чіполла заставлял себя ждать. Нарочно нагнетал напряжение, оттягивая свой выход. Это даже нравилось публике но ведь всему есть предел. В половине десятого снялись аплодисменты - вежливый способ обнаружить свое справедливое нетерпение и в то же время показать, что мы готовы благосклонно встретить артиста. Дети, конечно, с радостью присоединились к нетерпеливых. Все дети любят хлопать артистам. Со стоячих мест послышались решительные возгласы: "Pronti! Cominciamo!"9 И вы посмотрите, как оно бывает: сразу оказалось, что действительно можно начинать, все препятствия были мигом устранены. Раздался удар гонга, ему ответило многоголосое "Ох!" из стоячих мест, и завеса розсунулась. Она відслонила сцену, что походила скорее на классную комнату, чем на место, где должен был выступать ловкач, в основном через черную доску, которая стояла на подставке слева у самой рампы. Кроме нее там была еще обыкновенная желтая вешалка, два плетеных стула местного изделия и дальше, углибині, - круглый столик, на котором стоял графин с водой, стакан особой формы, поднос с бутылкой, полной какой-то желтой жидкости, и ликерная рюмка. Нам дали еще две секунды, чтобы мы бросили взгляд на весь этот антураж, и вот перед залом, в которой даже не притушили света, появился Чіполла.
Кавальєре вышел на сцену быстрой походкой, которая должна была свидетельствовать о том, что он готов служить публике и заодно создать впечатление, будто ему пришлось с такой скоростью преодолевать немалый путь, чтобы успеть до зрителей, хотя на самом деле он стоял за кулисами. Костюм Чіполли также имел поддержать иллюзию, что фокусник пришел издалека. Мужчина неопределенного возраста, но, бесспорно, не молодой, с резко очерченным, осунувшимся лицом, колючими глазами, крепко стуленим морщинистым ртом, подкрашенными в черный цвет усиками и так называемой "мушкой" в ямке между нижним губой и подбородком, он был одет в элегантный, но причудливый вечерний костюм. На нем была широкая черная накидка без рукавов с бархатным воротником и підшитою атласом пелериной, которую он придерживал спереди руками в белых перчатках, белый шарф вокруг шеи и цилиндр с изогнутыми полями, надвинут наискось на лоб. В Италии, пожалуй, больше чем где сохранился дух восемнадцатого столетия, а вместе с ним такой характерный для той эпохи тип шарлатана, ярмарочного шута, - только здесь его можно увидеть живого в наши времена. Чіполла всем своим видом отвечал этом историческом типичные; впечатление показного, фантастического шутовства, присущего этому образу, что усиливалось благодаря претензионном наряды, что сидело на нем как-то странно: в одном месте неестественно напиналося, а в другом собирался в складки или же висело, как на вешалке; что-то было не в порядке с его фигурой - и спереди, и сзади, - что именно, выяснилось впоследствии. Но я должен подчеркнуть, что в его осанке, в выражении лица, в манерах не было и намека на шутливость или клоунаду: наоборот, в нем проглядывала какая-то строгость и нежелание всего смешного, тем унылая гордость, а также подчеркнута достоинство и самодовольства, присущие калеке, что, впрочем, не помешало публике встретить его смехом, который разразился во многих местах зала.
В поведении кавальєре не было уже никакой услужливости; быстрое появление на сцене свидетельствовала только о его внутреннюю энергию, что не имела ничего общего с подобострастием. Стоя у рампы и медленно стягивая перчатки из длинных жовтавих рук, на одной из которых поблескивал перстень с большим лазуритом, он неторопливо обводил зал маленькими суровыми глазами, под которыми мешками собралась дряблая кожа, молча, не разжимая рта. Время от времени его пытливый, высокомерный взгляд останавливался на каком-то лице. Смятые перчатки он бросил далеко назад, как будто небрежно, но с такой удивительной ловкостью, что попал как раз в стакан на круглом столике; затем, молча оглядываясь по зале, достал из внутреннего кармана пачку сигарет - самого дешевого сорта, видно из обертки, - вытащил одну острыми пальцами и, не глядя, поднес к ней бензиновую зажигалку, которая мгновенно вспыхнула. Поджав губы и набрав полную грудь дыма, он вызывающе скривился, легонько топнул ногой и выпустил сизый струю сквозь щербатые, острые зубы.
Публика рассматривала его так же пристально, как и он ее. Ребята на стоячих местах хмурили брови и следили за ним острым подозрительным взглядом, ища в нем какого уязвимого места, - слишком этот человек был самоуверен. Однако найти не могли. Одеяние было неудобное, и кавальєре долго возился, пока достал и спрятал сигареты и зажигалку; при этом он відгорнув накидку - и мы увидели у него под рукой что-то странное и неуместное: кнут с серебряным рукояткой в форме когтя, что висела на кожаном петельке. Мы увидели также, что под накидкой был не фрак, а обычный сюртук, а когда Чіполла откатил еще и полу сюртука, стало видно перевішену через плечо и наполовину затулену жилетом красочную ленту. Зрители, сидевшие позади нас, пошептавшись, решили, что это награда, которая подтверждает его титул. Не знаю, оно и действительно так, ибо я никогда не слышал, чтобы кавальєре носили какую-то награду. Быстрее и лента была просто мистификацией, такой же, как и молчаливые лень фокусником, что и до сих пор еще ничего не показал, только небрежно и спесиво пускал на публику дым своей сигареты.
Как я уже сказал, зрители смеялись, веселое настроение охватило почти всех, когда вдруг из стоячих мест кто-то громко, строго проговорил:
- Buona sera!10
Чіполла встрепенулся.
- Кто это? - спросил он, изображая разгневанного. - Кто это сказал? Ану? Сначала набрался дерзости, а тогда испугался? Paura, eh?11
Голос у него был довольно тонкий, прерывистый, словно в астматика, но звенел холодно, как металл. Чіполла ждал.
- Это я, - среди тишины отозвался у нас самих парень, которого вызов Чіполли задел за живое.
Это был красивый юноша в ситцевой рубашке, с перекинутой через плечо курткой. Его черный шершавый кудрявый чуб был подобран вверх и растрепанный - модная прическа в "пробудженій родине", и прическа немного искажала парня, придавала ему африканских рис,
- Да, это я. Вам следовало бы поздороваться первом, но пусть, я не гордый.
Зрители вновь весело зашумели. Парень, видно, был острый на язык.
- Ha sciolto lo scilinguagnolo12 - произнес кто-то возле нас.
В конце концов, эта лекция хороших манер была здесь вполне уместна.
- Ах, браво! - ответил Чіполла. - Ты мне нравишься, Джованотто, Будь уверен, я тебя уже давно приметил. Такие люди, как ты, мне больше всего нравятся, потому что могут понадобиться. Видимо, ты парень хоть куда. Что хочешь, то и делаешь. Или, может, бывало и такое, что ты чего-то хотел, а не делал? Или делал то, чего не хотел? Послушай, дружище, наверное, приятно и интересно хоть раз побыть не героем, у которого желания и поступки не всегда совпадают. Когда нужно распределить работу, - sistema americano, sa?13 Не хотел бы ты, например, показать язык этой выбранной, знатной публике? Целого языка, до самого корня?
- Нет, - неприязненно ответил парень. - Не хотел бы. Чего бы это я выставлял себя перед людьми таким нечемою? Я человек воспитанный.
- Какая же это неучтивость, - возразил Чіполла, - ты только будешь делать то, что я тебе прикажу. Честь и слава твоему воспитанию, но сейчас ты, прежде чем я досчитаю до трех, вернешься справа и покажешь зрителям языка, да еще и так его высунешь, как до сих пор никогда не выдвигал.
Чіполла пристально взглянул на парня. Казалось, что его колючие глаза запалися еще глубже.
- Uno!14 - сказал он и хлопнул в воздухе нагайкой, которую успел отцепить с петельки под рукой.
Парень повернулся лицом к публике и выдвинул языка на всю длину, - видно было, что он натужується со всей силы. Затем с равнодушной миной вновь обратил взгляд на сцену.
- Это я, - передразнил Чіполла и кивнул на него головой. - Да, это я. - И, оставив саму публику со своими впечатлениями, он подошел к столику, налил себе рюмку из бутылки, в которой, видимо, был коньяк, и привычным движением перекинул ее в рот.
Дети весело смеялись. Они почти ничего не поняли из этого словесного поединка, их просто захватила смешная сценка между странным мужчиной на эстраде и одним из зрителей, а поскольку они вообще не представляли себе, что должно происходить такого вечера, то считали, что это прекрасное начало. Что же до нас, то мы только переглянулись, и, помню, я невольно плямкнув губами, подражая выстрел Чіполлиної нагайки. Вообще же видно было, что люди не знали, как им отнестись к такого нелепого начале вечера, и хорошо не понимали, чего Джованотто, что, так сказать, был с ними заодно, вдруг надумал вернуть твою дерзость против них, зрителей. Наконец, публика стала на том, что он просто сделал глупость, бросила о нем думать и вновь сосредоточила свое внимание на артисту, который, отойдя от столика с коньяком, повел дальше своим астматическим, холодным, как металл, голосом:
- Уважаемые дамы и господа! Вы видели, что меня немного обидел урок, который мне попытался дать этот многообещающий молодой лингвист ("Questo linguista di belle speranze", - публика немного посмеялась над этой игры слов). Не забывайте, что я человек самолюбивый! Я люблю, чтобы со мной здоровались уважительно и почтительно, а то не стоит и время терять. Желая мне доброго вечера, вы тем самым хотите его и себе. Ведь публика только тогда будет иметь добрый вечер, когда получу его я, следовательно, этот любимец девушек Торре ди Венере, - он не переставал шпигати парня, - не ошибся, он доказал мне, что вечер действительно будет хороший, следовательно, я могу пренебречь его пожеланиям. Смею похвастаться, что мои вечера почти все хорошие. Иногда, конечно, приходится и чуть хуже, но редко. Специальность у меня тяжелый, здоровья также не очень крепкое: маленькая физический недостаток не позволяет мне участвовать в войне на славу нашей родины. Но я все силы своего духа и своего ума отдаю на то, чтобы овладеть жизнью, что всегда означает - овладеть самим собой, и тешу себя надеждой, что моя работа вызвала уважительное интерес просвещенной общественности. Ее оценили ведущие газеты, "Corriere della sera"15 отдал мне должное, назвав меня феноменом, а в Риме я имел честь на одном из своих вечеров видеть среди присутствующих брата дуче. И когда даже в таком блестящем, выдающемуся городе люди относились снисходительно к некоторым моих привычек, то неужели я имею в небольшом Торре ди Венере (публика немного посмеялась над бедным Торре) поступаться ими и терпеть упреки от лиц, немного избалованных вниманием женской половины?
На парня вновь посыпался град острот. Чіполла не переставал издеваться над ним, выставлял его в роли donnaiuollo16 и местного повесы - и яростная обида, раздражение, которое все время учувалося в его тоне, резко противоречило самоуверенным манерам и тем светским успехам, которыми он хвастался. Видимо, Чіполла просто выбрал парня жертвой своих острот потому, что привык каждого своего вечера высмеивать кого-то из зрителей. Но в его словах звучала настоящая ненависть, которую можно было по-человечески понять, взглянув на фигуру того и того, даже если бы горбун и не все время намекал на то, что этот красивый парень имел успех у девушек.
- Итак, для того, чтобы начать разговор, - добавил ловкач, - позвольте мне устроиться поудобнее.
Он подошел к вешалке и начал раздеваться.
- Parla benissimo17, - заметил кто-то возле нас. Человек на сцене еще не показал своего искусства, но его язык уже был искусством, она нравилась публике. Потому что для жителей юга язык - одна из основных радостей жизни, ей здесь предоставляют далеко большего общественного значения, чем на севере. Что-то первобытное, древнее, как мир, учувається в уважении, с которой эти люди относятся к родного языка как средства национального единения, в той радостной, глубоком уважении, с которой они сохраняют формы и законы языка. Жители юга радуются, когда разговаривают, радуются, когда слушают, и, слушая, составляют тому, кто говорит, свою оценку. Речь правит за мерило человека. Когда кто-то говорит небрежно, коряво, он вызывает презрение. Изысканная и искусная речь приобретает уважение, поэтому даже самая незначительная человек старается выбирать меткие высказывания и уместно их употреблять, когда хочет произвести на кого-то впечатление. По крайней мере с этой точки зрения Чіполла приклонил к себе зрителей, хотя отнюдь не принадлежал к тем людям, которых итальянец, своеобразно смешивая моральные и эстетические оценки, считает "simpatico"18.
Сбросив шелковый цилиндр, шарф и накидку, он одернул сюртук, поправил застегнуты большими запонками манжеты, пригладил свою блазенську ленту и снова подошел к рампе. Прическа у него была отвратительная: на почти голом черепе от темени до лба тянулось узенькое, будто наліплене, окрашенное в черный цвет прядь с пробором посередине, а волосы на висках, также підчорнене, было зализане от боков к уголкам глаз, - эта прическа, как у старомодного директора цирка, была смешная, но очень подходила к его странной фигуры, и Чіполла носил ее так самоуверенно, что никто из публики не заметил, какая она забавная, и не засмеялся. "Маленькая физический изъян", о которой он уже упоминал, теперь стала слишком заметна, хоть и до сих пор нельзя было точно сказать, в чем именно она заключается. Грудь, как всегда в таких людей, были высоки, но горб на спине находился не между лопатками, как обычно, а ниже, где-то над бедрами, на пояснице, и не мешал Чіполлі ходить, но как-то причудливо выпятился с каждым его шагом. А впрочем, поскольку Чіполла предупредил о своем увечье, оно никого не поразило, и зал отнеслась к нему с подобающей в цивилизованном мире деликатностью.
- К вашим услугам! - молвил Чіполла. - Если не возражаете, начнем нашу программу с арифметических упражнений.
Арифметика? Какое же это штукарство! У меня уже появилось подозрение, что этот человек выдает себя не за того, кем является на самом деле, вот только непонятно было, кто же он на самом деле. Мне стало жаль детей, но пока что они сияли от радости.
Игра с числами, которую устроил Чіполла, была такая же простая, как и потрясающая по своей сути. Он начал с того, что приколол в правом верхнем углу доски лист бумаги и, отклонив его, что-то написал под ним мелом. Пока он делал это, то ни на мгновение не умолкал, стараясь оживить свой спектакль непрерывным словесным аккомпанементом. Оказалось, что он очень бойкий на язык, ловкий конферансье собственного номера. Он все время пытался преодолеть пропасть между сценой и залом со зрителями, через которую уже и так был переброшен мостик благодаря словесному двобоєві с молодым рыбаком, настойчиво приглашал на сцену представителей публики и сам спускался вниз по деревянной лестнице, чтобы войти в контакт со своими зрителями, - видимо, такой у него был стиль, и это очень нравилось детям. Не знаю, стычки с отдельными людьми входили в его систему, он затевал их нечаянно, потому что все время был суров и раздражен, но зрители, по крайней мере простой люд, видимо, считали, что это относится к программе.
После того как Чіполла что-то написал на доске и прикрыл написанное листом бумаги, он попросил, чтобы двое зрителей поднялись на сцену и помогли ему в счетах. Мол, это будет нетрудная задача, даже человек, не очень сильна в арифметике, легко справится с ним. Как обычно, никто не вызвался, а Чіполла остерегался трогать благородную публику и обращался только к простолюдинам. Он выбрал двух здоровенных парней из стоячих мест в глубине зала, стал ободрять их, хулить за то, что они стоят, выпучив глаза, и не хотят услужить публике, и в конце концов ему действительно повезло расшевелить их. Тяжело ступая, они направились вперед средним проходом, поднялись по ступенькам на сцену и, под громкие крики "браво!" своих товарищей, смущенно улыбаясь, стали у доски. Чіполла еще немного пошутил с ними, похвалил их атлетическое телосложение, их большие руки, будто созданы для того, чтобы сделать услугу публике, ради которой их вызвано, потом дал одному из них мел и велел просто записывать цифры, которые он ему будет. И парень заявил, что не умеет писать.
- No so serivere, - сказал он басом.
- И я также не умею, - добавил его товарищ. Бог его знает, они говорили правду, только смеялись над Чіполли. В каждом случае, когда зал в ответ на эти слова разразилась веселым смехом, кавальєре не присоединился к нему. Он был оскорблен и разгневан. Он сел на плетеный стул посреди сцены, закинул ногу на ногу и закурил новую сигарету из той дешевой пачки; видимо, ему было приятно закурить еще и потому, что он успел выпить вторую рюмку коньяка, пока бестолковые помощники плелись на сцену. Он вновь, глубоко затягиваясь, выпускал дым сквозь зубы и, покачивая ногой, строго смотрел мимо веселых нечестивцев, над головами публики в пустоту, как человек, что, встретившись с чем-то невыразимо гнусным, замыкается в чувстве собственного достоинства.
- Позор, - сказал он холодно и злобно - Идите на свои места! Каждый умеет писать в Италии, ее величие несовместима с отсталостью и темнотой. Это шутки плохи - возводить перед интернациональной публикой клевету на себя, которые не только унижают нас самих, но и бросают тень на наше правительство и на нашу страну. Если Торре ди Венере действительно худший закуток в нашей родине, где сохранилась темнота и примитивное невежество, то я жалею, что посетил его, хоть, конечно, и знал, что из многих взглядов ему далеко до Рима...
Его перебил юноша с нубійською прической и с курткой через плечо; видно, в нем вновь вспыхнул боевой пыл, который был на короткое время погас, и теперь он, подняв голову, по-рыцарском бросился защищать родной городок.
- Хватит! - воскликнул он. - Нечего смеяться с Торре! Мы все здешние и не позволим глумиться из нашего города перед чужеземцами. Да и эти ребята - наши приятели. Хоть они и не ученые, зато честнее, чем кое-кто в этом зале, так хвастается Римом, будто сам его основал.
Прекрасно присадил фокусником, ничего не скажешь. Видимо, парень и вправду был острый на язык. Всем понравилась эта драматическая сценка, хоть она и відтягала начало запланированной программы. Словесный поединок всегда интересно послушать. Одним просто весело, и они даже немного злорадно утешаются тем, что сами остались сбоку, другие чувствуют себя подавленными и взволнованными, и я их очень хорошо понимаю, хоть в этот раз мне казалось, что все это в определенной мере заранее согласовано, что оба неграмотные оболтусы и даже Джованотто, объяснившись с актером, помогают ему оживить спектакль. Дети слушали с огромным наслаждением. Они ничего не понимали, но от самой интонации им аж дух захватывало. Вон какой он, этот вечер см, по крайней мере настоящий итальянский вечер! Все им казалось замечательным.
Чіполла поднялся и неспешно ступил два шага к рампе.
- Посмотрите-ка, - сказал он со зловещей радушием. - Старый знакомый! Парень, у которого в голове, то и на языке! - Он сказал: "Sulla linguaccia", что дословно означало "обложенный язык", и публика захохотала, - Идите, друзья мои! - вновь обратился он к двух олухов. - Довольно с вас, мне надо взяться за этого рыцаря чести, con questo torregiano di Venere, стража на башне Венеры, наверное надеется сладкой вознаграждения за свою бдительность...
- Ah, non scherziamo!19 Поговорим напрямик! - воскликнул юноша. Глаза у него сверкнули, и он действительно взялся за куртку, будто хотел бросить ее вниз и от слов перейти к делу.
Чіполлу не испугала его угроза. Ведь в отличие от нас, опасливо переглядывались между собой, кавальєре имел дело с земляком, чувствовал под ногами родной грунт. Его невозмутимый вид свидетельствовал о подавляющее превосходство над противником. Улыбаясь и пренебрежительно кивая головой на заводіяку, он обратился к публике, призвал ее быть свидетелем и вместе с ним позабавиться с разъяренного противника, который так по-простацькому показывает свой норов. А потом вновь произошло странное событие, что бросила зловещее свет на ту Чіполлину преимущество и каким-то позорным, непонятным способом обернула воинственную сцену в дешевый фарс. Чіполла еще немного приблизился к юноше, как-то особенно глядя ему в глаза. Он даже начал спускаться в зал по лестнице, что слева от нас, но на полпути остановился. Теперь он стоял как раз напротив воинствующего юноши, чуть выше него. В руке он держал кнут.
- Ты не склонен шутить, сынок, - сказал он, - Оно и понятно, потому что каждый видит, что ты заболел. Вон какой у тебя язык, сразу видно, что очень болит живот. Нельзя идти на вечернее представление, когда так плохо себя чувствуешь, и ты, я знаю, и сам колебался, не лучше ли лечь в кровать и поставить компресс на живот. Зря ты выпил после обеда столько белого вина, ведь оно кислое, как уксус, теперь у тебя так колет в животе, что тебе хочется скорчитися с боли. Нечего стесняться. Тебе станет немного легче, когда ты скорчишся.
Пока он произносил все это слово за словом со спокойной настойчивостью и каким-то суровым сочувствием, глаза его над підпухлими сльозовими мешками, направленные на юношу, будто и поблекли, и вспыхнули одновременно - то были очень странные глаза, и все понимали, что партнер Чіполли не может оторваться от них не с самой только мужской гордости. На загорелом лице юноши не осталось и следа от прежнего дерзости. Он смотрел на кавальєре, разинув рот, растерянно улыбаясь и жалостливо.
- Согнись! - вновь приказал Чіполла. - Что ты можешь еще сделать? Когда так болит, то надо согнуться. Не будешь же ты противиться естественному, инстинктивном порухові только потому, что это я тебе советую сделать его.
Юноша медленно поднял руки, скрестил их, прижал к животу, тело подалось вперед и начал сгибаться все ниже и ниже, почти к самой земле, ноги вывернулись пятками наружу, колени сошлись вместе, он весь скорчился, - живое воплощение безграничной боли. Чіполла на несколько секунд оставил его в этой позе, тогда коротко хлопнул в воздухе нагайкой, вразвалку подошел к столику и выпил еще одну рюмку коньяка.
- Il boit beaucoup20, - заметила позади нас какая-то дама, Неужели ей больше ничего не бросилось в глаза? Нам было не ясно, публика поняла, что здесь происходит. Юноша уже вновь выпрямился и стоял, смущенно улыбаясь, будто и сам толком не понял, что с ним было. Все напряженно наблюдали эту сцену и захлопали в ладоши, когда она кончилась, то крича "Браво, Чиполло!", то "Браво, Джованотто!" Видимо, зрители не сочли, что в этом споре юноша потерпел поражение, а хлопали ему, как актеру, что успешно сыграл роль страдальца. И действительно,