Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > М (фамилия) > Мартин Эдуард > Гейша - электронная версия книги

Гейша - Мартин Эдуард

Эдуард Мартин
Гейша


"Філея, двадцать пять лет, разведенная, бездетная, глаза голубые, волосы светлые, особые приметы: маленькая родинка под левым ухом", - диктовала я свои данные в темное отверстие в стене и отвечала на вопросы, висвічені на табло компьютера.
На табло засветилось: "Рожден?"
Я завагалась, но в последний момент преодолела желание ответить "да"; здешняя канцелярская братия шуток не любит...
- 27.05.2299, - вяло ответила я, вглядываясь в темный проем, где исчезал мой голос.
Я знала, слова закодируют, и в этом компьютере мой код присоединяется к другим кодов, а данные, которые я только что дала, поступают в память, где уже есть информация обо мне. Пришла мысль: а знает ли этот автомат, из моих шефов я больше всего любила и как поздно, аж в свои четырнадцать, впервые влюбилась. У продавца бубликов, который тогда посетил нашу галактику...
Подейкувалось, будто те автоматы знают все обо всех.
Когда только я родилась, в одном из автоматов появился мой код. Электронная машина нагромаджувала информацию, полученную от моих ближних, учителей и соседей. И вот теперь мне кажется, будто я стою не у белого ящика с темным отверстием, а перед попом на исповеди...
Знает обо мне такое, чего не знают даже на работе, знает, почему я развелась. Только бы не покраснеть при таких мыслях.
Я наклонилась к хромированной стенки автомата и в ее блестящей поверхности попыталась распознать собственные черты...
Автомат захрипел.
Словно ругал, ругал, упрекал меня...
Я знала, это только автомат, но неприятное ощущение не исчезало, нечто подобное я чувствовала перед своим дедушкой; он тоже на меня смотрел так, словно знал о моих делах абсолютно все.
Никогда не пришла бы сюда, если бы не пришлось увольняться с работы. Шефу раз расхотелось расставаться, вместо покинуть женщину, он решил порвать со мной. Сколько бы шефов мне случалось, я никогда не могла избавиться от иллюзии, что кто-нибудь из них поступит как раз наоборот.
Наивная девчонка.
Непоправимое наивное.
А у этого шефа я влюбилась по-настоящему, и поэтому надо было бросать работу. Должна.
Вот так я и пошла к Ех-3769, как называлась белая сундук, просить его подыскать мне должность. Давно надо было это сделать...
Автомат всхлипнул, подавившись моим данным.
И выплюнул карточку.
На ней было единственное слово.
"Гейша".
Первого мгновения я восприняла это как шутку, как смешную ошибку, и когда за десять секунд автомат не исправил сбоя, поняла, что он не шутит и не ошибается.
И рассердилась.
А кто бы не рассердился, услышав, что наиболее подходящей из тысяч профессий, которые только можно выбрать, для него именно это. Гейша.
Я растирала ту белую бочку, пока заболели кулаки...
Никогда не ожидала от цивилизации добра...
Но терпеть оскорбления...
Сносить брань... Разве не является ругательным слово "гейша" для современной женщины? Что оно точно означает, я не знала, и от этого ярость принимала еще сильнее.
Я принялась диктовать все сначала; пусть-ка компьютер поморочиться еще раз и исправит ошибку. Так, жизненный опыт у меня был, несмотря на свои двадцать пять, я могла бы написать не один роман о пережитой быль, но все-таки считала себя порядочной современной женщиной, а слово "гейша" восприняла как оскорбление.
Автомат выплюнул карточку.
Зажмурившись, я сначала провела по ней ладонью...
Как будто хотела погладить свою будущую работу, прежде чем ее увидеть.
Гейша.
Более того, слово напечатали жирнее, словно автомат хотел позвать его в глаза.
Я стусонула автомат и вышла из комнаты.
Такое нахальство. Я взглянула на мою стройную и элегантную фигуру, отраженную в стеклянных дверях.
А может...
Может, компьютер мне льстил?
Но компьютеры не разбираются на подобострастии.
Я зашла в рекламное бюро узнать, что же это за профессия - та гейша. То, что вычитала в старых энциклопедиях, производило довольно-таки недвусмысленное впечатление, но в наше время значение слов становится все шире. В каталоге профессий "гейша" действительно значилось, как разрешено занятия. Итак, ничего противозаконного, можно не бояться судебного преследования. Вот только самураев сейчас не обильно, да и "гейша", как я понимала, вовсе не звучало обидно. Авторы каталога профессий знали, что делают.
Кстати, в этом каталоге я нашла множество таких загадочных профессий, не могла угадать даже отрасль, где их применяют. Мечник, например, изготавливал не мечи, а похожие на лезвие меча датчики для антенн. Поэтому я предполагала, что и с гейшей все должно быть по-другому. Старое слово, новая работа. Не гаруватиму, как раньше, секретаршей, радовалась я. Хотя кто знает... Секретарша-и гейша..
Улыбающаяся девушка-канцеляристка лишь кивнула, услышав, что я хочу быть гейшей. Она заглянула в журнал и сказала, что ближайшее свободное место гейши есть на планете 873/LZ в 36-й галактике, то есть почти рядом. В четверг уже могу приступать к работе.
Я согласилась.
Я входила во вкус приключения.
Тогда я была довольно легкомысленной, легкомыслие правила мне единственной збороєю против скуки.
Я заказала визитные карточки,в которых значилась и профессия. Печатник, видно, тоже не ведал, что это за специальность: оддаючи визитки, он попытался мацнути меня. "За кого вы почитаете меня?" - крикнула я. "За гейшу, конечно, а что?" - Удивился печатник.
Тогда меня взяло сомнение - не дорого обойдется мне и легкомыслие?
На планете меня уже ждали. "Садитесь, гейшо",- сказала сотрудница космодрома. Удивлена и одновременно неприятно поражена таким непривычным обращением, я зашла к небольшому космобуса. Но девушка вела себя так естественно, как будто везла не гейшу, а какую-то буфетницю, женщину рутинной, скучной и неинтересной профессии.
Мы подъехали к залу ожидания.
- Вот, гейшо, ваша комната.
Девушка кивнула на дверь, над ними висело нечто похожее на японский фонарик.
Вошла в комнату.
Что ж, хорошая, солнечная и грохота снаружи не слышно. Только спокойствие, бесспорно спокойствие. Бамбуковая мебель, рогожкой застеленная кровать, на стенах - длинные шторы с идиллическими картинками: горы, соловьи на карлюкуватих соснах, под ясным небом посреди лугов стоят девушки; одним словом, романтика.
Гейша - слово японское. Обстановка в комнате тоже японская, все здесь уместно, как и должно быть, подумала я, сдерживая раздражение.
На дверях висел прейскурант.
Персональный визит длится не более часа, вечером такса дороже, между двадцатым и двадцать четвертой - дорогая, затем до десяти утра - отдых, а каждый четвертый неделю - отпуск.
Визиты - от десяти утра до полуночи.
Корректные слова, без вкуса, запаха и цвета. Такая бесцветность отдавала чем-то зловещим.
И пусть.
Я рухнула на рогожку. Пошел второй час ночи, была свободна до десяти утра.
Бросить эту работу я могла когда-либо. На всякий случай я не разворачивает вещей: не помешало бы дождаться первого посетителя и узнать, что значит быть гейшей. Нет, я не была наивной.
Отнюдь не наивной. Взгляну только, что с того будет, да и исчезну, додумалось мне.
Поскольку профессию выбирали электронные машины, отпала потребность в хлопотливых поисках, ведь компьютеры не ошибались. Я бы никогда не решилась на такую работу, если бы ее нараяв не компьютер-усезнайко. Хотелось все-таки увидеть, что это за специальность, больше всего мне подходящий. Когда я не знала, кем работать, и в мои шестнадцать компьютер предложил целый ряд специальностей. Каждому кандидату предлагали разные варианты. До сих пор я не слышала, чтобы из толстенного каталога звездных профессий электронная машина выбрала бы кому-одну-единственную.
"Какое же оно, то мое занятие?" - думала я утром, наблюдая, как в песочном часах помалу доходит девятая. Все здесь было нежное и мягкое;
даже часы не имел ни стрелок, ни индикатора, - с одной его половины до второй мягко сыпался песок.
В ванной на вешалке висело кимоно, приготовленное для меня.
Я приняла душ и надела кимоно.
Тогда съел несколько сухарей и запила их чаем. Пока спала, кто-то уже заходил в комнату: на столике стоял завтрак.
Когда нет ничего лучшего, то можно быть гейшей: это совсем неплохо.
Когда часы показали десять, в прихожей послышалось шарканье, беспокойные шаги, будто за дверью толпился толпу, тщетно пытаясь не шуметь, чтобы не разбудить меня.
Подожду.
Девушка из канцелярии уверяла, что работа приличная и мне нечего бояться.
"Все зависит от вас", - сказала она, улыбнувшись.
Я вспомнила эти слова и успокоилась.
Всегда все зависит от нас.
Я пыталась думать о другом, чтобы прогнать страх, - тогда я хорошо же была испугалась.
Некоторые профессии со временем исчезают, другие рождаются, некоторые становятся второстепенными, то снова приобретают вес.
Мне вспомнилось, что раньше в газетах часто появлялись объявления на всю страницу: "Девушки/ Знаете, чем следует заниматься? Становитесь гейшами! Телефонный номер..." Я, однако, считала эти объявления за шутку. Как часто что-то действительно важное воспринимается как шутка.
Ну и что? Бросить работу гейши могу в любой момент.
Но стать гейшей могу лишь теперь.
В отношении межчеловеческих отношений я не имела иллюзий; думаю, в моих подруг-секретарш их тоже не было. Нашей задачей было поддерживать наших шефов, чаще загнанных больных людей, в дееспособном состоянии. Пока заработаешь к той руководящей должности, то, думаю, и свалишься, здоровье потеряешь. Шефы были как маленькие дети - я должна была их утешать, ставить компрессы, массировать (одним из предметов курса секретарш был и массаж). У современного начальства столько всевозможных технических средств, секретаршам остается одно - заботиться о здоровье своих шефов. Я слышала, в древности, в эпоху роботов, секретарши умели печатать, сортировать деловые бумаги, точить карандаши и делать многое другое. А на наших курсах секретарш нам преподавали предметы, которые удивили бы секретарш прошлого. Нас учили готовить кофе тридцатью способами - всеми рецептами галактики, но в основном мы делали звездную кофе, называемую по традиции кофе по-турецки. Нас учили танцевать, чтобы развлекать начальника в минуту досуга, играть на струнных инструментах, декламировать; секретаршей, даже с самой весомой протекции, нельзя было стать без мелодичного голоса. Мы учились вести беседу о важное и пустое, готовить, лечить - изучали, конечно, лишь основы. Мы должны были уметь все, и между теми предметами, которые я вот вспоминаю, не хватало также науки целоваться...
Секретарша, по словам поэта, стала ясной зіронькою цивилизации - не просто службовкою, как прежде, а лицом, ответственным за здоровье и психику начальства.
А ответственность была немалой.
Работать секретаршей было модно и престижно, поэтому меня задело за живое, когда автомат признал меня идеальной матери.
Хочу заметить, в обязанности секретарши не входило ничего аморального. Все зависело от ее вкусу и усмотрению. Даже поцелуи. Когда только шефу действительно приходилось туго, то было последним способом спасти его от депрессии...
Что не говорите, а требования к современному начальства таки выросли.
Это когда шефы были просто истощены работой; сегодня на них страшно взглянуть. Мой последний шеф доплентував утром в канцелярию, сваливался на массажный стол, а после массажа глотал кофе с утренними пілюльками. Часа два еще мог работать в полную силу, а тогда снова валился на стол, глотал обеденные пилюльки и заедал их несколькими кусками постной ветчины, чтобы не жить на самых пілюльках. Поработав еще немного, устраивал собрание или совещание, а вечером валился с ног от усталости.
Судя по рассказам моих подруг по профессии, такое было везде. Я тоже заботилась о своем шефе, как умела, чтобы только была от него отдача.
И те мои действия казались совсем не такими, как амуры секретарей и шефов в прошлых веках. Даже речи не могло быть, чтобы мы поехали, например, на дачу. В моем медальйончику на шее и до сих пор сохраняется бумажку, где мой первый шеф, первая моя любовь записал: 11.30,40-12.31,40 - флирт с секретаршей. Как во всех больших начальников, суперначальників, его рабочий день делился не только на минуты, а на секунды.
Я вспоминала свою жизнь, уставившись в роскошную штору с вигаптуваним соловьем. В піврозтуленому клювике птичка держала веточку жасмина, протягивая ее мне...
Я разомлевшая.
Вдруг открылась дверь. Вошел первый посетитель.
Разумеется, я знала наперед, что женщины до меня не ходить. Но кто будет ходить - этого не знала и не думала.
Я не терпела скуки, превыше всего любила неожиданности, потому и пошла сюда работать.
Собственно, в жизни я ничего не хотела, кроме постоянных неожиданностей.
Я заблаговременно услышала шаги посетителя, услышала, как он приближается, цепляет ногой пуфик возле окна, как пуфик суется...
И все же не отводила взгляда от соловья.
В это мгновение я не скучали - отнюдь не нудилася.
Когда же наконец отвела глаза от птички и взглянула на гостя... я завизжала от ужаса.
Я не ляклива, приходилось многое повидать на веку, но тогда не смогла удержаться, чтобы не закричать. Вереснувши, я испугалась собственного голоса.
И завизжала во второй раз.
Это было последнее, что я могла сделать...
А потом лежала, скорченная и онемела, словно кролик перед удавом...
Человек уже давно избавилась от ужасов, которые мучили ее в прошлом. Уже не надо было бояться голода, хищников, холода, лишений, пожаров, грабежа, нищеты и болезней. Все на свете оповивала мягкая сетка, оберегая нас от неверного шага, от малейшего извращение. Машина выбрала мне найдоцільнішу профессию, нараяла подходящего жениха, каждый день доставляла еду с точно виміреним - в зависимости от состояния организма - содержанием витаминов и питательных веществ. Компьютеризированная система инструкций и распоряжений прокладывала каждому человеку щонайрів нишу жизненную тропу.
И все же человек не избавилась от страха.
Наверное, она нуждается в нем так же, как и любовь. Не хватает настоящего страха - она придумает, пусть и бессмысленный. Нет настоящей любви - человек все равно влюбляется, по-дурацки, в ущерб себе.
В последнее время я почувствовала страх.
Неясен. Боязнь будущего, даром что я его не могла знать.
А сейчас... сейчас в моей комнате - чудище.
Было чего пугаться, он казался призраком из страшной сказки.
Прекрасно помню его облик, лучше, чем своих любовников. Такое чудище не забудешь, хоть бы и хотел. Здоровенная лохматая голова, на ней рыжие и черные пряди волос. Гигантские палахкі глаза, широкий тонкогубый рот, из которого торчали, словно из черепа доисторического зверя в музее, острые зубища.
Мощное, какое-то прудке павуче тело.
Он хрипел... хрипела... хрипел...
Я не знала, какого рода это существо, слышала лишь хрипение, жирное хрипение, иначе не скажешь.
Мне бракло силы даже закрыть глаза.
Подойдя к моей рогожки, он-она-оно замерло.
Захрипел.
И простягле до меня длиннющие когти.
Как два человеческих пальца длиной.
Я была излишне самостоятельным. Когда росла, то еще чувствовала девичью пугливость, хотя уже могла весело болтать с первым встречным и тут же с ним подружиться. И позже, уже девушкой, эта привычка не покидала меня. Да что там говорить, в шестнадцать лет была с меня нешуточная ветреница. Я смеялась с маминых опасений: ничего, мол, со мной не случится, не в темя бита. Кто бы мог подумать, что в момент смертельного ужаса на голову могло прийти именно это, но вспомнилось мне мамино лицо, взгляд, голос. Мамин голос приказывал мне не злигуватися с кем попало...
Я не сводила взгляда с палахких глаз страшилища...
Нет!
Знать его не знаю и забавляться с ним не стану!..
Мама была права.
Чудище сел круг циновки и расплакался, начал рассказывать о своей жизни. Мой страх прошел, я слушала его и жалела - что дальше, то сильнее.
Чудище работал космодромним дивоглядом - роботом, которого приобрел космодром по рекомендациям психологов. Психологи предвидели, что космодромом могут ошиваться дети, а для беды много не надо. Космодромні чучела были новейшим изобретением, они должны были обходить опасные места и своим видом отгонять детей. До этого нововведения испробовали все возможное: от табличек с предосторожностями и штрафов в воспитательных часов в школах. И неисправимые дети упрямо лезли в зоны старта трансгалактичних кораблей. Стоило купить одного бабая, и дети начали обходить космодром десятой дорогой. Цивилизация вернулась к первоосновам - самых действенных, как оказалось. Я грешным делом подумала, что вскоре на космодромах для еще большего эффекта внедрят кибернетическую бабу-ягу, но смолчала, только гладила плачущего чудище по голове.
Чудище потерпел многих мучений. Он рассказал мне, как ему обидно видеть детский страх, как он любит детей, как не хочет их пугать, как мучает его эта проклятая работа.
Я поставила пластинку с нежной легкой мелодией и заплясала.
Он перестал плакать.
А потом я говорила чудищу о нужности его работы, о необходимости самопожертвования ради детей...
Может, не следовало обременять космодромних бабаев такой чувствительностью, человеческой чувствительностью, но я понимала, что без этого, наверное, не обойтись: робот-охранник должен принимать решения за доли секунды...
Следующим посетителем был космический таможенник. Этот робот контролировал багаж туристов и следил, чтобы никто не нарушал галактических правил ввоза-вывоза. Его грызла совесть, что должен отбирать у людей вещи, запрещенные инструкциями, хоть многие таможенных ограничений он считал устаревшими и бессмысленными. Да еще в придачу люди противились, скандалили и не хотели понимать, что он только выполняет свой долг. Некоторые даже не подозревал, что таможенник не человек. Вид у него был безупречен: высокий, стройный, с усиками.
Я утешала таможенника так, как перед тем бабая. Заиграла ему на арфе, играла: пока он перестал плакать, а потом размышляла о его месте в жизни и хвалила за благоразумие.
Уж и не знаю, откуда брались у меня аргументы. Лично мне таможенники в печенках сидели еще с прошлого года, когда отобрали у меня ручного птеродактиля, которого я во время отпуска купила в 131 галактике. Мы так привыкли друг к другу, что таможеннику пришлось вырывать его силой. Птеродактиль скулил и молотил воздух розовыми лапками.
Когда только то вспомню, меня тянет на плач...
Но таможенника я же утешала, играла ему на арфе. В конце концов, мне за это платили.
В этот день меня посетило еще несколько таможенников, кибернетический сторож, электронный пилот, измученный ответственностью за своих пассажиров, стюардесса, которая не могла примириться с тем, что она не человек, что семьи ей никогда не иметь. И еще два штурманы. Работали, бедняги, по двадцать часов в сутки и страдали от того, что лишены настоящей жизни. "А вы как думали, ребята электронные?" - вертелось у меня на языке, но мои уста сочувственно кривились. И наконец прибыл еще один космический чудище, которому порекомендовал меня мой первый клиент.
Не следовало делать их такими чувствительными, ведь они теперь мучаются, как люди.
Я утешала их как умела.
Веселила, играла на арфе, танцевала, а особенно горюющий гладила по руке и видела, какие они становятся счастливы...
Я уже понимала, что такое гейша.
Современная гейша.
Психиатр.
Ласковый психиатр для роботов.
"Ну и доработались, - бормотала я себе под нос, когда, смертельно уставшая, падала в полночь на рогожку. - Мы заработали, до ручки дошли. Уже не только нам нужен психиатр. Он уже нужен и нашим творением".
Если бы я не засыпала сразу, может, и сама плакала бы...
Я хотела почитать про свою профессию, поэтому одолжила килькатомну труд профессора Ориана "Гейши, благодать для андроидов" и лекции по психологии роботов "Труд гейш в автоматизированном обществе". Обе труда сходились в одном: на определенном уровне развития интеллекта работам угрожают стрессы.
Как людям.
Конечно, работам с умом, не тем, что продают кофе или разменивают монеты.
Вместе с интеллектом приходит восприятие мира, а следовательно и его оценка. Собственная оценка порождает противоречия между собственным "я" и остальным миром...
Закомплексованных роботов (как их называли студенты с кафедры рационализации компьютеров) освобождали от работы и заменяли новыми. Я читала о работа Астромагнуса. Он заведовал обсерваторией, и профессор Оріан посвятил ему целый раздел. Тот робот попал на клиническое обследование и этим прославился. Это был первый компьютер, умственное развитие которого перешел грань, до которой раньше не приближался ни один робот. Кроме заведования обсерваторией, он писал трактаты по философии и математики.
Однажды уборщица услышала в обсерватории причитания.
Это не был ни детский, ни женский плач. Ни мужской. И все-таки те странные звуки не были ничем другим, только плачем.
Впоследствии уборщица рассказывала, как ее вогнало в слезы то причитания, неутешительное и мелодичное, словно стоны скрипки.
Уборщица позвала сотрудников.
Компьютер действительно плакал.
А когда его спросили, чего он плачет (ставя такое глупый вопрос, техник аж покраснел), компьютер ответил словам Паскаля: "Меня пугает пустота безграничных пространств надо мной... И самотина..."
Три недели лучшие психиатры галактики обследовали Астромагнуса, и тогда, полвека назад, было начато психиатрию роботов.
Книги о моей специальности не принадлежали к развлекательным и легких, и порой я просто заставляла себя читать. Даже когда была утомлена работой. Кто не был гейшей, не знает, как это трудно. Но и в сухих строках трактатов случалось такое, от чего я терпла.
Больше всего поразил меня запись разговора с роботом-астрономом.
"Никто меня не любит", - жаловался он.
Той ночью, когда я дочитала до этого места, я вдруг почувствовала, что робот имел в виду и меня. И расплакалась.
Я все лучше понимала роботов, потому что пыталась поставить себя на их место.
Самая большая ошибка заключается в том, что человек смотрит вокруг себя лишь собственными глазами. И часто видит мир недокладне, даже порочно. Чтобы хорошо увидеть, надо уметь посмотреть чужими глазами.
На своих ближних, на всех людей, на андроидов.
Достигнув определенного уровня, интеллект должен заручиться любовью. Чтобы выжить.
Достигнув определенного уровня, знание должно заручиться любовью. Без этого ничего не стоит.
Работы достигли этого уровня.
Когда-то это должно было произойти.
Я пыталась понять роботов - и ловила себя на мысли, что никогда и ни для кого так не старалась. Чего я только не добилась бы, если бы в свое время вела себя с людьми так, как теперь с работами. Иногда меня брала такая злость, что я обзывала их железками, но сочувствия вдруг преобладало и я снова пыталась быть якнайласкавішою с теми прибитыми бедой, закомплексованными работами.
Чего я только не добилась бы, если бы чаще задумывалась. Конечно, не лежала бы на сей рогожині.
Я терпеливо выслушивала бесконечные монологи, холодные и жалобные потоки слов, прозрачных и вежливых... водопады, словоспади тоски и безнадежности.
И компьютер может почувствовать себя ненужным.
"Целый день одни и те же движения, такие, - показывал робот, - с утра до ночи подаю перронные билеты, весь день... только порой кому-то покажу, где его ракета. Хлам из меня, болван".
Я пыталась его утешить и найти в его судьбе такое, что добавляет смысла - в каждой судьбы всегда найдется что-то такое.
Надо лишь, чтобы тот, кто сетует на судьбу, закасав рукава - и нашел это "что-то"...
И мы его нашли. Когда этот робот, коротая заблудшего ребенка, ей рассказывал такие интересные сказки, что ребенок перестал плакать. А тогда поступили родители ребенка...
- Вы считаете, когда благодаря нам кто-то перестает плакать, мы живем не зря? - спросил робот с надеждой в голосе.
- Безусловно, - ответила я и позавидовала ему одновременно. Не могла вспомнить, чтобы кто-то через меня перестал плакать. Скорее наоборот - из-за меня плакали.
Я утешала лишь электронные машины.
Я играла смешную роль, и это мне, как женщине, донимавшее. Для женщины куда лучше иметь какой угодно вид, чтобы не быть смешным. По крайней мере для меня.
Сначала работа мне нравилась.
Возможно, это действительно была единственная профессия, мое призвание, для которого я родилась.
Я стала известной, высокое начальство предоставило мне звание передовой гейши. Но я попросила снять с меня то почетное звание, зато как-то переименовать профессию. Узнав, что я гейша, некоторые мои знакомые смотрели на меня с довольно жирной улыбочкой.
Но из центра ответили: ничего, мол, не поделаешь, традиционное название уже приросла к этой профессии. Когда гейши добавляли вкуса жизни и гармонии людям а я теперь-работам. Ты, мол, и не представляешь, сколько стоила бы замена каждого такого морально уничтоженного работа новым. Ощадиш, мол, обществу большие средства.
Да, я неплохо зарабатывала, и зарплата соответствовала нужности моего труда.
Но время от времени меня занимал грусть.
"Чтобы я, психиатр роботов,- насмехалась я сама над собой,- и пошла к психиатру? Разве не смогу сама себе дать совет?"
В выходные я чувствовала себя бесконечно одинокой, такой, как тот робот-астроном, что расплакался ночью...
"Жестокие мы, люди, - думала я, - нам не хватает умения жить так, чтобы все были счастливы. Разве это не бессмыслица? Даже машины делаем несчастными".
Тот бедолага, космодромний чудище, мой ежедневный посетитель, мне понравился. Я уже не пугалась его, он уже не казался мне страшным. Когда мужчины, которых я сначала считала красавцами, со временем переставали мне казаться такими. Бывало и наоборот. Красота не всегда действовала одинаково - в кои-то веки я переставала воспринимать друзей как красавцев и уродов. Они становились привычными. Привычные лица, глаза, губы...
Наступало время других качеств. "И как можно было вот такого считать хорошим?" - иногда удивлялась я. Минуты близости снимали с лиц маску красоты или уродства и предоставляли им новой красоты или новой уродства.
Я привыкла к моему чудище, он стал моим добрым беспокойным другом. В свободное время я ходила с ним на прогулки или в космодромної кафе. Некоторые, увидев его впервые, насмешливо скалил зубы, а я этих людей искренне жалела. "А может, это тебе, дружище, - мысленно обращалась я к мужу, улыбался своей молодой пассии, - стоит рвануть куда глаза от девушки с горячим очарованным взглядом?.. А вам, уважаемая, что именно спрашиваете официанта, почему это моего спутника пускают в кафе, следовало бы разглядеть истинный облик вашего кавалера, напахченого, с напомаженным волосам, и на пушечный выстрел не подпускать его к себе..."
Я привыкла к чудищу, называла его Юджіном, а он был удячний мне за это вымышленное имя. Даже обращения может быть свидетельством любви. И все равно меня не покидало ощущение, словно я не живу. Раньше я была далеко не такой полезной для других и имела больше оснований считать себя несчастной. Но я жила, жила полной жизнью. А теперь моя жизнь смахивало на прозябание.
Моя слава разошлась повсеместно, из центра сообщили, что я прославилась на всю галактику. Мой рабочее время был переущільнений, самые разнообразные работы приходили ко мне. Тех, кто не мог ходить, приносили - плоские, грубые, высокие или узкие коробки, а я выслушивал их горести и исповеди...
Так, я стала исповедником.
Мою комнатку так и назвали - исповедальня.
По моему японском меблированную комнатку, где столько роботов нашло психическое равновесие и утешение... Психическую? Авторы учебников о интеллект электронных машин это слово употребляли, но брали его в кавычки. Кто тянулся в оригиналы, добавлял к слову цифровой индекс: единица обозначала движущиеся компьютеры, двойка - напіврухомі, а тройка - те, которых приносили другие.
Меня удивляло, что гейшами работают одни женщины. Разве только женщины могут давать утешение и милость, так нужную измученным и расстроенным?
Порой я очень гордилась своим призванием.
Иногда, когда робот выходил из моей комнаты и в его стеклянных глазах уже не туманіла мысль о самоубийстве, я была еще переконаніша в своей полезности. То были самые прекрасные мгновения в моей жизни. Как хорошо тем утешенным моей игрой на арфе, моими танцами, лаской, беседой, что розвіювала стрессы! И как охотно поменялась бы я месту с теми, кто выходил от меня, раскачав штору из бамбуковых палочек...
Я была врачом, врачом машин, удивительно способным врачом.
Но я была - и чувствовала все острее - безнадежно больным врачом.
Я умела лечить всех, кроме себя самой.
Я стала такой плаксивой, что таки посетила психиатра. Психиатра-работа.
Только рассказала ему свою историю, он обрадовался, заблимавши лампочками, как вот, обрадовавшись, мигают все работы-психиатры.
Потемневшим дисплеем психиатр удивлявся мне в глаза.
И рассказывал, рассказывал, рассказывал... Он оказался еще нещаснішим от меня. В конце концов, я танцевала, пела, гладила рукой холодный дисплей...
Нет, так не пойдет.
Не хочу утешать, хочу, чтобы утешали меня.
Я шла домой и плакала.
- Такая красивая девушка и вдруг ревет, - обізвалося у меня за спиной. Я оглянулась.
Там стоял механик с блестящей маслянкою в руках. Он пригласил меня на ужин. За два месяца мы поженились.
На нашу свадьбу пришло около ста гостей, в основном мои пациенты. Гостям-людям это было не очень нравится, зато мне нравилось.
Космодромний чудище был за старшего свата, несколько пациентов организовали стол. Чудище из соседнего космодрома привез гору цветов...
- Почему они тебя так любят? - спрашивал мой жених, улыбаясь над караваем.
- Знают, и я их люблю, - ответила я, - и тем счастливы. Все живое, все, что может чувствовать боль и радость, требует другого существа, которая его любила бы, назвала бы его нужным...
- Я люблю тебя, ты мне нужна, моя гаєчко, - сказал мой жених. А я подумала: пока будут продолжаться его чувства?.. С компьютерами проще. У компьютеров есть гейши.
И все-таки я рада быть человеком. У человека больше возможностей, чем у робота.
По крайней мере - на одну.
Самое главное: избрать того, кого любишь.
И путь к нему.