Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > М (фамилия) > Владимир Маяковский > Облако в штанах - электронная версия книги

Облако в штанах - Маяковский Владимир

Владимир Маяковский
Облако в штанах

Переводчик: Николай Бажан
Источник: Из книги: Николай Бажан. Сочинения в четырех томах. Том III. Переводы. К.:Днепр, 1975




Пролог


Вашу мысль,
что на мозге замечталась вдруг,
как вигодований лакей на диванчике бридкій,
раздражать сердце окровавленным лоскутом,
вдоволь виглумлю, нахальный и едкий.

У меня в душе ни одного седого волоса,
нет нежности старческих лет в ней!
Мир огро?мивши мощью голоса,
иду - красивый,
двадцятидвохлитний.

Нежные!
Вы любовь на скрипки вкладываете.
Грубияны кладут его на литавры и трубы.
А себя, вот как я, вывернуть не одолеете,
чтобы весь был - одни лишь губы!

Идите-ка учиться -
В батисты гостиных спрятана,
почтенная чиновнице ангельской лиги!
И которая губы перелистывает грамотно,
словно кухарка страницы поваренной книги.

Хотите -
состояния от мяса бешеный,
- и, как небо, меняясь в тонах,-
хотите -
состояния нежный точно,
не мужчина, а - облако в штанах!

Не верю, что Ниццы существуют прекрасные!
Славить снова захотел я
мужчин, залежалых, как больница,
и женщин, избитых, как пословица.



1


Вы думаете, это бред малярии?
Было это,
Было в Одессе.

"Приду в четыре",- сказала Мария.

Восемь.
Девять.
Десять.

Вот и вечер
в ночную муть
ушел от окон,-
згрудневілий,
насупленный.
Все канделябры хохочут и ржут
в спину щуплую.

Сейчас не впізнать меня, верзилы:
жилистое громадина
стонет,
корчится.
Что может хотеть отакенна глыба?
А глыбе многое хочется!

Ведь здоровайлові безразлично
и то, что из бронзы он,
и то, что сердце - залізко отточено.
Ночью хочется свой перезвон
спрятать в мягкое,
в женское.

И вот,
огромный,
горблюсь в окне,
лбом к оконному стеклу растопленной ючусь.
Будет любовь или нет?
Какая -
большая или малюсенькая?

Откуда большая у такого тела?
Пожалуй, маленькое,
сумирне любеня,
Оно шарахается от автомобиля.
Любит, когда коночки звенят.

Еще и еще,
припав к дождю,
лицом к лицу оба,
жду и дрожу,
обризканий громом городского прибоя.

Север, взяв чем на скин,
догнала,
зарезала,-
вот вам его!
Упало двенадцать часов,
как с плахи голова убитого.

На стеклах серые дождевики
зіскавчались,
ползают рядом,
словно диковинные звери воют
Собора Парижской богоматери.

Проклятая!
Что же, маловато еще горе?
Скоро криком прервется рот.
Слышу:
исподтишка,
словно с кровати больной,
спрыгнул нерв.
И вот,-

сначала поплелся
чуть-чуть,
впоследствии забегал
обеспокоенно
и четко.
Один, потом вдвоем и втроем
выбивают отчаянную чечетку.

Свалилось на нижнем этаже что-то.

Нервы
большие,
маленькие,
всевозможные! -
прыгают бешеные,
и вот
уже в нервов ноги закоченели!

А ночь по комнате тванюку простеле,-
из тины не витягтись обважнілому глазу.

Дверь зраз закричали,
как будто в отеле
щелепів слышать стук.

Вошла ты,
резкая, как "нате!",
измучив перчаток замшу;
промолвила:
"Знаете -
я выхожу замуж".

Что ж, выходите.
Ладно.
Покріплюсь.
Видите - спокойный какой!
Словно пульс
покойников.

Помните?
"Деньги,
любовь,
Джек Лондон", -
так вы говорили часто,
я же только и видел:
вы - Джіоконда1,
которую надо украсть!

И украли.

Опять иду стрівати закохання вихре,
бровей озаряя дуги.
Что же!
И в доме, что весь выгорел,
время живут бездомные бродяги!

Раздражаете?
"Меньше, чем у нищего есть серебра,
у вас ізумрудів безумства спрятано".
Помните же!
Помпея погибшая,
когда Везувий было раздраженно!

Эй!
Господа,
которым нравится
кощунства,
преступления,
бойни,-
видели
самое страшное подобие -
лицо мое,
когда
я
абсолютно спокоен?

И чувствую -
"я"
малым бы для меня было.
Кто-то из меня лезет до умопомрачения.

Алло!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Сын ваш полон прекрасного боли!
Мама!
У него сердце пылает.

Сообщите же сестер, Люда и Оля,-
он уже дошел до края.
Каждое слово,
и шутка, и мечта,
что он изрыгает ртом сквозь судорогу,
выбрасывается, как голая проститутка
с горящого публичного дома.

Люди нюхают -
жаркое неужели какая?
Назганяли народа,
Блестящие!
С касками!
Вон сапожищи!.
Гукніть пожарным:
на сердце горяще лезут с ласками.

Я сам.
Глаза насльозені бочками вытащу.
Чтобы вот о ребра оперся.
Виплигну! Виплигну! Виплигну! Виплигну!
Рухнули.
Не виплигнеш из сердца!

На лице испепеленной
с губ - из костров
вироста поцилуйко - обуглившееся и небольшое.
Мама!
Не могу петь.
Огнем пойнялася сердца часовня.

Обгоревшие фигуры чисел и слов
из черепа,
как дети с горящого чердака.
Так ужас,
чтобы ухватиться за небо,
свел
"Лузитании"2 руки зловещие.

Напуганным людям
в форточки лети,
стоока заграво, рвися с пристани!
Крик мой последний,-
хоть ты
о том, что горю, в век вистогни!



2


Славьте меня!
Я не пара большом и богатом.
Над всем, что сделано,
ставлю "nihil".

Никогда
ничего не буду читать.
Книги?
Что книги?

Когда-то я думал -
книги делаются так:
пришел поэт,
губы растянул в гримаску
и сразу запел вдохновенный простец,-
пожалуйста!

А на самом деле оно -
пока взяться имеют к песне,
долго ходят, чтобы мысль, мол, не схибла,
и в иле сердца возится и киснет
представь йолопувата вібла.

Пока поэт себе рифмами триндика,
викип'ячує варево из яложених лоскутов,
улица корчится без'язика -
ей нечем кричать и разговаривать.

Городов вавилонские башни,
запишавшись, сводим снова,
а бог
города на поля и границы
валит,
смешивая слово.

Улица мукой молча запихалася.
Крик торчком уперся в пролиг.
Оттопыривалась, застряв в горле с шумом,
туловища такси и извозчиков хилых.

Грудь спішоходили.
Гирш за туберкулезом.
Город дорогу тьмой замкнуло.

И когда -
наконец! -
в майданов пролеты
давку паперти из горла спихнула,

думалось:
в хорах архангелового хорала
бог идет и обрекает до смерти!

А улица присела и загорлала:
"Пойдем жрать!"

Гримірують городу Круппы и Круппики
брови, расставленные стоймя,
а в устах
умерших слов разлагающиеся трупики,
только два живут и полнеют:
"сволочи"
и еще какое-то,
кажется - "борщ".

Поэты, размягчившись в давке,
бросились ед улице с растрепанным чубом:
"Как двумя такими виспівать
и панну,
и любовь,
и цветок под дубом?"

А за поэтами -
целые ливни:
студенты,
проститутки,
подрядчики.
Господа!
Спиніться!
Не нищие вы,
вы не смеете попрошайничать!

Нам, здоровезним,
с сильной хваткой,
их давить надо, не слушать втихаря,-
их,
что присосались бесплатным приложением
к каждому двуспальной кровати!

Или их нам покорнейше просить:
"Дай силу мне!"
Умолять о гимны,
об оратории!
Мы сами творцы в полум'янім гимне -
в шуме фабрики и лаборатории.

Чего буду искать в Фаусте,
что в феерической ракетке
летают с Мефистофелем небесным паркетом!
Я знаю -
гвоздь в моей підметці
ужаснее фантазию Гете!

Я,
найзлатоустіший,
что из одного слова
голод скрываю неситому,
говорю вам:
наименьшая крихтинка живого
коштовніша за то, что делал и буду делать!

Слушайте!
Вещает,
стеная и крича,
сегодняшнего дня зойкогубий Заратустра!

Мы
с лицом-простыней, заспанным ночью,
с губами, обвисшими, словно люстра,
мы,
каторжники города-лепрозорія,
где золото и грязь роз'ятрили проказой,-
мы - как блакиття Венецій прозрачное,
вмите морями и солнцами сразу!

Плювать, что в Гомера
и Овидия другие
люди за нас,
и что мы - не те.

Я знаю -
солнце померкло бы, увидевши
наших душ золотые залежи!

Жилы и мышцы - певніш за молебны.
Нам не подобает умолять время!
Мы -
каждый -
стискаєм в руке велебно
миров рушальний пас!

Это повело на Голгофе эстрады
Петроград, Одессы, Киева, Москвы,
и каждый кричал
вплоть до надрыва:
"Распните его!
Вы!"

Но мне -
люди
и те, что нанесли муки,-
вы мне всего дороже и ближе.

Видели,
как собака лижет руку,
руку, что его лупит?!
Я,
заглумлений от сегодняшних людей,
словно длинный,
скабрезний анекдот,
вижу того, кто горами времени грядет
и кого не видит никто,

Где глаз у человека врывается куцее,
как голодных орд поток,
в терновом венце революций
грядет шестнадцатый год.

А я вам - его предтеча,
я - везде, где боли вти;
на каждой капле слезной течи
себя распял на кресте.

Уже нечего прощать толпу образ.
Я выжег души, где нежность растили.
Это труднее, чем преодолеть враз
тысячу тысяч Бастілій!

И когда,
приход его
разглашая криком,
выйдете к освободителя,
я вам
душу вытяну,
розчавлю,
чтобы большая! -
и окровавленную, как знамени, дам.



3


Ах, зачем это,
откуда это
на свадебные праздники
заміривсь грязный кулай!
Мнение надбігла
о сумасшедшие,
и лоб заслонил одчай.

I -
как во время гибели дредноута
из последних сил
носятся в раскрытый люк -
сквозь свое
глаз, разорвано пополам,
обезумев, лиз Бурлюк3.

Чуть не затопив кровью веки,
вылез,
пошел
вмиг,
и с нежностью, странной для гладкого мужа,
взял и сказал:
"Ладно!"

Хорошо, когда в желтую кофту
душа от осмотров закутано!
Ладно,
когда брошенный в зубы эшафоту,
крикнуть:
"Пейте какао Ван Гуттена!"4

Мгновения этой
бенгальского,
причудливой,
я ни на что не поменял бы,
я ни на...

А с сигарного дыма
рюмкой ликерной
вистромлялось пропите лицо Северянина.

Как вы смеете называться поэтом
и, серенький, чирикать, как перепел!
Сегодня
надо
кастетом
краятись миру в черепе!

Вы,
что только и имеете мечтаний -
услышать,
"какие у него шутки",
смотрите, как развлекаюсь
я -
городской
сутенер и махляр на карты!

От вас,
что в влюбленности мокли,
что каждый из вас
слезу в век льет,
вон пойду я,
солнце моноклем
воткнув в розчепірене глаз свое.

Невероятно вдягнувшися весь,
я землей пойду,
восторженно встречен толпой,
и, словно пес,
Наполеон потянется на поводке передо мной.

Ляжет женщиной земля от прикосновения -
будет похотливая човганина мясца эта;
вещи оживут -
их ротики
засюсюкають:
"цаца, цаца, цаца!"

Вдруг
и облака,
и такое хмаряче
порозгойдувалось на небе крайне,
языков толпы белых рабочих сгоряча
двинулись, небу объявив забастовку.

Гром из-за туч, скаженіючи, вылез
и ноздри здоровые задиристо висякав.
Гримасой хмурого Бисмарка покрылось
небесное лицо на мгновение одну высоко.

И кто-то,
уцепившись за облачную толка,
руки протянул к кафе -
и женщина якобы
и нежный будто,
и будто пушечный лафет.

Вы думаете -
это солнце утром
ласкает щечки кафе?
Это снова расстреливать повстанцев
грядет генерал Галифе!

Выньте, праздношатающиеся, руки из брюк,
хватайте камни, ножи или бомбы,
когда же у кого нет рук -
пришел чтобы и бился лбом бы!

Идите, голодненькі,
спітніленькі
потворки,
закисшие в баюрках блохатих!
Идите!
Понедельники и вторники
перефарбуємо кровью на праздники!

Пусть земля вспомнит наконец,
кого хотела опозорить!
Земля,
что розгладшала, словно любовница,
которую Ротшильд покинул любить!

Чтобы флаг в огне стрельбы ставился,
как на каждом порядочном святые,
поднимите вверх, столбы фонарей,
туши барышников розтяті!

Вилаювавсь,
вимолювавсь,
оттачивал лезвия,
перся за кем-то,
стороны рассекал.

На небе, красный, словно марсельеза,
стенаючись, запад умирал.

Уже безумие.

Ничего не будет.

Ночь придет
и съест
кусок.
Видите -
небо вот опять іудить
горстью оббризканих предательством звезд?

Пришла.
Пирует Мамаем,
задом по городу ползет.
Эту ночь глазами не проламаєм,
черную, словно Азеф!

Щулюсь, зажбурнувшись в корчму гадкую
вино на скатерть и на душу лью ненастную,
и вижу:
глаза круглые в углу,
глазами въевшейся жвачки в сердце матерь божья.

Чего дарить из шаблона нарисованного
то сяєво пьяницам на забаву!
Видишь - опять
голгофника запльованого
уважают менее за Варавву?

Может, это нарочно я
в человеческом кишлі
лица своего не схоронил.
я,
возможно,
красивейший
из всех твоих сыновей.

Дай им,
погрязшим в плесень радости,
смерти время непреклонен,
чтобы стали дети, должны подрасти,
мальчики - родители,
девушки - беременные.
И новым рожденным дай обрасти
проседью волхвов находчивых,
и придут они -
и будут крестит детей
именами моих стихов.

Я воспеваю машину и Англию,
может, просто,
в самом обычном евангелия
тринадцатый апостол.

И когда мой голос
грубо бухает
раз в раз,
целые сутки,
может быть, Иисус Христос нюхает
души моей цветок голубю.



4


Мария! Мария! Мария!

Пусти, Мария!
Я не могу на улицах!
Не хочешь?
Ждешь,
пока щеки провалятся ямкой,
испытуемый всеми,
всеми взятый,
я приду
и беззубо проплямкаю,
что сегодня я
"честный и упорный".

Мария,
видишь -
плечи мои уже ежатся.

На улицах
люди сало простромлять в четырехэтажном свободы,
вистромлять глазенки,
избитые в сорокалетний блудные,-
перехихикуватись,
что корочку вчерашней ласки
- довольно! -
впхали в зубы мне.

Обплакав дождь тротуары,
гонит по лужам журкіт
и над трупом улиць вив'язує петли линв,
а на поседевших ресницах -
так! -
на ресницах морозной сосульки
слезы из глаз -
так! -
из наклонных глаз перехняблених желобов.

Всех прохожих морда дождя обсмоктала,
а в экипажах вилискував по сытым атлетом атлет:
лопались люди,
проївшись насквозь,
и шло сквозь щели сало,
мутной рекой из экипажей всплывала
вместе с высосанной булкой
жваканина старых котлет.

Мария!

Как в зажиріле ухо впихнуть им ласковое слово?
Птица
имеет чудесные песни,
поет,
голодная и звонка,
а я же человек, Мария,
обычная,
вихрякнута сухотною ночью в руку закаляну Прєсні.

Мария, хочешь такого?
Пусти, Мария!
Корягами пальцев затисну я горло железное звонка!

Мария!

Бесятся улице сведенные судорогой.
На шее пошмугляній пальцев дряпки.

Открой!

Больно!

Видишь - воткнутые
в глаза из дамских шляпок шпильки!

Пустила,
Детка!
Не бойся,
что у меня на балде волов'ячім
пітпочереві женщины мокрым горбом сидят,-
это сквозь жизнь я тащу
миллионы чистых любовей, славословя,
и миллион миллионов маленьких грязных любенят.

Не бойся,
что опять
отчаявшийся в счастье, я
припаду к тысячам хорошеньких лиц,-
"влюбленные в Маяковского!" -
и это же династия
в сердце сумасшедшего запанувалих цариц.

Мария, ближе!

Или в роздягнутім безстидстві,
или в дрожании невгавнім,
но дай мне губы твои нерозквітлі:
никогда я с сердцем не жил еще в мае,-
а в прошлом жизни
есть сотни лишь квітнів.

Мария!
Поэт сонеты поет до Тианы,
а я -
весь из мяса,
человек весь -
тела твоего просто умоляю,
как умоляют христиане
"хлеба повседневного
дай нам днесь".

Мария - дай!

Мария!
Я боюсь забыть твое имя,
как боится забыть поэт
какое-то
в муках ночей рожденное слово,
ровно величием богу.
Тело твое
берегтиму и буду любить я,
как солдат,
обрубленный войною,
ничтожный,
ничей,
бережет свою единственную ногу.

Мария -
не хочешь?
Не хочешь!

Ха!

Значит - опять
темно и мрачно
сердце возьму,
чтобы слезами обляпать,
чтобы нести,
словно пес,
что несет в конуру
розчавлену поездом лапу.

Кровь из сердца дороге утешением,
цветами липнет на прахе кителя.
Тысячу раз обтанцює Иродиадой
солнце землю -
голову Крестителя.

И когда мою количество лет
устоит до конца -
миллионом кровинок простелеться следует
к дому моего вітця.

Вылезу
грязный (по канавам ночевал),
на человека не похож,
склоняюсь
и скажу ему тихие слова:

- Послушайте, господин боже!

Разве вам не надоело
глаза упитанные
ежедневно вимочувать в хмаринних драглях?
Давай - знаете -
устроим рэли
на дереве изучения добра и зла!
Вездесущий, блюд посетишь каждую копу,
а вина выставим такие замечательные,
что захочется ударить ки-ка-пу
мрачном апостолу Петру.
А в раю опять оселимо Євеняток:
прикажи -
сегодня, этой ночью же
из всех бульваров лучших девочек
я притащу тебе.
Хочешь?

Не хочешь?
Колеблешь головой, лохматый?
Брови нахмурюєш вновь?
Ты думаешь,
этот,
за тобой, крылатый,
знает, что такое любовь?

Я тоже ангел; я был им не раз -
выглядывал в глаз белым барашком,
и слепленных из севрского муки ваз
более не хочу дарить кобылам.

Всемогущий, ты придумал пару рук,
сделал,
что у каждого есть голова,-
почему же ты не выдумал,
чтобы было без мучений
це ло вать, це ло вать, це ло вать?!

Я думал - ты божище всемогущей славы,
а ты - боженятко маленькое из рая.
Видишь, я наклоняюсь,
из-за голенища
захалявный ножика добываю.
Мошенники крылатые,
прислоняйтесь в толпу грустную!
Трепещите с испуганной тряске!
Я тебя, пропахченого ладаном, розітну
отсюда до Аляски!

Пустите!
Меня не остановите.
Или вру,
имею право,
но не могу быть более спокойный.

Смотрите -
звезды вновь яростно и кроваво
мучают небо в бойне!

Эй, вы!
Небо!
Сбросьте шляпу!
Я иду!

Глухо.
Вселенная спит,
положив на лапу
с клещами зрение огромное ухо.

1915




1 Джіоконда - знаменитая картина Леонардо да Винчи.
в 1913 году ее были украли из Лувра, потом нашли.
2 "Лузитания" - английский пароход, потопленный
немецкой подводной лодкой в 1915 году.
3 Бурлюк Давид - художник, приятель Маяковского.
4 Эту фразу согласился воскликнуть на эшафоте
осужденный на смертную казнь, как рекламу фирмы Ван Гуттен.