Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > М (фамилия) > Модиано Патрик > Воскресенья в августе - электронная версия книги

Воскресенье в августе - Модиано Патрик

(вы находитесь на 1 странице)
1 2 3 4


Патрик Модиано
Воскресенье в августе

Авторы перевода: Ярослав Коваль и Вадим Карпенко

РОМАН



Патрик Модиано (род. 1945 г.) - один из самых популярных современных французских прозаиков, лауреат Большой премии французской академии и Гонкуровской премии, автор романов "Площадь Звезды" (1968), "Ночной дозор" (1969), "Бульварное кольцо" (1972), "Печальная вилла" (1975), "Семейная летопись" (1977), "Улица Темных Лавок" (1978, рус. перевод 1987), "Молодость" (1981), "Воскресенье в августе" (1986). По мнению критики, творчества Модиано присуща постоянная своеобразная и ненавязчивая мелодия, что побуждает задуматься над важными жизненными проблемами. Это в полной мере касается и психологического романа "Воскресенье в августе", Который мы предлагаем вниманию читателей.
______________________________________________________________________________


Наконец наши взгляды встретились. Это было в Ницце, в начале бульвара Гамбетта. Он стоял на помосте перед выставленными на продажу кожаными пальто и куртками, а я был в первом ряду прохожих, перед которыми он расхваливал свой товар.

Увидев меня, он загнулся и утратил свое красноречие уличного торговца. Он заговорил сдержанно, будто хотел подчеркнуть разницу между собой и своими слушателями и намекнуть мне, что такая работа, здесь, прямо на улице, не соответствует его положению.

За семь лет он изменился не очень, только лицо его показалось мне краснее. Вечерело, и порыв ветра занес на бульвар Гамбетта первые капли дождя. Белокурая кудрявая женщина как раз примеряла кожаное пальто. Он окинул ее одобрительным взглядом, наклонился к ней с помоста и проговорил:

- Прекрасно! Вам очень идет, госпожа...

В голосе его были те же металлические нотки, что и прежде, но металл тот уже как будто поіржавів. Тем временем прохожие прятались от дождя, а белокурая женщина стыдливо сбросила пальто и отложила его. [2]

- Это настоящая находка, госпожа! Цена, как в Америке... Вам...

Но она, даже не дослушав его, быстро обернулась и пошла вместе с людьми прочь, будто застеснялась непристойных предложений какого-прицепы.

Он сошел с помоста и сделал шаг ко мне.

- Какая неожиданность! Я сразу вас заметил.

Он казался смущенным, вплоть напуганным. А я, наоборот, чувствовал себя спокойно, непринужденно.

- Странная встреча, правда? - сказал я.

- Да.

Он улыбался. Самоуверенность возвращалась к нему. Неподалеку от нас, возле тротуара, остановился автофургон, и из него вылез водитель в кожаной куртке.

- Можешь грузить товар. - Затем он посмотрел мне прямо в глаза. - Давайте зайдем куда-нибудь, посидим.

- Если хотите.

- Я зайду с господином к "Форуму". Заедь за мной через полчасика.

Водитель начал переносить пальто и куртки до фургона. От универмага, рядом, на углу улицы Бюффа, мимо нас плыл поток людей. Колокольчик звонко извещал о том, что универмаг закрывают.

- Ну вот... Дождь почти перестал.

На плече у него висела плоская кожаная сумка.

Мы пересекли бульвар и пошли по Английской набережной. Кафе было совсем рядом, возле кинотеатра "форум". Он выбрал столик у широкого окна и тяжело сел.

- Что у вас нового? - спросил по волне. - Вы живете на Лазурном берегу?

Мне хотелось сказать ему что-то успокоительное.

- Знаете... как-То я видел вас на набережной...

- Надо было позвать.

...И массивная фигура на набережной, кожаная сумка через плечо, узкая куртка в обтяжку, как у мужчин под пятьдесят, что хотят казаться моложе...

- В последнее время я работаю здесь, на побережье. Стараюсь распродать партию кожаной одежды.

- И как идут дела?

- Так себе. А вы?

- Я также работаю на побережье,- ответил я. - Ничего особенного.

На улице, на набережной, медленно засвічувалися большие фонари. Сначала их сиреневое свет дрожал, словно пламя свечи, которое может погаснуть от малейшего дуновения ветра. Но нет. Понемногу вялый свет становился ослепительно-белым.

- Выходит, мы с вами работаем в одних краях? - проговорил он. - Я живу в Антибе. Но много езжу...

Его кожаная сумка открывалась, как ученический ранец. Он достал из него коробку сигарет.

- То вы живете уже не на Напрасны? - спросил я.

- Нет, все. С Тщетной покончено.

Мы неловко помолчали.

- А вы? - спросил он впоследствии. - Вы там не бывали?

- Нет. Никогда.

На саму память о берега Марны я вздрогнул. Потом перевел взгляд на набережную, на оранжевое небо, становилось все темнее, на море. Так, в Ницце было лучше... И мне захотелось с облегчением вздохнуть.

- Ни за что в мире не вернулся бы туда,- сказал я.

- Я тоже.

Тем временем официант ставил на стол сок, ликер, стаканы. Оба мы невідривне наблюдали за его движениями, так как хотели как можно оттянуть свой разговор. Наконец мой собеседник нарушил молчание.

- Я хотел бы с вами кое-что выяснить... - Он поднял на меня погасший взгляд. - Так вот... Мы не были с Сильвией женаты, хотя и делали вид... Этого не хотела моя мать.

На мгновение я снова увидел фигуру госпожи Вількур, что сидит на деревянном понтоне на берегу Марны.

- Вы помните мою мать? Нрав она имела тяжелую... Все дело было в деньгах. Мать оставила бы меня без куска хлеба, если бы я женился с Сильвией...

- Странно. Очень странно.

- Ничего не поделаешь.

Это был словно сон. Почему Сильвия не сказала мне правды? Помню даже, она носила обручальное кольцо.

- Сильвия только делала вид, что мы женаты. Для нее это был вопрос самолюбия. А я... Я повел себя, как трус. Надо было жениться...

Я должен был взглянуть правде в глаза: этот человек был совсем не такой, как тогда, семь лет назад. В нем уже не осталось ничего от той самоуверенности и грубости, что делала его гадким. Теперь это было, наоборот, воплощение покорности и кротости. Даже руки его стали другими. И цепочки на запястье он уже не носил.

- Если бы мы поженились, все было бы иначе.

- Вы так думаете?

Он говорил будто не о Сильвию, а про кого-то другого, и теперь, через семь лет, все это имело для него совсем не тот смысл, что для меня.

- Она не смогла простить мне такой трусости. Сильвия любила меня... Я был единственный, кого она действительно любила...

Его грустная улыбка поразила меня так же, как и сумка, которую он носил через плечо. Нет, я разговаривал это не с тем, кого встречал, кого знал на берегах Марны. Может, он забыл кое-что из прошлого или, в конце концов, убедил себя, что некоторые события 3 невеселыми последствиями просто никогда не происходили? Мне очень захотелось тряхнуть его.

- А ваши планы открыть ресторан и бассейн возле Шенв'єра, на острове? - Я повысил голос и наклонился к нему поближе.

Но мой вопрос его нисколько не озадачило, он и дальше только грустно улыбался.

- Не понимаю, о чем вы?.. Вы же знаете, я в основном хлопотал материними конюшнями. У нее было два рысаки, что принимали участие в бегах на ипподроме, в Венсене...

Он говорил так искренне, что я не смел ему возразить.

- Вы же видели того типа, что грузил в фургон пальто и куртки? Так вот, он играет на скачках. Я думаю, люди никогда не поймут лошадей...

Может, он дурачит меня? Вряд ли. У него отродясь не было чувства юмора. А неоновый свет еще сильнее подчеркивало выражение усталости и печали на его лице.

- Лошадь всегда будет оставаться для человека загадкой... Сколько я его не відраджую, а он все равно играет, хоть никогда и не выиграет... А вы? Вы фотограф, как и тогда? - Когда он произнес последние слова, в его голосе послышались металлические нотки,-как и тогда, семь лет назад...-Я не очень хорошо понял, что за фотоальбом вы хотели выдать.

- Я хотел сфотографировать все известные пляжи в окрестностях Парижа,- сказал я.

- Речные пляжи? И именно для того и поселились в Варенье?

- Именно для того.

- Но ведь там нет пляжа! [4]

- Вы так думаете? Да нет, там есть пляж.

- Однако у вас, кажется, совсем не было времени фотографировать?

- Был, был... Я даже мог бы показать вам несколько снимков, если бы вы захотели...

Наш разговор теряла смысл. Странно было, что мы высказывались именно так - не откровенно, намеками.

- Так или иначе, а я, должен сказать, узнал там много поучительного. Это был для меня хороший урок.

Мое замечание не вызвало у него никакой реакции. Хоть я выразил его довольно агрессивным тоном. Я правил своей:

- У вас тоже, кажется, воспоминания об этом остались неприятные?

Но я сразу и пожалел за свою вихватку. Мои слова будто отскочили от него, и он и дальше смотрел на меня с грустной улыбкой.

- У меня не осталось никаких воспоминаний,- ответил наконец он. И посмотрел на часы. - За мной скоро заедут. Жаль. Я хотел посидеть с вами еще... Но, надеюсь, мы еще встретимся...

- Вы действительно хотите меня видеть?

Мне стало жутко. Я бы не так растерялся, когда бы он остался таким, каким был семь лет назад.

- Да. Я хотел бы время от времени с вами встречаться и вспоминать о Сильвию...

- Думаете, это нужно?

Как бы мы разговаривали о Сильвию? Не знаю, теперь, через семь лет, он не путает ее с какойнибудь другой... Конечно, он, пожалуй, кое-вспоминает (скажем, то, что я был фотограф), как вот некоторые старые люди, почти потеряв память, вспоминают отдельные отрывки из прошлого: свой день рождения и праздничный стол, слова колыбельной, которую им пели в детстве.

- Вы не хотите разговаривать о Сильвию? Запомните себе, что...

Он стукнул кулаком по столу, и я уже приготовился к угрозам и даже шантажа, как тогда, семь лет назад...

- Запомните как следует: этого бы не произошло, если бы мы поженились... Не случилось бы никогда. Она любила меня... И хотела только, чтобы я доказал, что ее люблю. А я был на это неспособен...

Передо мной сидел покаянный грешник; я слушал его и думал о том, что был к нему несправедлив. Он говорил сбивчиво, не всегда понятно, но в целом изменился со временем. Тогда, семь лет назад, на такие слова он был неспособен.

- Мне кажется, вы ошибаетесь,- отозвался я. - Но все равно. Во всяком случае, намерение у вас был хороший.

- Я вовсе не ошибаюсь!

И он снова стучал, словно пьяный, кулаком по столу. Я уже опасался, что в нем вдруг проснется та его грубость и злость. К счастью, в эту минуту к нам подошел водитель автофургона и положил ему на плечо руку. Он, обратившись, и замер, словно не узнал водителя.

- А... Сейчас... сейчас поедем...

Мы приподнялись, и я провел их в фургон, стоявший перед кинотеатром "Форум". Он открыл дверцу, за которой рядами висели кожаные пальто.

- Выбирайте.

Я стоял и не двигался. Тогда он принялся перебирать пальто сам. Он снимал их с плечиков, осматривал, снова вешал на место.

- Вот должна вам подойти.

Он протянул мне пальто вместе с плечиками.

- Мне пальто не нужно,-сказал я.

-Нужно. Возьмите... Сделайте мне удовольствие.

Водитель ждал, опершись на автофургон.

- Примерьте.

Я взял пальто и надел его. Он осматривал меня внимательно, словно портной на примерке.

- Не жмет в плечах?

- Нет. Но, говорю же вам, мне оно ни к чему.

- Возьмите, сделайте мне удовольствие. Прошу вас...

Он сам застегивал на мне пуговицы. А я стоял неподвижно, словно манекен.



- Вам очень идет. Мое преимущество в том, что у меня широкий выбор больших размеров... [5]

Я не сопротивлялся, только чтобы скорее избавиться от него. Я не спорил. Я только хотел, чтобы он наконец уехал.

- Когда что-то окажется не так, вы сможете обменять его. Я буду на том самом месте, на бульваре Гамбетта, завтра после обеда... А впрочем, я оставлю вам свой адрес.

Он достал из внутреннего кармана пиджака визитную карточку и протянул мне.

- Вот. Здесь мой адрес и телефон в Антибе. Жду вас...

Он открыл дверцу и сел в кабину. Водитель сел за руль. А он опустил стекло, наклонился ко мне и проговорил:

- Я знаю, вы мне не очень симпатичны... Но я готов признать свои ошибки и покаяться Я уже не такой... Я понял, в чем именно я неправ. Особенно насчет Сильвии... А она действительно любила только меня... Мы еще о ней поговорим, да? - Он осмотрел меня с головы до ног. - А пальто вам очень идет.

Не сводя с меня взгляда, он поднял оконное стекло. И вдруг, в тот момент, когда фургон уже тронулся, на его лице застыло ошарашен выражение: я не стерпел и, хотя это было крайне неожиданно со стороны такого сдержанного человека, как я, почему-то показал ему кукиш.



К "Форума" на девятичасовой сеанс заходили немногочисленные зрители. Мне тоже захотелось посидеть в старом зале, в кресле из красного велюра. Но я хотел избавиться от этого кожаного пальто, которое сжимало мне грудь и не давало дышать. Торопливо розстібаючись, я оторвал одной пуговицы. Я свернул пальто, положил его на скамью и ушел с таким чувством, словно оставил позади какую-то опасность.

Может, она была в запущенном фасаде "Форума"? Или в появлении Вількура? И неожиданно я вспомнил рассказ матери о загадочной смерти актера Емоса на баррикадах неподалеку от Северного вокзала во время освобождения Парижа. Эмос слишком много знал, он слышал слишком много разговоров в ресторанах и барах Шенв'єра, Шампіньї и Варенни. А фамилии, которые называла госпожа Вількур, напоминали мне мутные воды Марны...

Я посмотрел на визитную карточку:

Фредерик Вількур,
агент-посредник

Когда-то я мог представить себе эту фамилию только написанным большими черными буквами. Но теперь они были оранжевые, словно в рекламном проспекте. А скромная должность агента-посредника, особенно, как вспомнить другого Фредерика Вількура, того с берегов Марны, свидетельствовала о том, что достаточно и нескольких лет, чтобы распрощаться со многими честолюбивыми стремлениями. Он сам дописал синими чернилами адрес: "Антиб, проспект Боске, 5. Телефон 50-22-83".

Я решил пойти домой пешком и двинулся по бульвару Виктора Гюго. Нет, не следовало заводить с ним разговор...

Когда я увидел его впервые, он тяжело ступал по Английской набережной, через плечо у него болталась небольшая кожаная сумка, и у меня не было Никакого желания с ним разговаривать. Мягко светило осеннее солнце, было воскресенье, и я сидел на террасе кафе "Квини". А он - там, на набережной - вдруг остановился и закурил сигарету. Потом на мгновение замер, и нас разделял только поток автомобилей. Если бы он перешел на зеленый свет через улицу, то оказался бы как раз напротив меня. А может, он и дальше стоял бы неподвижно, уже стемнело, и в сумерках его фигура четко вырисовывалась бы, как в китайском театре теней, на фоне еще ясного неба и навсегда запечатлелась бы такой в моей памяти.

Он пошел дальше в сторону казино "Рюль" и парке Альберта И, с сумкой через плечо. Вокруг меня женщины и мужчины пили чай - молчаливые, с взглядами, прикованными к набережной,- и их движения казались механическими, как у роботов. Может, и они искали в толпе фигуры из своего прошлого...



Я всегда проходил в свою комнату через зал, что была когда-рестораном отеля "Мажестик". Это как раз на углу бульвара Семьи, и теперь там порой устраивают собрания и выставки. В глубине зала, в полумраке, хор пел английские религиозные гимны. На лестнице объявление: "Today: The Holy Nest" ["Сегодня - Святое пристанище" (англ.)]. Высокие голоса [6] доносились и до третьего этажа, и я слышал их даже у себя в комнате. Тот напоминал пение рождественские песни. А впрочем, Рождество только приближалось. В моей комнате стоял холод. Это была обычная гостиничная комната с ванной, когда она имела и номер, и он еще сохранился на медной табличке в шкафу: 252.

Я включил небольшой электрокамин, но он играл так плохо, что в конце концов я его выключил и, не раздеваясь, лег.

В этом доме, где был отель "Мажестик", есть трех - и четырехкомнатные квартиры - бывшие номера "люкс" или просто соединенные между собой во время ремонта комнаты. Но я предпочитаю однокомнатным квартирам. У них не так грустно. Они создают иллюзию, будто живешь в гостинице. Кровать здесь то же самое, что было в номере 252. И ночной столик тот самый. Не знаю, письменный стол из черного дерева в псевдостиле Людовика XVI также принадлежал к гостиничной мебели, а вот ковра, серо-коричневого и местами потертого, в номере 252 не было. Ванна и умывальник теперь тоже другие.

Ужинать мне не хотелось. Я выключил лампу, закрыл глаза, и меня начали убаюкивать далекие голоса, пели хорал. Я лежал в темноте, когда вдруг зазвонил телефон.

- Алло!.. Это Вількур.

Он говорил тихо, почти шепотом.

- Я вас побеспокоил? Ваш телефон я нашел в справочнике.

Я молчал. Тогда он спросил снова:

- Я вас побеспокоил?

- Нет.

- Я только хотел, чтобы между нами все было ясно. Когда мы прощались, мне показалось, что вы сердитесь на меня...

- Я не гніваюсь.

- Однако тот ваш жест...

- Это была шутка.

- Шутка? У вас очень своеобразный юмор.

- Ничего не поделаешь,- сказал я. - Меня следует принимать таким, какой я есть.

- Ваш жест показался мне недружелюбным... Вы меня в чем-то обвиняете?

- Нет.

- Я вас никогда ни о чем не просил... Вы, Анри, пришли ко мне сами. Сами И нашли меня - там, на бульваре Гамбетта.

- Меня зовут не Анри.

- Простите... Я вас с кем-то перепутал... С брюнетом... тем, который и давал советы относительно ставок на ипподроме... Не знаю, что Сильвия в нем нашла...

- Я не хочу говорить с вами о Сильвию.

Разговаривать в темноте было нелегко. С первого этажа доносились звуки английских хоралов, успокаивая меня: я чувствовал себя в тот вечер не совсем одиноким.

- Почему вы не хотите говорить со мной о Сильвию?

- Потому что мы с вами говорим не о той самой Сильвию.

Я положил трубку. А через несколько секунд телефон зазвонил снова.

- Нелюбезно так бросать трубку... Но я вас не оставлю.

Он пытался придать голосу иронического оттенка.

- Я устал,- сказал я. :

- Я тоже. Но это не причина, чтобы не разговаривать. Теперь мы с вами остались единственные, кто кое-что знает...

- Мне кажется, вы все забыли...

Наступило молчание.

- Не совсем... Это вас беспокоит, так?

- Нет.

-Поймите же, запомните: лучшее Сильвию знал я... Только меня она любила... Видите, я не избегаю ответственности.

Я положил трубку во второй раз. Прошло несколько минут, и телефон зазвонил снова.

- Мы с Сильвией были очень привязаны друг к другу. Все остальное для нее не имело никакого значения... - Он говорил дальше, будто я и не клал трубку во второй раз. - Так вот я хотел поговорить с вами обо всем этом - хотите вы этого или нет. Я буду звонить, пока вы не согласитесь...

- Я выключу телефон. [7]

- Тогда я підстерігатиму вас под домом. Вы так просто меня не спекаєтесь. В конце концов, это вы пришли ко мне...

Я положил трубку снова. И снова звонок.

- Я кое-что помню... Такое, за что у вас могут быть неприятности... Я хочу, чтобы мы серьезно поговорили о Сильвию.

- Вы забываете, что я тоже могу наделать вам неприятностей,- ответил я.

На этот раз я, положив трубку, накрыл телефон подушкой, чтобы не слышать звонков. Потом встал и, не зажигая лампы, оперся на подоконник. Бульвар Семьи был внизу безлюден. Время от времени проезжали автомобили, и я каждый раз смотрел, то не остановится. Где-то щелкали дверцу... Он бы вышел и поднял голову на окна "Мажестіка", чтобы посмотреть, на каком этаже еще светится. Потом зашел бы к телефонной кабины - там, где бульвар едва возвращает... Может, снять трубку? Или ответить ему? Лучше всего было бы дождаться звонка и приложить трубку к уху, не говоря ни слова. Он бы кричал: "Алло! Вы меня слышите? Вы меня слышите? Я у вашего дома... Отзовитесь! Отзовитесь же!.." А я в ответ на эти все тревожнее и жалобнее крики только молчал бы. Да, я хотел, чтобы это мое чувство пустоты перешло к нему.

Хор давно уже замолчал, а я все стоял у окна и ждал, что его фигура появится внизу, в белом свете от фонарей на бульваре Семьи - так, как она появилась в то воскресенье на Английской набережной, на фоне розового сумеречного неба...



Часов в двенадцать я отправился в автомастерскую. Туда можно добраться по лестнице с первого этажа "Мажестіка". Достаточно только пройти из холла коридору, открыть дверь на лестницу и включить свет.

В этом просторном помещении в подвале "Мажестіка" когда-то была, пожалуй, гостиничная автостоянка. Я никого не застал. Все трое рабочих ушли на обед. Правду говоря, работы в них со дня на день уменьшалось. Возле бензоколонки кто-то посигналил. Там стоял "мерседес", и водитель попросил налить полный бак. Чаевые он дал щедрые.

Затем я двинулся к своему кабинету в глубине мастерской. Это была комната с кафельной полом и бледно-зелеными стенами, от мастерской ее отделяла стеклянная перегородка. На столе из светлого дерева кто-то оставил конверт с моей фамилией. Я разорвал его и прочитал: "Успокойтесь. Вы уже никогда обо мне не услышите. О Сильвию тоже. Вількур".

Смущенный, я достал из кармана его визитную карточку и набрал номер в Антибе. Ответа не было. Я принялся наводить порядок на письменном столе. За несколько месяцев там собралось немало старых папок и счетов, и я сложил их к железного шкафа. Скоро от них вообще ничего не останется: управитель дома, благодаря которому я здесь работал, предупредил меня, что скоро мастерскую переоборудуют на обычную стоянку.

Потом я посмотрел сквозь стеклянную перегородку: в мастерской стояла американская машина с поднятым капотом и спущенным задним колесом. Когда рабочие вернутся, надо будет спросить, они не забыли про ту машину. И вернутся ли они? их также предупредили, что мастерскую скоро закроют, и они, видимо, предусмотрительно позаботились о другую работу. Только я об этом не подумал.

Позже, вечером, я снова набрал Вількурів номер в Антибе. Никто не отвечал... Из трех рабочих вернулся только один, и именно заканчивал чинить американскую машину. Я сказал, что на час-два выйду, и попросил его заменить меня на бензоколонке.

На проспекте Дюбушаж сияло солнце, и тротуар был устлан ковром из желтых листьев. Ступая по нему, я думал о своем будущем. Когда мастерскую закроют, мне, вероятно, выплатят выходное пособие, и некоторое время я еще так-сяк проживу. Можно было бы оставить за собой комнату в "Мажестіку", я плачу за нее совсем не много. А может, Буатель, управитель дома, вообще не будет брать с меня денег - из благодарности за мою добросовестный труд? Да, я навсегда зостануся здесь, на Лазурном берегу. Зачем менять пейзаж? Я даже снова мог бы взяться за прежнюю свою работу фотографа и стоять со своим "поляроидом" на Английской набережной, ожидая туристов. То, о чем я подумал, держа в руках Вількурову [8] визитку, касалось и меня самого. Порой достаточно и нескольких лет, тпоб .розпрощатися со многими честолюбивыми мечтами...

Незаметно для себя я оказался возле парка Эльзаса и Лотарингии. Здесь я свернул налево на бульвар Гамбетта и почувствовал в сердце легкий щем, подумав, что снова увижу Вількура перед вешалками с кожаными пальто. На этот раз я немного понаблюдаю за ним издали, чтобы он меня не заметил, а потом уйду. Мне станет легче, если я еще раз взгляну на этого "агента-посредника", уличного торговца, который был уже не тем Вількуром и уже не имел к моей жизни никакого отношения. Никакого. Просто предприимчивый продавец, которых, когда приближается Рождество, так много на улицах Ниццы. Уличный торговец, да и только.

Я уже видел фигура мужчины, жестикулировал за прилавком. И, пересекая улицу Бюффа, я заметил, что то не Вількур, а какой-то блондин в кожаном пиджаке и с большим конячою головой. Как и в первый раз, я протолкнулся поближе. Он говорил не через микрофон, а просто громко призвал покупателей и рекламировал свои товары, перечисляя все, что имел: ондатрове мех, каракуль, мерлушка, заячье мех, скунс, сапожки на меховой подкладке и без подкладки... Выбор был куда богаче, чем накануне, и к блондину подходило больше людей, чем до Вількура. Кожаной одежды было не много. Зато выбор меха большой. Видимо, Вількурові меховых изделий просто не доверяли.

А блондин уже предлагал на куртки из ондатры и каракуля двадцятипроцентну скидку. Каракуль был всех цветов и оттенков: черный, коричневый, синий, темно-зеленый, светло-сиреневый, цвета фуксии... Каждый покупатель бесплатно получит мешочек каштанов в сахаре! Блондин говорил все быстрее и быстрее, и у меня аж в голове помутилось. В конце концов я сел за столик на террасе кафе рядом и просидел там более часа, пока все разошлись.

Он был за своим прилавком сам, и я подошел к нему.

- Уже закрыто,- сказал блондин. -И если хотите... Есть кожаные пиджаки. .Дуже дешево. С тридцятипроцентною скидкой. Или куртки из каракуля - и подкладка из тафты, размеры от сорок шестого по пятьдесят второй, отдаю за полцены... -Он уже не мог остановиться и, будто по инерции, все говорил, говорил...

- Вы знаете Фредерика Вількура?

- Нет. -Он начал складывать меха и куртки на кучу.

- Но ведь еще вчера он работал здесь, на вашем месте!

- На Лазурном берегу, в фирме "Франс-Кюїр", нас здесь работает много.

Рядом остановился автофургон-тот же, что и накануне,-и из него вышел водитель.

- Добрый день, - поздоровался я. - Мы с вами встречались вчера вечером. Вы Проработали с моим знакомым...

Человек, нахмурив брови, смотрел на меня и, казалось, ничего не вспоминал.

- Потом вы заехали за ним в "форум"...

- А-а... Да, было.

- Груз быстрее! - бросил ему блондин с конячою головой.

Водитель принимал по одной куртке или пальто, вешал их на плечики и развешивал в фургоне.

- Вы не знаете, где он?

- Наверное, уже у нас не работает...-Он отвечал сдержанно, будто Вількур в чем-то очень провинился и будто бы работать в "Франс-Кюїр" было большой честью.

- Я думал, это его постоянное место...

Блондин с конячою головой, опершись на прилавок, что-то записывал в блокноте. Может, подсчитывал выручку?

Я достал из кармана Вількурову визитную карточку.

-Вы, наверное, подвозили его вчера домой... Проспект Боске, пять, в Антибе...

Водитель и дальше развешивал в фургоне куртки и пальто и даже не смотрел в мою сторону.

- Это гостиница,-сказал он наконец.-Там живут продавцы нашей фирмы. Оттуда их посылают в Каны или Ніццу.Я подал мужчине пальто из каракуля, затем кожаную куртку, далее меховые [9] сапожки. Я помогал ему, надеясь, что он расскажет мне о Вількура.

- Разве я могу всех знать? Они часто меняются... По десятку новеньких еженедельно. Поработают два-три дня и уходят от нас. Приходят другие. В "Франс-Кюїр" работа есть всегда. У нас склады на всем Лазурном берегу. Есть в Грассе... В Драгиньяне...

- Выходит, в Антибе его уже нет?

- Нет... А комнату его, видимо, занял кто-то другой. Может, даже этот господин...

Водитель кивнул на высокого блондина с конячою головой, который так же что-то записывал в блокноте.

- Как же мне узнать, где он?

- Одно из двух: или он сам ушел из "Франс-Кюїр", или его рассчитали, потому что он плохо торговал. - Он закончил развешивать в фургоне пальто и куртки и теперь вытирал кончиком кашне вспотевший лоб. - А может, его послали где-то в другое место... И если вы спросите в фирме, вам ничего не скажут. Профессиональная тайна. Вы ему не родственник?

- Нет.

Его тон стал мягче. Блондин подошел к нам.

- Все нагрузил? поедемте.

Он залез на переднее сиденье. Водитель захлопнул дверцу фургона и проверил, они заперты. Потом сел за руль и наклонился ко мне через опущенную оконное стекло.

- Время "Франс-Кюїр" посылает их за границу. Склады есть и в Бельгии. Его могли и туда послать...

Водитель пожал плечами и двинулся. Я смотрел вслед фургону, пока он скрылся за поворотом Английской набережной.



Воздух был влажный. Я пешком дошел до парка Эльзаса и Лотарингии и сел на скамью за качелями и песочницей. Я люблю этот парк по его сосны с похожими на зонты кронами и близлежащие дома, что так четко выделяются на фоне ясного неба. Время, под вечер, мы сидели здесь с Сильвией. Мы чувствовали себя в безопасности среди женщин, которые ухаживали за своих ребятишек. Никто бы и не подумал искать нас здесь, в этом парке. И люди вокруг нас совсем не замечали. В конце концов, мы тоже могли быть здесь с детьми, и они катались бы с горки, строили из песка замки...

В Бельгии... Получается, они послали его к Бельгии... Я представил себе Вількура, что вечером, под дождем, украдкой продает около брюссельского Южного вокзала брелки или древние порноснимки. Он просто тень самого себя, не более. Записка, которую он оставил сегодня утром, меня совсем не удивило. "Вы уже никогда обо мне не услышите"... Я это предчувствовал. Странно, но он сам написал мне эту записку, и она была материальным доказательством его существования. Вчера, когда я увидел того мужчину на улице, прошло несколько минут, прежде чем я узнал его, прежде чем убедил себя, что это действительно Вількур. Я стоял и пристально смотрел на него, словно пытался заставить его вспомнить самого себя. И под моим неотрывным взглядом он попытался снова стать тем самым Вількуром. Несколько часов он еще играл свою роль, он звонил мне, но той уверенности у него уже не было... Теперь, в Брюсселе, он идет по бульвару Аспаш до Северного вокзала и садится наугад в любой поезд. Он заходит к прокуренного .купе, где играют в карты коммивояжеры... И вот поезд трогается и мчится невесть куда...

Сначала я тоже думал бежать в Брюссель и там скрываться вместе с Сильвией. И потом мы решили не покидать Франции. Надо было выбрать какой-нибудь крупный город, где нас никто бы не обращал внимания. В Ницце более полумиллиона жителей, среди них нетрудно было затеряться, исчезнуть. Этот город не такой, как остальные. К тому же там море...

На третьем этаже дома на углу площади и бульвара Виктора Гюго, светится окно. Это именно тот дом, где жила госпожа Ефлатун Бей. Может, она еще жива? Я должен был бы зайти к женщине или спросить о ней у консьержки... Я долго вглядываюсь в желтый квадрат окна. Когда мы приехали в Ниццу, жизнь у нее уже давно была позади, и я не знал, имела еще она о нем хотя бы смутные воспоминания. Она была неким приветливым призраком среди тысяч других призраков, населявших Ниццу. Иногда она сидела после полудня в парке Эльзаса и Лотарингии на скамье [10] рядом с нами. Призраки не умирают, их окна будут светиться всегда, как светятся теперь окна этих охристо-белых домов вокруг, и соси и с кронами-зонтами почти прячут их от меня. Я встаю, трогаюсь бульвару Виктора Гюго и машинально считаю платаны.

Сначала, когда Она только приехала сюда ко мне, я смотрел на жизнь не так, как сегодня. Ницца еще не была для меня тем знакомым городом, которым я теперь иду к "Мажестіка" в свою комнату с ненужным электрокамином. К счастью, зимой на Лазурном берегу удивительно мягкие, и мне безразлично, что приходится спать, не снимая пальто. Я боюсь весны. Она каждый раз накатывается, как девятый вал, и каждый раз я спрашиваю себя, он не заберет меня с собой.

Я надеялся, что моя жизнь сложится иначе, достаточно будет лишь пожить в этом южном городе, и из памяти сотрется все, что было до тех пор. В конце концов мы перестали бы ощущать груз прошлого, который притеснял нас... И в тот вечер я шагал по городу куда быстрее, чем сегодня. На улице Гуно я преминал парикмахерскую... Она и теперь освещает тротуар розовым неоновым светом - я не смог сдержаться, чтобы не убедиться в этом.

Тогда я еще не был призраком, как теперь. Я надеялся, что в этом незнакомом городе мы все забудем и начнем все сначала. Начнем сначала... Я мысленно повторял эти слова, когда шел по улице Гуно, и моя походка становилась все легче.

"Прямо", - сказал мне какой-то прохожий, когда я спросил дорогу к вокзалу. Прямо... Я верил в будущее. Эти улицы были для меня новые. Безразлично, что я шел ними почти наугад. Сильвия приезжала поездом на вокзал Ниццы аж в половине одиннадцатого.

У нее была только большая кожаная сумка гранатового цвета и "Южный крест" на шее. Я смутился, увидев, что она идет мне навстречу. За неделю до того я оставил ее у гостиницы в Аннеси и решил поехать в Ниццу сам - убедиться, сможем ли мы здесь поселиться.

"Южный крест" сиял на черном свитере из-под пальто. Наши взгляды встретились, она улыбнулась и опустила воротник. Так откровенно демонстрировать этот бриллиант было опрометчиво. А что, как в поезде случайно оказался кто-то из ювелиров и Сильвия привлекла его внимание? Но на эту свою нелепую мысль я только усмехнулся. И взял у Сильвии сумку.

- В твоем купе не было ювелиров?

Я присматривался к немногочисленных пассажиров, которые выходили из вагонов и шествовали мимо нас перроном.



В такси меня на мгновение охватил страх. Недорогая меблированная комната, которую я нашел, могла Сильвии не понравиться. И лучше уж такая комната, чем отель, где нас еще запомнят обслуга или администратор.

Такси ехало тем самым путем, каким я вот сегодня иду пешком, но в обратную сторону: бульвару Виктора Гюго, мимо парк Эльзаса и Лотарингии. Это было той же поры, в конце ноября, и листья с платанов, как и теперь, уже опали. Она сняла с шеи "Южного креста", и я почувствовал на ладони холодный ощупь бриллианта и цепочки.

- Возьми... Потому что еще потеряю...

Я осторожно положил бриллианта до внутреннего кармана пиджака.

- Ты понимаешь, что было бы, если бы в твоем купе оказался ювелир, прямо напротив тебя?

Она прихилилась до моего плеча. Такси остановилось на углу улицы Гуно, чтобы пропустить машины, которые ехали слева. Неподалеку розовым неоновым светом сияла витрина парикмахерской.

- Если бы рядом оказался ювелир, то подумал бы, что это подделка.

Чтобы не услышал водитель, Сильвия шептала мне на ухо голосом, что его Вількур, стремясь казаться изысканным, порой называл "пригородным". Но этот "пригородный" голос мне нравился, потому что это был голос моего детства.

- Да, но если бы он попросил у тебя разрешения разглядеть его сквозь лупу...

- Я сказала бы, что это фамильная драгоценность.

Такси остановилось на улице Кафарелла перед виллой "Святая Анна", где были меблированные комнаты. Мгновение мы неподвижно стояли на тротуаре. Я держал ее сумку. [11]

- Надо пройти через сад,- сказал наконец я.

Я боялся, что она будет разочарована. Да нет. Сильвия взяла меня под руку я толкнул калитку, она открылась, и под шелест листьев мы двинулись по темной аллее к вилле, где над верандой горел фонарь.

Веранду мы минули. В гостиной-там меня принимала хозяйка, когда я приходил нанимать комнату,- горела люстра.

Не привлекая к себе внимания, мы обошли виллу. Я отпер дверь черного хода, и мы поднялись по лестнице наверх. Наша комната была на втором этаже в конце коридора.

Сильвия села в старое кожаное кресло. Пальто не сбросила. Она рассматривалась вокруг так, как будто хотела обвикнутись. Оба окон выходили в сад и были задернуты темными шторами. На стенах - обои с розовыми узорами, только еще в глубине комнаты, была обшита деревом и напоминала стенку горного шале. Кожаное кресло и широкая кровать с медной спинкой - вот и вся мебель.

Я сидел на койке и ждал, пока она заговорит.

- По крайней мере, здесь нас никто не будет искать.

- В этом нет сомнения,- ответил я.

Я хотел подробно рассказать о преимуществах такого жилья, чтобы убедить в них заодно и себя самого: деньги я заплатил на месяц вперед, комната имеет отдельный вход, ключ всегда будет в нас, хозяйка живет на первом этаже и нас не беспокоит...

Но Сильвия, казалось, меня не слушала. Она рассматривала абажур, с которого на нас лился тусклый свет, затем паркет, темные занавески...

Она все еще была в пальто, так как собиралась пойти, и я боялся, что останусь в той комнате сам. Сильвия сидела не двигаясь, положив руки на подлокотники кресла

В ее взгляде промелькнул отчаяние - то отчаяние, которое охватывало и меня...

И только она спиняла взгляд на мне, как все менялось. Может, она понимала, что мы с ней чувствуем то же самое... Сильвия улыбнулась мне и тихо, будто под дверью кто-то подслушивал, молвила:

- Не стоит этим заморачиваться.



Низкий голос диктора и музыка на первом этаже умолкли. Там, видимо, выключили телевизор или радио. Мы лежали в постели. Занавески были раздвинуты, и какой-то тусклый свет едва рассекало темноту в комнате. Я видел ее профиль. Она подложила под голову руки, и "Южный крест" у нее на шее сиял. Сильвия не сбрасывала его на ночь: она была уверена, что так его не украдут.

- Здесь как-то странно пахнет, тебе не кажется?

- Действительно.



Когда я вошел в эту комнату впервые, от запаха плесени мне перехватило в горле. Я распахнул окна, и это не помогло. Запах, наверное, въелся в стены, в кресло, в одеяло.

Я придвинулся ближе к Сильвии, и запах плесени растворился в аромате духов. То был тяжелый аромат, без которого я не мог жить; в нем было что-то нежное и сумеречное время - языков ту связь, которая соединяла нас.



В этот вечер в бывшем холле "Мажестіка" происходят еженедельные собрания членов общества "Далекие земли". Чтобы не идти к своей комнаты, я мог бы посидеть на одной из деревянных - точь-в-точь таких же, как в парке,- ряды и послушать лектора (в тех, перед кем он выступает, на груди у каждого белый кружочек с синими буквами ДЗ). Но свободных мест нет, и я тихонько отправляюсь вдоль стены к лестнице.

Нынешняя моя комната напоминает комнату на вилле "Святая Анна" на улице Кафарелла. Теперь, зимой, здесь такой же запах, идущий от влажности, кожи и старых деревянных мебели. Со временем такая обстановка начинает действовать человеку на нервы, но тогда на улице Кафарелла, с Сильвией, я имел другое настроение. А теперь у меня порой возникает такое впечатление, как будто я на ногах розкладаюсь. И тогда я заходжуюся убеждать себя, что это не так. И через мгновение то впечатление развеивается, и остается только равнодушие, чувство покоя и легкости. Ничто уже не имеет значения... Там, на улице Кафарелла, меня порой поймала тревога, и все же будущее я видел в светлых [12] красках. В конечном счете мы виплутаємося из этого затруднительного положения. Ницца - лишь первый шаг на нашем общем пути. Очень скоро мы уедем отсюда подальше, за границу... Я был в плену иллюзий. Я еще не знал, что это город - топь, в которой я незаметно для себя загрузну. И что мой путь проляжет только с улицы Кафарелла на бульвар Семьи, где я живу сейчас.

На второй день после приезда Сильвии было воскресенье. Мы сидели на террасе кафе на набережной; вечерело, и это было то самое кафе, из которого я когда увидел Вількура с его странной сумкой через плечо. Он также стал одной из тех теней, которые проплывали тогда перед нами и которые мы смотрели против света; все те женщины и мужчины казались мне такими старыми... Я запираюсь в комнате, и мне становится страшно. Пожалуй, теперь я-такая же тень, как и все они... Того вечера тени за соседними столиками неторопливо пили чай. Мы с Сильвией наблюдали и по этим, и по тем, что медленно проходили по Английской набережной. Зимний воскресный вечер... И я знаю, мы думали о том же: надо было найти среди людей, бродили тогда над морем, кого-то такого, кто купил бы у нас "Южного креста".




Несколько дней подряд шел дождь. Я выходил под дождем по газеты к киоску возле парка Эльзаса и Лотарингии, потом возвращался к виллы "Святая Анна". Хозяйка кормила своих птичек. От дождя она запиналась стареньким плащом и платком. Элегантная женщина лет шестидесяти. Произношение парижская. Она махала мне рукой, говорила "Доброе утро", потом открывала одну за одной клетки дальше, насыпала зерна и закрывала дверцы. Интересно, что ее привело в Ниццу?

Утром мы, просыпаясь, слышали, как дождь барабанит по жестяном крыши небольшого павильона в саду. Мы знали, что так будет продолжаться целый день, и часто не вылезали из постели до самого вечера. Мы ждали, пока стемнеет, чтобы куда-то пойти. Днем дождь, что лил на набережную, на пальмы и белые дома, оставлял в сердце чувство невыразимой печали. Казалось, тот безрадостный дождь просачивается везде и скоро размоет эти опереточные декорации нежных цветов вокруг... Но вечер своими неоновыми огнями развеивал ощущение опустошенности.

Именно под дождем я впервые почувствовал, что этот город станет для нас ловушкой. Я тогда ходил по газеты в киоске на улице Кафарелла. И когда я зашел в комнату, бодрость вернулась ко мне. Сильвия читала детектив, опершись на спинку кровати и склонив голову. Пока она со мной, бояться мне нечего... На ней был светло-серый свитер, который подчеркивал цвет ее волос и блеск синих глаз; в нем она казалась еще тендітнішою.

- В газетах есть что-то интересное? - спросила она.

Я пролистал их, сидя на кровати.

- Нет. Ничего.



Потом все смешалось. Образы прошлого слились в легкую бесформенную массу, и она растягивалась, надувалась, как шар, играет всеми цветами, вот-вот лопнет и навсегда исчезнет... Я уже не слышал монотонного голоса лектора общества "Далекие земли", голоса, который доносился через микрофон к моей комнаты. Тот голос и музыка документального фильма (видимо, о Тихий океан, ибо звучали жалобные аккорды гавайских гитар) убаюкали меня, и я заснул.

Уже и не помню, когда мы встретили Нілів - до или после приезда в Ниццу Вількура. Зря я перебираю воспоминания, пытаясь найти хоть какие-то ориентиры; выяснить последовательность событий не удается.

В конце концов, никаких событий и не было. Никаких. Да и само слово "событие" сюда не подходит. Оно должно означать что-то неожиданное, заметное. А тогда ни неожиданной, ни заметного ничего не случилось. Все происходило спокойно, медленно, как медленно на канве ковра вырисовывается узор, как медленно проходят мимо нас по Английской набережной прохожие.

Около шести мы уже сидели на застекленной террасе кафе "Квини". В темноту из фонарей лился дрожащее сиреневое свет. Мы ждали, сами не зная чего. Мы походили на сотни и тысячи тех, что, как мы теперь, сидели в Ницце на террасах кафе Английской набережной в разные периоды истории: изгнанники, русские, всевозможные авантюристы, англичане, эвакуированы в "свободную зону", крупье-корсиканцы с казино "Средиземноморский дворец"... Некоторые здесь так и остались, сидят на тех же местах вот уже сорок лет, и этой минуты пьют за соседними столиками чай. [13] А пианист? С тех пор каждый день с пяти до восьми вечера перебирает клавиши в глубине зала он? Как-то я этим поцікавивсь. "Я всегда здесь играл",- был ответ. Уклончивая ответ, так отвечают те, кто знает немало тайн, которые могут скомпрометировать не одного... А впрочем, пианист, видимо, из тех людей, что и мы с Сильвией. И каждый раз, когда мы заходили в кафе, он дружески приветствовал нас кивком головы и несколькими громкими аккордами.

В тот вечер мы засиделись на террасе дольше, чем обычно. Посетители понемногу расходились, и в кафе остались только мы и пианист. Это была пора, когда заведение пустел перед ужином. Официанты накрывали столы в той половине зала, где был ресторан. А мы... мы с Сильвией не знали, как убить остаток вечера. Вернуться где виллы "Святая Анна"? Или пойти на вечерний сеанс в "Форум"? А может, ждать, просто сидеть и ждать?..

Они подошли к столику, что стоял неподалеку от нас, и сели рядом лицом в нашу сторону. Он имел вид довольно запущенный - замшевая куртка, лицо изможденное, будто две ночи не спал... Зато у нее вид был очень изысканный: элегантная прическа, вечерний грим, манто-кажется, соболине...

Это произошло очень просто и естественно. Помню, через некоторое время Нил подошел и попросил прикурить. Кроме нас, на террасе никого не было, и они, видимо, догадались, что кафе закрывается.

- Неужели нам ничего не принесут? - сказал он, улыбаясь.- О нас, видимо, совсем забыли.

Официант неохотно двинулся к ним. Помню, Нил заказал двойной кофе, и это подтвердило мою мысль о том, что он долго не спал. В глубине зала пианист нажимал по одной клавиши, будто проверял, как звучит инструмент. Ужинать никто не шел. Официанты в зале стояли без работы. И эти монотонные звуки пианино... На набережной шуршал дождь.

- А здесь не очень уютно,- заметил Нил.

Она молча сидела рядом с ним и курила. И улыбалась до нас. Между нами завязался разговор.

- Вы живете в Ницце?

- Да. А вы?

- Мы? Так. Вы здесь в отпуске?

- Не очень весело, когда в Ницце дождь.

- Хоть бы пианист заиграл что-то... Аж голова болит от его бренчанье,- сказал Нил.

Он встал, зашел в зал и двинулся к пианиста. А Нилова жена так же сидела и улыбалась. Когда Нил вернулся, зазвучали первые аккорды "Ночного незнакомца".

- Такая музыка вас устраивает? - спросил он.

Официант принес напитки, и Нил пригласил нас выпить с ними. Так мы с Сильвией оказались за их столиком. Слово "событие", как и "встреча", сюда не подходит. Это была не встреча. Они просто попали в расставленные нами сети. Если бы в тот вечер не попались были Нилы, то на второй день или позже все равно попался бы кто-то другой. Много дней мы с Сильвией просидели в людных местах - в холлах, в барах отелей, в разных кафе на Английской набережной... Теперь мне кажется, что тогда мы словно сплели невидимое паутину и ждали, пока к нему кто-то попадет.



Оба они говорили с едва заметным иностранным произношением. Наконец я решился спросить:

- Вы англичанин?

- Американец,- ответил Нил. - А жена англичанка.

- Я выросла здесь, на Лазурном берегу,- добавила она.- Итак, я не совсем англичанка.

- А я не совсем американец,- сказал Нил.- Потому что давно живу в Ницце.

Потом они на минуту будто забыли о нас, а тогда заговорили снова дружелюбно и вежливо. Нилова невнимательность была следствием сильной усталости и смены часовых поясов: он сказал, что вчера еще был в Америке, а сегодня вернулся самолетом. Жена, мол, даже не ожидала, что он вернется так быстро. Когда он позвонил ей из аэропорта, она куда-то собиралась с друзьями. Вот почему на ней вечерняя сукна и соболине манто. [14]

- Время от времени приходится летать в Америку,- пояснил Нил.

Взгляд у нее был без сознания. Может, за то, что она одним духом вихилила мартини? Или это просто проявление своеобразной, мечтательной натуры англичанок?

И опять на ум мне приходит образ невидимого паутины, которое мы сплели с Сильвией. Они попали к нему в таком состоянии, когда меньше всего могли этом опираться. Я пытаюсь вспомнить, как именно они появились на террасе кафе. Вид у них тогда был, кажется, растерян, а походка какая-то неопределенная...

- Знаешь, я уже, наверное, не смогу пойти к твоих друзей,- сказал Нил жене.

- Безразлично. Я позвоню им...

Он допивал уже третью чашку кофе.

- Мне уже немного лучше... Приятно почувствовать наконец под ногами твердую землю... Не люблю самолетов.

Мы с Сильвией переглянулись. Может, пора прощаться? Или остаться с ними? Видимо, они хотели познакомиться с нами поближе?

Щелкнул выключатель, ту же миг лампы погасли, и свет осталось только в зале ресторана; нас окутал полумрак.

- Если не ошибаюсь, они нас выгоняют,- произнес Нил.

Он что-то искал в карманах куртки.

- Вот беда... У меня нет франков...

Я хотел был заплатить за них, но Нилова жена уже достала из сумочки пачку банкнот и небрежно бросила одну из них на стол.

Нил встал. Полумрак еще больше подчеркивала усталое выражение на его лице.

- Пора домой. Я такой уставший, что едва стою на ногах.

Жена взяла его под руку, и мы двинулись за ними.



Их машина стояла неподалеку, на Английской набережной, как раз напротив иранского банка, пыльные окна которого свидетельствовали о том, что он давно уже не работал.

- Очень приятно было познакомиться,-сказал Нил.-Но странная вещь... У меня такое впечатление, будто мы с вами уже где-то встречались...

И он пристально посмотрел на Сильвию. Я хорошо это запомнил.

- Если вы не против, мы подвезем вас,- предложила его жена.

Я сказал, что не стоит беспокоиться. Просто я испугался, что мы с Сильвией уже их не спекаємось. Так бывает, когда кто-то навеселе цепляется к вам и хочет выпить с вами еще по рюмке. Такие типы часто ведут себя достаточно агрессивно. Но что общего между какими-то алкашами и супругами Нілів? Эти казались такими изысканными, уравновешенными, такими невозмутимыми...

- А в каком районе вы живете? - спросил Нил.

- Неподалеку от бульвара Гамбетта.

- Нам по дороге,- сказала его жена. - Мы подвезем вас, если хотите...

- Согласие,- ответила Сильвия.

Ее решительный тон меня удивил. Она взяла мою руку, так как решила затащить меня в машину силой. Мы уселись на заднем сиденье. За руль села Нилова жена.

- Веди ты,-сказал Нил. -Я так устал, что наїду на первое же дерево.

Мы обошли "Квини", где уже выключили весь свет, потом "Средиземноморский дворец" - тот дом со слепыми окнами через опущены металлические жалюзи имел такой вид, будто его скоро должны были снести.

- У вас своя квартира?

- Нет. Мы снимаем комнату в отеле.

Она воспользовалась тем, что перед светофором на углу Кронштадтской улице пришлось остановиться, и обернулась к нам. От нее пахло сосной, и я спросил себя, или это запах ее кожи, соболиного меха.

- Мы живем на вилле,- сказал Нил. - Нам будет очень приятно, если вы к нам приедете как-то.

От усталости голос его звучал глухо, да и произношение была заметнее.

- А вы надолго в Ниццу? - спросила мадам Нил. [15]

- Да. Мы здесь отдыхаем,- ответил я.

- Парижане? - поинтересовался Нил.

Почему он спрашивает? Ведь только что, в кафе, особого интереса они нас не проявляли... Меня понемногу охватывало беспокойство. Я хотел сделай Сильвии знак, чтобы перед первым же красным светом выскочить из машины. А если дверца заблокирована?

- Мы живем недалеко от Парижа,- ответила Сильвия.

Его рассудительный тон подействовал на меня успокаивающе. Пустился дождь, Нилова жена включила дворники, и их ритмичные движения в конечном итоге вполне меня успокоили.

- Случайно не в районе Марн-ла-Кокет? - снова спросил Нил. - Мы когда-то там жили.

- Да нет, совсем не там,-ответила Сильвия.-На - востоку от Парижа. И Бесполезны.

Ее ответ прозвучал, словно вызов, и она улыбнулась мне. Я почувствовал ее руку в своей.

- Долину Марны я совсем не знаю, - проговорил Нил.

- Это волшебное место, - отозвался я.

- Какая именно? - переспросил Нил.

- Ла-Varenna-Сент-Иллер, - четко ответила Сильвия.

А действительно, почему бы не отвечать на все вопросы вполне непринужденно? Какой смысл скрываться?

- Но мы и не думаем возвращаться туда,- добавил я. - Мы хотим остаться здесь, на Лазурном берегу.

- Правильное решение,- одобрительно сказал Нил.

Я почувствовал облегчение. В конце концов, мы с Сильвией уже давно ни с кем не разговаривали, только кружили по городу, словно звери в клетке. И мы не стали отшельниками. Мы еще могли поддерживать разговор, даже заводить знакомства.



Машина завернула на улицу Кафарелла, и я показал мадам Нил на ограду виллы "Святая Анна".

- Но это же не отель,- заметил Нил.

- Нет. Меблированные комнаты.

Я сразу пожалел, что сказал это. "Меблированные комнаты" могли вызвать в Нілів подозрение. Может, они предвзято относятся к людям, и живут в меблированных комнатах.

- Но ведь там достаточно удобно, так?

Нет, они относятся к нам, очевидно, без всяких предубеждений, даже некоторой симпатией.

- Мы там остановились временно,- сказала Сильвия. - Потом найдем что-то другое.

Машина стояла перед виллой. Госпожа Нил выключила двигатель.

-