Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > М (фамилия) > Мопассан Ги де > Бродяга - электронная версия книги

Бродяга - Мопассан Ги де

Ги де Мопассан
Бродяга

Уже сорок дней он шел, везде в поисках работы. Свой родной край, Виль-Аваре, в департаменте Ламанш, он покинул, потому что не было работы. Столяр-подмастерье, двадцатисемилетний, сильный, трудолюбивый парень, два месяца сидел на шее у своей семьи. Ему, старшему в семье, приходилось сидеть, сложив свои сильные руки, потому что в крае царило безработицы. В доме часто не было хлеба; обе сестры ходили на поденщину, но зарабатывали мало; а он, Жак Рандело, самый сильный в семье, ничего не делал, потому что делать было нечего, и объедал других.
Тогда он обратился к мэрии, и секретарь ответил ему, что в центральных районах еще можно найти работу.
Он отправился, имея при себе документы и удостоверения, с седьмая франками в кармане; на плече он нес привязанный к палке синий узелок с парой запасных ботинок, рубашкой и штанами.
Так он и шел без передышки целые дни и ночи бесконечными дорогами, в дождь и в жару, и все никак не мог добраться до того таинственного края, где рабочий люд находит работу.
Сначала он упорно думал, что имеет лишь плотничать, потому что он плотник. Но во всех строительных конторах, куда он обращался, ему отвечали, что пришлось освободить людей с работы, потому что нет заказов. Потратив почти все деньги, он решил взять всякую работу, какая только попадется.
Таким образом он был грабаром, конюхом, каменщиком, колол дрова, обчухрував дерева, копал колодец, замішував известь, вязал хворост, пас коз на какой-то горе и все это за несколько су, ибо если ему и удавалось получить работу на два-три дня, то лишь потому, что мизерная плата, которую он просил за свой труд, соблазняла скупых подрядчиков и фермеров.
А теперь вот уже 5 неделю он не находил никакого заработка, у него ничего не осталось, и он не ел ничего, кроме кусков хлеба, которые выпрашивал у сердобольных хозяек.
Наступал вечер. Жак Рандель, обессиленный, с пустым желудком, с отчаянием в душе, с трудом передвигал ноги по траве у дороги. Он шел босиком, потому что хотел сохранить последнюю пару ботинок, потому что вторая уже давно развалилась.
Был субботний вечер поздней поры. Серые облака плыли в небе, тяжелые и быстрые, гонимые ветром, который свистел в деревьях. Чувствовалось, что скоро будет дождь. Поля были безлюдны этого вечера накануне воскресенья. Где-где среди полей маячили, словно огромные желтые грибы, ожереди обмолоченной соломы; земля казалась обнаженной, потому что уже была засеянная озимыми.
Ранделя мучил голод, животный голод, тот голод, что заставляет волка бросаться на людей. Изнемогая от усталости, он вытягивал ноги и пытался делать широкие шаги, чтобы реже ступать. Голова его отяжелела, в виски стучала кровь, во рту пересохло, глаза покраснели; он сжимал в руке свой посох с неясным желанием изо всех сил ударить первого встречного, который возвращается домой на ужин.
Он разглядывал вокруг, и ему мерещились картофелины, которые, возможно, остались где-то в вспаханной земли. Если бы он нашел несколько таких картофелин, он насобирал бы валежника, развел бы огонь в канаве, и, ей-право, хорошо бы поужинал этими горячими, кругленькими овощами, погрівши о них впереди свои окоченевшие руки.
Но картошка была давно визбирана, и ему пришлось, как и вчера, погрызть сырую свеклу, найденный где-то в борозде.
Последние два дня он громко разговаривал сам с собой на ходу, обремененный своими мыслями. До этого времени ему не приходилось задумываться, потому что все свои незамысловатые способности и весь свой ум, он вкладывал в ремесло.
Но теперь усталость, бешеная погоня за работой, которой он не находил, грубые отказа, ночевки под открытым небом, голод, презрение, которую местные жители проявляли к нему, бродяги, вопрос, с которым не раз к нему обращались: "Почему вы ушли из дома?", досада на то, что нечем занять эти трудолюбивые и сильные руки, упоминание о родных, которые остались дома и тоже не имеют ни одного су, - все это мало-помалу наполняло его яростью, которая росла ежедневно, ежечасно, ежеминутно и вихоплювалась невольно с его уст в отрывочных гневных фразах.
Спотыкаясь босыми ногами о камни, он ворчал:
- Вот какая беда... беда... ах, свиньи... оставляют с голоду подыхать человека... плотника... ах, свиньи... хотя бы четыре су... хотя бы четыре су... вот уже и дождь... ах, свиньи!..
Он негодовал на злую судьбу, гневался на людей, на всех людей, на то, что природа, большая слепая мать, такая несправедливая, жестокая и коварная.
Он повторял сквозь зубы: "Ах, свиньи!", глядя на тонкие клубы дыма, что поднимался в эту обеденную пору более крышами. И не задумываясь над другой несправедливостью, которую делает человек и которая называется насилием и воровством, он чувствовал желание зайти в один из этих домов, убить хозяев и самому сесть за стол на их место. Он бормотал:
- Выходит, я не имею права жить... раз меня оставляют с голода умирать. А я же ничего не прошу, только... Ах, свиньи!
Боль в каждом члене тела, голодный боль в животе, боль в сердце ударял ему в голову, как страшный хмель, и порождал в мозгу эту простую мысль:
"Я имею право жить, потому что я дышу, потому что воздух существует для всех. Значит, меня не имеют права оставить без хлеба!"
Пошел дождик - мелкий, густой, холодный. Рандель остановился и прошептал:
- Вот беда... домой еще целый месяц добираться.
Действительно, теперь он уже шел домой, потому что понял, что скорее найдет какую-нибудь работу в родном городке, где его знают, чем на большом пути, где никто ему не доверяет.
Когда не повезет с плотничеством, он будет работать чернорабочим, будет гасить известь, будет копать землю, будет дробить камни. Даже когда он будет зарабатывать по двадцать су в день, этого хватит на еду.
Он обвязал шею остатками своей последней платочки, чтобы холодная вода не текла ему за воротник и за пазуху. Но скоро он почувствовал, что дождь уже промочил всю его одежду из жиденького полотна, и оглянулся вокруг себя тревожным взглядом одинокого существа, которой негде спрятаться, негде приклонить голову, в которой во всем мире нет убежища.
Поступала ночь, окутывая сумраке поля. Вдали, где-то на лугу, он заметил какое-то темное пятно. Это была корова, которая лежала на траве. Он перескочил через придорожную канаву и направился туда, сам не зная зачем.
Когда он подошел близко, корова подвела свою большую голову, и он подумал:
"Если бы у меня был какой-нибудь кувшин, я бы мог напиться молока".
Он смотрел на корову, корова смотрела на него, вдруг он пихнул ее ногой в сторону и крикнул:
- Вставай!
Животное медленно підвелась, и под ее животом повисло тяжелое вымя. Тогда он лег на спину между ногами коровы и начал пить. Он пил до'вго, долго, выдаивая обеими руками теплую разбухшую сосок, от которой пахло хлевом. Пил до тех пор, пока оставалась хоть капля молока в этом живом источнике.
Но холодный дождь лил все сильнее, и на голой равнине нигде не видно было убежища. Он замерз и поглядывал на огонек, светившийся между деревьями в окне какого-то дома.
Корова снова тяжело легла на землю. Он присел возле нее, гладя ее голову в порыве благодарности за то, что она его накормила. Сильный и густой дыхание животного, вихоплювався из ноздрей в холодном вечернем воздухе двумя клубами пара, обдавав теплом лица рабочего и он сказал:
- У тебя там, в брюхе, не холодно.
Он прижимал руки к груди коровы, засовывал их ей под мышки, ища тепла. И тут ему пришло в голову лечь круг ее большого теплого брюха и так переспать ночь. Тогда он выбрал удобное местечко, сел и прислонился лбом к огромному вымя, накормило его. Обессиленный от усталости, он заснул в тот же миг.
Но ночью он часто просыпался, потому что у него застывали то живот, то спина, в зависимости от того, чем именно он прислонялся к животному.
Тогда он ворочался, чтобы зогріти и высушить ту часть тела, которая перед тем застыла в холодном ночном воздухе. И тут же снова засыпал тяжелым сном обессиленной человека.
Крик петуха поднял его на ноги. Занималась заря; дождь перестал, небо было чистое.
Корова еще спала, положив морду на землю. Он склонился к ней, опираясь на руки, поцеловал ее широкие влажные ноздри и сказал:
- Прощай, красавица моя... в другой раз... Ты славная животное... Прощай...
Затем обул ботинки и ушел.
В течение двух часов шел он просто вперед и вперед; вдруг его впавшим такая усталость, что он опустился на траву.
Был уже день. В церквах звонили колокола, крестьяне в синих блузах, крестьянки в белых чепцах проходили пешком или проезжали телегами в соседние деревни, чтобы отпраздновать воскресенье у друзей или родственников.
На дороге показался толстый крестьянин, гнал перед собой десятка два овец; они мекали и суетились, а прыткий собака сгонял их вместе.
Рандель встал, поклонился и спросил:
- Нет ли у вас какого-то дела для рабочего, что умирает с голоду?
Тот, сердито заглянув на бродягу, ответил:
- Нет у меня работы для всякого бродяги.
И плотник вновь сел на край дороги.
Он долго ждал, разглядывая прохожих крестьян и ища кого-то с добрым, сочувствующим лицом, чтобы снова по-вторить свою мольбу.
Наконец, он остановил свой выбор на каком-то буржуа в рединготі, с золотой цепочкой.
- Я уже два месяца ищу работы, - сказал плотник. - Ничего не нахожу; а в кармане у меня нет ни одного су.
Сельский буржуа ответил:
- Вы должны были бы прочитать объявление на вТзді в наше село. Попрошайничество запрещено на территории нашей коммуны. Имейте в виду, что я мэр, и когда вы сейчас же не заберетесь отсюда, я прикажу вас задержать.
Рандель, охваченный гневом, пробормотал:
- Ну и прикажите меня задержать, когда хотите, для меня это будет лучше, по крайней мере с голоду не подохну.
И он снова сел у дороги на свое место.
Через четверть часа действительно появилось на дороге двое жандармов. Они шли медленно, в ногу, сверкая на солнце своими лакированными треугольными шляпами, желтыми кожаными перев'язями и металлическими пуговицами, словно намеренно, чтобы издали нагонять страх на преступников, заставляя их бежать.
Плотник хорошо понял, что они идут по нему, но не двинулся с места, потому что его вдруг овладело желание бросить им вызов, чтобы они его задержали, а потом отомстить за себя.
Они приближались, словно не замечая его, шли своим' солдатским шагом, тяжело покачиваясь, словно гуси. Потом вдруг, проходя мимо него, сделали вид, будто только что заметили бродягу, остановились и стали рассматривать его с угрожающим и свирепым выражением.
Старший, бригадир, выступил вперед и спросил:
- Вы что здесь делаете? Рандель спокойно ответил:
- Отдыхаю.
- Откуда вы идете?
- Чтобы перечислить вам все края, которые я прошел, мне и часа не хватило бы.
- Куда вы идете?
- В Виль-Аваре.
- А где же оно?
- В департаменте Ламанш.
- Это ваш родной край?
- Это мой родной край.
- А почему же вы его покинули?
- Искал работы.
Старший вернулся к жандарма и гневным тоном человека, выведенного из терпения уже не раз чутою ложью, воскликнул:
- Все эти бродяги так говорят. И меня не обманешь!
Затем он снова обратился к Ранделя:
- Документы при вас?
- Да, при мне.
- Давайте сюда.
Рандель вынул из кармана документы и удостоверения - жалкие потертые и грязные бумажки, что розвалювались на клочки, и протянул их жандарму.
Тот, запинаясь, прочитал их по слогам и, убедившись, что они в порядке, вернул их Ранделю с недовольным выражением, будто его перехитрили.
Немного подумав, он снова начал допытываться:
- Деньги у вас есть?
- Нет.
- Совсем нет?
- Совсем.
- Ни одного су?
- Ни одного су.
- Ас чего же вы живете в таком случае?
- С того, что мне подадут.
- Итак, вы жебруєте?
Рандель ответил решительно:
- Да, когда могу.
Тогда жандарм заявил:
- Я поймал вас с поличным, в состоянии бродяжничества и жебрування на большом пути, без средств к существованию и без определенных занятий, и приказываю вам следовать за мной.
Плотник поднялся.
- Куда вам будет угодно, - сказал он.
И, даже не дожидаясь приказа, стал между двух жандармов, добавив:
- Ну, засадите меня в тюрьму, - по крайней мере, будет у меня крыша над головой, когда дождь идет.
И они отправились в села, черепичные крыши которого было видно сквозь оголенные деревья за четверть лье оттуда.
Когда они вошли в село, в церкви начиналась месса. На площади было полно людей, которые сразу расступились, чтобы посмотреть, как будут вести преступника, за которым уже бежала толпа шумных ребятишек. Крестьяне и крестьянки высматривали на этого арестованного, который шел между двух жандармов, и в глазах у них вспыхивала ненависть, желание забросать его камнями, содрать с него кожу ногтями, растоптать его ногами. Всем хотелось знать, что он сделал - украл или убил. Мясник, бывший спагі (1), твердил:
- Это дезертир.
Владельцу табачной лавочки казалось, что он узнал того человека, который в тот же день утром сунул ему фальшивую монету в пятьдесят сантимов, а торговец скобяным товаром с уверенностью узнавал в нем неуловимого убийцу вдовы Малое, которого уже полгода ищет полиция.
В зале муниципального совета, куда привели Ранделя стражи, он снова увидел мэра, который сидел за судебным столом рядом с учителем.
- Ага! - воскликнул представитель власти, - вижу вас снова, парень. Я же вам говорил, что вы будете задержаны. Ну, бригадире, кто он такой?
Тот ответил:
- Бездомный бродяга, господин мэр, без средств к существованию, без денег при себе, как он утверждает, пойманный на жебруванні и бродяжничестве, предъявил добрые удостоверение и документы в полном порядке.
- Покажите мне эти документы, - сказал мэр.
Он взял их, прочитал раз, еще раз повернул, потом приказал:
- Обыщите его.
Ранделя обыскали; не нашли ничего.
Мэр был озадачен. Он спросил у рабочего:
- Что вы делали сегодня на дороге?
- Искал работы.
- Работы?.. На большом пути?
- А как же мне ее искать? В лесу, что ли, прятаться?
Они смотрели в лицо друг другу ненавистью зверей, относящихся к двум разным враждующих видов. Представитель власти объявил:
- Я прикажу отпустить вас на волю, но чтобы больше вы мне не попадалось!
- Лучше заприте меня, - ответил плотник. - Мне надоело бродить по дорогам.
Мэр набрал сурового вида.
- Молчите!
Затем приказал жандармам:
- Одведіть этого мужчину за двести метров от деревни, и пусть он себе идет своей дорогой.
Рабочий сказал:
- Прикажите накормить по крайней мере меня.
Тот возмутился.
- Еще чего не хватало - кормить его! Ха-ха-ха! Хорошие шутки!
Но Рандель твердо вел свое:
- Если вы меня оставите и дальше подыхать с голоду, вы заставите меня совершить преступление. Тем хуже будет вам, богачам.
Мэр поднялся и повторил:
- Выведите его поскорей, потому что я наконец розсерджусь.
Жандармы схватили плотника под руки и потащили. Он не сопротивлялся, прошел опять через деревню и оказался на дороге. Когда стражи одвели его на двести метров от межевого столба, бригадир сказал:
- Ну вот. Убегайте, и чтобы я вас больше не видел в этом крае, иначе берегитесь!
И Рандель отправился в путь, ничего не ответив и сам не сознавая, куда он идет. Он шел вперед пятнадцать или двадцать минут, настолько ошеломлен, что ни о чем уже не мог думать.
Вдруг, когда он проходил мимо маленький домик, в котором было напіввідчипене окно, запах супа перехватил ему дух и заставил его остановиться.
И вдруг голод - жестокий, неутолимый, головокружительный, пронизал его с такой силой, что он готов был броситься, как дикий зверь, на стены этого дома.
Громким, сердитым голосом он произнес:
- К черту! На этот раз они мне дадут поесть!
И он начал изо всех сил колотить в дверь палкой. Но никто не отвечал. Он загрюкав сильнее и закричал:
- Эй, эй, эй, люди, кто там есть! Эй, откройте!
Никто не отзывался. Тогда он подошел к окну, толкнул его рукой, и теплое кухонное воздух, насыщенный запахами горячего супа, вареного мяса и капусты, вырвалось навстречу холодному воздуху со двора.
Одним прыжком плотник оказался в кухне. Стол был накрыт на двоих. Хозяева дома, вероятно, пошли к церкви, оставив в печи наготований обед, - хороший праздничный жирный кусок мяса в супе с овощами.
Свежий хлеб лежал на камине между двумя бутылками, очевидно, полными.
Рандель сначала набросился на хлеб и преломил его с такой яростью, словно душил врага за горло, потом начал жадно и поспешно уминать его большими кусками. Но запах мяса сейчас же притащил его к печке, и он, сняв крышку с котелка, сунул туда вилку и вытащил большой кусок говядины, связанный веревочкой. Затем он набрал себе капусты, моркови, лука полную тарелку, поставил ее на стол, сел, разрезал мясо на четыре части и начал обедать, как у себя дома. Съев почти все мясо и большую часть овощей, он почувствовал жажду, подошел к трубы и взял одну из бутылок.
Налив жидкости в стакан, он вдруг увидел, что это водка. Тем лучше, она его согреет, огнем побежит по жилам, и это будет очень приятно после того, как он так перемерз.
И он выпил.
От водки он давно отвык, и она ему очень понравилась. Он снова наполнил стакан и выпил за два глотка. Почти в ту же минуту он повеселел; от алкоголя в его жилах вроде розіллялося какое-то неописуемое блаженство.
Он продолжал есть, но уже не так поспешно, медленно жевал и макал хлеб в суп. Все тело его горело, особенно голова; кровь пульсировала в висках.
Но вдруг вдали зазвонил церковный колокол. Месса, вероятно, кончалась. Скорее не страх, а инстинкт осторожности, который руководит в минуту опасности всеми существами, предоставляя им прозорливости, - заставил плотника ухватиться. Он сунул в карман остатки хлеба, в другую - бутылку с водкой, крадучись подошел к окну и взглянул на дорогу.
Она еще была пустынна. Он выпрыгнул и побежал, но не великим путем, а напрямик через поле к лесу, который виднелся вдали.
Он был доволен, что сделал, чувствовал себя бодрым, сильным, веселым, и гибким, легко перепрыгивал через ограды обеими ногами враз, одним махом.
Как только он оказался под деревьями, то вытащил из кармана бутылку и начал пить на ходу большими глотками. Мысли его переплутались, в глазах потьмарилось, а ноги стали эластичные, как рессоры.
Он запел старинную народную песенку:

Ах, как хорошо,
Как же хорошее
Землянику собирать.

Он теперь шел по густом сыром и свежем мха, и этот мягкий ковер под ногами вызвал у него безумное желание перекидываться через голову, как малые дети.
Он разогнался, перевернулся, встал и начал снова. Между прыжками он распевал:

Ах, как хорошо,
Как же хорошее
Землянику собирать.

Вдруг он очутился на краю небольшого оврага, в глубине которого извивалась тропинка, а по ней шла высокая девушка, служанка, возвращалась в село с двумя ведрами молока, неся их на коромысле.
Притаившись, он стал подстерегать ее, и глаза его загорелись, как у собаки, что увидел перепелку.
Она заметила его, подняла голову, засмеялась и крикнула ему:
- Это вы так распеваете?
Он не ответил и вдруг прыгнул в овраг, хоть откос был не меньше шести футов высотой.
Увидев вдруг перед собой, девушка воскликнула:
- Ах, господи Иисусе, как вы меня напугали!
Но он не слышал ее слов, он был пьян, он сошел с ума, охваченный другой неистовой страстью, мощнее голод, распалившийся от алкоголя и неудержимого бешенства молодого, пылкого мужчины, который два месяца был дозбавлений всего, а теперь захмілів и почувствовал все желания, заложенные природой в его могучем теле.
Девушка отступала от него, испугавшись его лица, глаз, напіврозтуленого рта, протянутых к ней рук.
Он схватил ее за плечи и молча опрокинул на дорогу.
Она уронила ведра, и они с грохотом покатились, выплескивая молоко; потом закричала, но понимая, что бесполезно звать на помощь в этом безлюдном месте, и видя, что он не собирается ее убивать, - не стала особо сопротивляться и даже не очень разгневалась, потому что парень был сильный, хоть, правда, слишком уж грубый.
Но когда она підвелась и увидела пустые ведра, ее охватила безумная ярость и, сбросив с ноги деревянный башмак, она в свою очередь бросилась на мужчину, чтобы проломить ему голову, если он не заплатит ей за молоко.
Но он не понимал причины этого февраля нападения и, уже немного протверезившись и ужаснувшись тому, что натворил, бросился наутек со всех ног, а она шпурляла в него камни, и некоторые из них попали ему в спину.
Он бежал долго, долго, пока не почувствовал такую усталость, как еще никогда. Ноги у него подкашивались и не держали его, мысли переплутались, он ничего не помнил, ни о чем не мог думать.
Тогда он сел под деревом и через пять минут погрузился в сон.
Проснулся он от сильного пинка и, открыв глаза, увидел прямо над собой два блестящие треугольные шляпы. Те же двое жандармов, что и утром, держали его за руки и вязали его.
- Я не сомневался, что ты мне еще попадешься, - насмешливо сказал бригадир.
Рандель встал, не говоря ни слова. Жандармы теребили его, готовы и к более суровым мерам, когда он только пошевелится, потому что теперь он был их добычей, тюремной дичью, которую эти охотники за преступниками поймали и теперь уже не выпустят.
- Трогай! - скомандовал жандарм.
Они ушли. Наступал вечер, расстилая над землей тяжелые и мрачные осенние сумерки.
Через полчаса они пришли в село.
Все двери стояли настежь, ибо событие была уже известна. Крестьяне и крестьянки, разъяренные так, словно каждого из них обікрадено, как будто каждую из них изнасилована, смотрели, как ведут обратно несчастного, и осыпали его бранью.
Проклятия сопровождали арестованного от первого дома села и до самой мэрии, где мэр тоже уже ждал бродягу, радуясь, что может отомстить на нем.
Еще издалека увидев его, он крикнул:
- А, голубчик, попался-таки!
И стал потирать руки, очень доволен.
Потом сказал:
- Я же так и говорил, я так и говорил, как только увидел его на пути!
И добавил с особой радостью:
- Ах, негодник! Ах, подлый негодяй! Теперь ты будешь получать двадцать лет, голубчик мой!

1. Кавалерист колониальных войск в Алжире, в Сенегале.