Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > М (фамилия) > Мопассан Ги де > Мадемуазель Фифи - электронная версия книги

Мадемуазель Фифи - Мопассан Ги де

Ги де Мопассан
Мадемуазель Фифи

Переводчик: Михаил Качеровський
Источник: Из книги: Мопассан, Ги де. Новеллы: Для ст.шк.віку: Пер.з франц.;К.:Школа, 2002.




Майор, граф фон Фальзберг, прусский комендант, заканчивал просмотр своей почты; он сидел в широком вышитом кресла, облокотив ноги на витворну мраморную доску камина, где его остроги за три месяца оккупации в замке д'Ювіль, вичеркуючи каждый день понемногу, выдолбили две глубокие ямки.

Чашка с кофе дымился на круглом, мозаичной работы столикові, загидженому пятнами ликеров, попаленому сигарами и покарбованому ножиком: иногда, обостряя карандаша, офицер-завоеватель вырезал на драгоценном столикові цифры или же узоры, которые только придумывала его ленивая мысль.

Прочитав письма и просмотрев немецкие газеты, что принес его вахмейстер, он встал, подбросил в камин три-четыре огромных сырых полина (эти господа на топливо понемногу вырубали парк) и спустя подошел к окну.

Дождь лил, как из ведра, словно насланный какой-то огромной рукой, настоящий нормандский дождь, что падает навскісно, густой, как завеса, словно стена из покосившихся борозд, дождь, который хлюпающей, заляпує болотом, все затапливает, настоящий дождь из окрестностей Руана - этого урільника Франции.

Офицер долгое время смотрел на залитые водой луга и на ген ту реку Андель, что збучавіла и вышла из берегов; он пальцами по шкло легонько барабанил рейнского вальса, но шорох заставил его обернуться: то вошел его помощник, барон фон Кельвайнгштайн, что был в одном с ним чине.

Майор был плечистый великан, с длинной бородой, что, словно веер, стелился широко ему по груди; и вся его огромная и пышная фигура в военном наряде напоминала паву, что распустила хвост под подбородком. Он имел голубые глаза, холодные и спокойные, одну шока розрубано ему саблей в австрийскую войну; а вообще его считали и за доброго человека, и за хорошего офицера.

Капитан был низенький, рыжий, с большим, крепко підперезаним животом; он коротко подстригал свою огненно-рыжую бороду, а при определенном освещении она полум'яніла, и тогда казалось, что лицо натерта фосфором. Ему не хватало двух зубов, выбитых во время ночных пиров (как оно произошло, он и сам не помнил), и он шепелявил и как-то так хрякав, что не всегда можно было его понять; к тому же он был лысый лишь на самой макушке, как монах из тонзурою, но вокруг этого голого обрічика кучерявилась небольшая блестяще-золотая шерсть.

Комендант сжал ему руку и одним духом выпил свою чашку кофе (уже шестую утром), выслушивая служебного рапорта от своего помощника о том, что случилось у них в полку. Потом они оба подошли к окну и признались друг другу, что им невесело. Майор, человек спокойный, имел семью на родине и готов был мириться со всем; зато барон-капитан, заядлый забулдыга, завсегдатай кабаков и пылкий зальотник и джигун, просто бесился от вынужденного за три месяца нелюдимого жизни в этой глуши.

Но что-то зашкряботіло в дверь; комендант разрешил войти, и на пороге, в распахнутых дверях, появился, словно автомат, один из их солдат. Само его появление означало, что завтрак готов.

В столовой они застали трех младших офицеров: поручика Отто фон Гросслінга и двух підпоручників - Фрица Шойнавбурга и маркиза Вильгельма фон Айріка, небольшого блондина, высокомерного и грубого с солдатами, жестокого к побежденным и воспалительного как прах.

С тех пор как маркиз фон Айрік прибыл во Францию, товарищи иначе и не называли его, как Мадемуазель Фифи. Это прозвище ему дали за его чопорные привычки, за тонкий стан, который был языков зашнурован, по его бледное лицо с еле-еле поросшими усиками, а также за убранную ним привычку употреблять, чтобы обнаружить свое величайшее презрение к людям и вещам, французские слова "fi", "fi donc", которые он произносил с небольшим присвистом.

Столовая в замке д'Ювіль представляла из себя длинную и роскошную комнату, но люстры старинного хрусталя в ней имели немало знаков от пуль, а широкие фламандские гобелены, изрубленные саблями, пообвисали где-где, - все это свидетельствовало, чем играл Мадемуазель Фифи во время своего ничегонеделания.

На стенах три семейные портреты - военный в панцире, кардинал и президент - курили длинные фарфоровые трубки, а в раме, потемневшей от времени, какая-то знатная дама, затянутая в груди, гордясь, демонстрировала огромные, нарисованы углем усы.

Завтрак офицерский прошел почти в молчании. Изуродованная, темная от дождя комната огорчала одним видом своим завоеванного места, а ее старый дубовый паркет стал такой грязный, как пол в кабаке.

Поев, офицеры начали курить сигареты и взялись за питье, не переставая жаловаться на свою скуку. Бутылки с коньяком и ликерами переходили из рук в руки; и, повивертавшись на своих стульях, все они раз за разом потягивали из стаканов маленькими глотками вино, не вынимая изо рта длинной изогнутой трубки с фаянсовым яйцом на конце, разрисованным, словно на обольщении готтентотам.

И только стакан спорожнялись, офицеры снова движением безропотного усталости наполняли их. А Мадемуазель Фифи каждый раз разбивал свою флакончик, и солдат мгновенно подносил другую.

Они тонули в облаках едкого дыма и, казалось, погрузились в хмель, сонный и печальный, в это мрачное пьянство людей, что пьют от нечего делать.

Но вдруг барон вскочил на ноги. Он аж затрясся от злости и выругался:

- Черт отца знает что, так дальше не может быть, надо же наконец что-то выдумать.

Поручик Отто и подпоручик Фриц, оба с типичными немецкими лицами, грубыми и мрачными, спросили:

- Но что поделать, господин капитан?

Тот немного подумал и затем сказал:

- Что? Когда господин комендант позволит, надо врядити гулянку.

Майор вытащил трубку и сказал:

- Какую гулянку, господин капитан?

Барон подошел ближе:

- Я все беру на себя, господин коменданте. Я відряджу до Руана "Слушаюсь", и он нам привезет барышень, я знаю, где их раздобыть. Тем временем здесь приготовят ужин, у нас же всего, всего достаточно, - и мы будем иметь по крайней мере один великолепный вечер.

Граф фон Фальзберг сжал плечами и с усмешкой заметил:

- Да вы, дружище, с ума сошли.

Но офицеры встали, окружили своего начальника и начали умолять:

- Господин коменданте, позвольте, пусть капитан сделает это, потому что здесь такая скука.

Майор наконец согласился.

- Пусть будет так, - сказал он. И сейчас же барон велел позвать "Слушаюсь". Это был старый унтер-офицер; он никогда не улыбался и фанатично выполнял хотя бы там какое распоряжение своего начальства.

Выпрямившись, он равнодушно выслушал приказ баронов и вышел; за пять минут четверо лошадей под ливнем мчались галопом большую валковую бричку с нап'ятим над ней, словно бамя, брезентом.

Сразу же, словно какая-то бодрость их поняла, безжизненные фигуры ожили, лица оживились, и все заговорили.

И хотя ливень репіжила, как и раньше, майор был уверен, что уже не так мрачно, а поручик Отто уверял, что небо випогодиться. Показалось, что и самого Мадемуазель Фифи нельзя было удержать на месте: он то вскакивал, то садился. Его ясные и жестокие глаза искали, что бы уничтожить. Вдруг, спинивши взгляд на усатой дамы, молодой блондин вытащил револьвер.

- Ты этого не увидишь, - сказал он и, не вставая с кресла, нацелился. Две пули одна за одной продырявили глаза на портрете.

Потом он крикнул:

- Ну-ка, подведем мину.

Сразу разговоры прекратились, будто всех охватила новая и чрезвычайное любопытство.

Мина - это была выдумка Мадемуазель Фифи, его способ разрушать, его любимое развлечение.

Оставляя свой замок, владелец граф Фернанд д'Амоїс д'Ювіль не успел ни забрать что-нибудь с собой, ни спрятать, только серебро ему повезло спрятать в дырке одного простенка. Но, поскольку он был очень богат, большой зал, ее двери выходили к столовой, к бегства хозяина имела вид музейной галереи.

На стенках были развешаны картины, рисунки и ценные акварели; на столиках, этажерках и в роскошных витринах было наложено силу всякого мелочи: разные вазочки, статуэтки, саксонские статуэтки, китайские божки, изделия из старинной слоновой кости или венецианского стекла - вся эта причудливо-капризная и ценная сила вещей заполняла огромную комнату.

Из этого всего мало что и осталось до сих пор. Не потому, что его было разворовано, - майор фон Фальзберг ничуть не позволил бы этого, - а потому, что Мадемуазель Фифи врядигоди подводил мину, и все офицеры во то время минут пять искренне развлекались.

Маленький маркиз бросился в зал доставать все для этого необходимое. Он принес великолепного китайского чайника с розовой породы, насыпал в него полно пушечного пороха, а через носик осторожно протянул длинный фитиль, зажег его и бегом отнес эту адскую машинку в соседнюю комнату.

Сейчас же он быстренько вернулся и прикрыл за собой дверь. Немцы все стояли с улыбкой и с каким-то детским интересом ждали, а когда взрыв потряс замок, они вместе устремились к гостиной.

Мадемуазель Фифи, что вошел первый, захлопал как угорелый в ладоши перед терракотовой Венерой, в которой наконец отлетела голова, и каждый, поднимая куски фарфора, удивлялся на эти зубчиками резные странные черепки, выявляя новые опустошения и доказывая, что некоторые повреждения произошли еще при предыдущих взрывов; а майор родительским взглядом, достойным самого Нерона, осматривал огромный зал, струснуту взрывом и засыпанную обломками с произведений искусства. Он первый вышел из этой комнаты, добродушно заметив:

- На этот раз хорошо удалось.

Но в столовую, где было накурено, ворвалась такая облако порохового дыма, аж дух сперло. Комендант открыл окно, офицеры вернулись сюда допивать последние рюмки коньяка, тоже подошли к окну.

Влажный воздух пахнуло в комнату, неся легкие брызги водяных капель, словно пудрой, посыпали бороды. Офицеры смотрели на большие деревья, поникшие от дождя, на широкую долину, засылаемой темными нависшими облаками, на шпиль церковной колокольни, что манячіла издали сквозь дождевую завесу.

На этой колокольни с прихода немцев не звонили. Это, собственно, был единственный сопротивление, что его завоеватели встретили в этом крае. Кюре никогда не отказывался принимать на постой и кормить прусских солдат; не раз он сам выпивал бутылку пива или бордо с неприятельським комендантом, что прибегал к его доброжелательного посредничества, однако упрохати кюре хоть раз позвонить в колокол нельзя было никак; скорее он позволил бы себя расстрелять. Такой был у него свой способ протеста против нашествия, мирного протеста, молчаливого, единственного, что, по его мнению, подобает священнику - человеку кротости, а не вражды; и все чисто прихожане на десять миль вокруг восхваляли непоколебимую героичность аббата Шантавуана за то, что осмелился установить вселюдну траур и объявить о ней упрямым молчанием колокола своей церкви.

Все село, воспаленное тем сопротивлением, готово было поддерживать своего пастора до самого конца, сносить все, считая этот молчаливый протест по охране национальной чести. Крестьянам казалось, что они больше даже вислужилися перед страной, чем Бельфор и Страсбург, они дали пример, достойный того, чтобы название их села стала бессмертной; вне всем тем они ни в чем не отказывали победителям пруссакам.

Комендант и чисто все офицеры смеялись над этой неуязвимой мужества, а поскольку весь край выражал свою покорность и уважливу к ним кротость, - они витерплювали охотно мовчазливий ее патриотизм.

Только один маленький маркиз Вильгельм что хотел добиться, чтобы колокол зазвонил. Он сердился на дипломатическую поблажність своего начальника, и не было дня, чтобы он не просил коменданта позволить ему сделать "дзелень-бом" один-единственный раз, чтобы хоть немного развлечься. Просил он с кошачьей грацией, с женской лаской, нежным голосом любовницы, что имеет какое-то жгучее желание, и комендант никак не соглашался, и Мадемуазель Фифи тешил себя тем, что подводил мину в замке д'Ювіль.

Несколько минут все пятеро стояли у окна, вдыхая влажный воздух. Наконец поручик произнес Фриц, грубо зареготавши:

- Нафрят будут наши барышни пітхотящу похоту для сфоєї прогулки.

Затем каждый пошел по своим делам, оставив на капитана немалые хлопоты с приготовлением ужина.

Посходившись вновь вечером, они начали смеяться, когда взглянули друг на друга. Все понапомаджувались, понафарбувались и были посвежевшие, как в дни больших парадов. Капітанове волос казалось не таким седым, как утром: тот виголився, оставив одни только усы, шо пламенем горели у него под носом.

Хотя шел дождь, окно оставалось открыто; все время кто-нибудь подходил к нему и наслухав. В десять минут седьмого барон отметил, что откуда-то издалека громыхает. Все посхоплювались на ноги; и вскоре подъехала большая бричка; четверо коней, что все время мчались в галоп, были заляпаны грязью до спины, тяжело позасапувалися и с пылу с жару.

На крыльцо поднялись пятеро женщин, пятеро хорошеньких барышень, что их старательно выбрал капитанов приятель, которому "Слушаюсь" передал листовну карточку своего офицера.

Женщины вовсе не нуждались, чтобы их просили, уверены, что им хорошо заплатят, потому что за три месяца они хорошо познакомились с пруссаками и смирились с ними, так как и с общим положением вещей. "Этого требует наше "ремество", - говорили они дорогой промеж себя, вероятно, давая этим ответ на некоторые угрызения совести.

Сразу же вошли в столовую. При свете столовая через свои жалкие руины казалась еще мрачнее; а стол, заставленный мясными блюдами, богатым посудой и серебром, найденим в простенке, где оно было спрятано хозяевами, придавал этой комнате вида таверны бандитов, ужинают после грабежа.

Сияя от радости, капитан завладел женщинами, будто обычными вещами, прицінював их, обнимал, нюхал, признавая стоимость их для наслаждения; а что троим младшим офицерам хотелось выбрать себе по даме, - он властно и горячо отрицал, оберегая для себя право распределения со всей справедливостью, следуя ранга и ни в чем не нарушая иерархии.

Далее, чтобы избежать всяких разговоров, лишних споров и возможных подозрений в страсти, он выстроил барышень в ряд по росту и, обращаясь к высокой тоном командира спросил:

- Как тебя звать?

- Памела, - ответила она, стараясь говорить басом.

Тогда он объявил:

- Номер первый, по имени Памела, присуждается коменданту.

Обняв затем, в знак собственности, вторую, блондинку, гладкую Амаду он преподносил поручникові Отто, Еву-Помидора - підпоручникові Фрицу, а самую маленькую и самую молодую из всех, Рашель, брюнетку с темными, словно чернильные пятна, глазами, еврейку, курносый нос которой будто еще больше утверждал то правило, что все евреи гембаті, - самому младшему из офицеров, хрупкому маркизе Вильгельму фон Айріку.

И однако все женщины были красивые и полные, они не очень отличались друг от друга с лица и через одинаковые ежедневные любовные обязанности и одинаковое жизни в публичных домах скидадися между собой поведением и церою.

Трое молодых офицеров хотели были сейчас же забрать к себе своих барышень, мол, им же надо почистить одежду и умыться после дороги; но капитан мудро запротестовал, заявив, что барышни достаточно чисты, чтобы сесть к столу, и что офицеры, которые пойдут с ними наверх, небось, вернувшись, захотят меняться дамами, а это збаламутить остальные попарованих. Его опыт перевесил. Начались только поцелуи, поцелуи в надежде на лучшее.

Вдруг Рашель задохнулась, закашлявшись до слез, пуская ноздрями дым. То маркиз, будто целуя, дунул ей в рот ручей табачного дыма. Она словно совсем не сердилась, ни слова не сказала, только пристально посмотрела на своего властелина, и далеко, в глубине ее темных глаз, зашевелился возбужденный гнев.

Сели к столу. Казалось, что даже сам комендант был очарован; справа от себя он посадил Памелу, слева блондинку и, развивая салфетку, сказал: - Вам, капитан, пришла в голову блестящая мысль.

Поручики Отто и Фриц, вежливые, словно они были среди светских дам, немного стеснялись своих соседок; зато барон Кельвангштайн, попав в свое привычное окружение, сиял, бросал неприличными словами и казался огненным в своей короне красного волосы. Ухаживая женщин, он говорил злой французском языке, а его шиноцькі комплименты, которые он словно вихаркував сквозь дыру двух выбитых зубов, долетали до девушек вместе с брызгами слюны.

А впрочем, девушки мало что понимали, сознание их просыпалась лишь тогда, когда барон выплевывал из своих уст какие-то неприличные слова, гадкие выражения, к тому же попорчена его произношением. Здесь они все вместе начинали, как сумасшедшие, хохотать, падали на животы своих соседей, повторяя те выражения, которые барон начал уже умышленно искажать, чтобы поощрить девушек к стидких высказываний. И они, пьяные от первых бутылок вина, охотно выбрасывали из себя эти слова, а став собой, давали волю своим привычкам: целовали на обе стороны усы, щипали руки, кричали, как сумасшедшие, пили из всякой стакан и напевали французских куплетов и немецких песен, что переняли от врагов, имея ежедневно с ними отношения.

Вскоре и мужчины, так же опьяневшие от выставленного так близко под руками женского тела, ошаліли, начали шуметь, били посуду; а в это время за их спинами солдаты спокойно услуговували им.

Один комендант проявлял сдержанность.

Мадемуазель Фифи посадил Рашель к себе на колени и, разгорячены, то горячо целовал ее темные кудри на шее, вдыхая между одеждой и кожей нежную теплынь ее тела и все его благоухание, то, охвачен безумной жестокостью и присущей ему тягой к бесчинства, яростно щипал ее сквозь одежду, заставляя кричать. А то время приходился своими устами к свежего рта еврейки и целовал ее к одышке; вдруг он укусил девушку так глубоко, что ручеек крови всплыл на ее подбородок и поток за корсаж.

Еще раз она пристально посмотрела на него и, промывая утра, пробурмотала:

- За это же платят.

Он с грубой усмешкой ответил:

- Я и заплачу.

Дошло до десерта; принялись наливать шампанское. Комендант поднялся и точь-в-точь тем тоном, каким бы он взялся произнести тост за здоровье цесарева Августы, сказал:

- За наших дам!

И начались тосты, тосты пьяной солдатской галантности всумиж с скабрезными шутками, становились еще брутальнішими за незнания языка.

Офицеры вставали и говорили один за одним, а барышни, очень подвыпившие, с мутными глазами и звислими губами, каждый раз без памяти хлопали в ладоши.

Капитан, с определенным намерением предоставить оргии галантного вида, поднял еще раз свой бокал и провозгласил:

- За наши победы над сердцами!

Тогда поручик Отто, похожий на медведя из Черного леса, вспыльчивый, пресыщенный питьем, встал и, вдруг охваченный пьяным патриотизмом, крикнул:

- За наши победы над Францией!

Женщины, хотя и были совсем пьяные, промолчали, а Рашель, вся вздрогнув, обратилась к нему:

- Ну, знаешь, я видела французов, что при них не сказал бы ты этого.

А малый маркиз, все еще держа ее на коленях, очень звеселілий от вина, начал насмехаться:

- Ой, ой, ой! Я нигде таких не видел. Как только мы приходим, они показывают нам спину.

Раздраженная этим девушка крикнула ему в лицо:

- Врешь, паскуда!

На мгновение он утупив у нее свои посоловевшие глаза, как утупляв их в картину, когда из револьвера пробивал полотно, а затем вновь начал смеяться:

- Подумаешь, красавица! Так бы мы и были здесь, когда бы они были храбрые. - И, набравшись духа, добавил: - Мы их хозяева. Франция - наша.

Она одним прыжком соскочила с его колен и упала в кресло. Он встал, протянул свой стакан до среди стола и сказал:

- Наши Франция и французы, леса, поля и дома Франции.

Остальные, все пьяные, воодушевленные вояцьким пылом, чисто животным, схватив свои бокалы, крикнули: "Да здравствует Пруссия!" - и вдруг их осушили.

Девушки, вынуждены молчать, пойняті страхом, не протестовали. Даже Рашель молчала, не в силах что-то ответить.

Маркиз поставил на голову еврейке бокал шампанского и крикнул:

- И все женщины Франции также наше.

Рашель вскочила так быстро, что хрустальный бокал перевернулся и, облив (как обливают на крестинах) ее черные кудри золотистым вином, упал и разбился на полу. Губы ее дрожали, она с презрением смотрела на офицера, что все смеялся, и сдавленным от гнева, дрожащим голосом произнесла:

- Это... это... это... ложь: женщины Франции не будут вашими!

Он сел, чтобы посмеяться вволю, и, убирая парижской произношения, спросил:

- Это очень хорошо, очень хорошо, но в таком случае что же ты здесь делаешь, моя милая?

Потрясенная, она сначала промолчала, через свое возмущение сразу не поняв всего, а потом, хорошо раскумекав, что он сказал, с бешеным роздратованням бросила ему:

- Я... я... я... не женщина, а паскуда, я как раз то, что пруссакам нужным.

Она не успела договорить, когда он со всей силы дал ей пощечину; а как он снова поднял руку, она, ошалелая и неистовая, схватила со стола маленького десертного серебряного ножичка и быстрее, чем успели что-то заметить, шпигнула его просто в шею, как раз в ту ямку, где начинаются грудь.

Какое-то недосказанное слово застряло ему в горле, и он остановился с разинутым ртом и ужасным взглядом.

Все вдруг вскрикнули и, смущенные, вскочили с мест; Рашель, бросив своего стула под ноги поручникові Отто, который протянулся на весь свой рост, подбежала к окну, одчинила его и быстрее, чем могли схватить ее, выскочила в темноту, где все еще моросил дождь.

За две минуты Мадемуазель Фифи умер. Тогда Фриц и Отто выхватили сабли и хотели порубить женщин, которые попадали им в ноги. Майор еле остановил эту резню и велел четырех перепуганных девушек закрыть в отдельную комнату под охраной двух солдат; затем, выстроив солдат будто к бою, отправил искать беглянку, вполне определенный, что ее схватят.

Пятьдесят солдат, напучених угрозой, были отправлены в парк. Двести других рыскали по лесках и по всем домам в долине.

Стол, с которого враз все было убрано, стал теперь за смертельное ложе, а четыре офицера, суровые, протверезені, со строгими, как на службе, лицами военных людей, стоявших у окон, вглядываясь в темноту ночи.

Ливень не утихал. Непрекращающийся плеск стоял мрак, непрерывный шум воды, падающей и течет, крапле и брызжет.

Вдруг раздался выстрел, потом второй очень издалека, и в течение четырех часов раздавались выстрелы, близкие или дальние, команда к сбору, слышались какие-то странные слова, словно перекличка гортанными голосами.

На утро все возвратились. Двое солдат был убит и трое ранены своими же товарищами в пылу этого охоты и среди суеты ночной погони. Рашелі так и не нашли.

Тогда немцы положили себе нагнать холода на население, поперетрушували в помещениях, весь район выходили, съездили, перерыли. Еврейка, казалось, не оставила ни одного по себе следа.

Когда сообщили об этом генерала, он приказал это дело замять, чтобы не давать дурного примера для армии, и наказал дисциплинарной карой коменданта, а последний - подвластных себе.

- Не для того воюют, чтобы утешаться с проститутками и любоваться ими, - сказал генерал. И граф Фальзберг, разъяренный этим, решил отомстить над всей округой.

А что ему нужен был повод, он пригласил к себе кюре и велел ему звонить в колокола на похоронах маркиза Айріка.

Совершенно неожиданно кюре выразил покорность, смирение, полное уважение. Тело Мадемуазель Фифи несли солдаты, окружая со всех сторон гроб, с набитыми ружьями, и когда гроб двинулась из замка д'Ювіль, направляясь к кладбищу, - на колокольне впервые зазвонили по покойнику, но как-то так весело, словно чья-то милая рука гладила колокола.

Он звонил и вечером, и второй день, и так изо дня в день; колотил вволю. Порой даже ночью звон сам собой начинал здригатись и бросал два или три тихих звуки в темноту ночи, возбужденное по неизвестной причине и охвачен какой-то странной радостью. Все окрестные крестьяне говорили, что колокола завороженно, и никто, кроме кюре и его пономаря, не подходил к колокольне.

А все это было потому, что на колокольне жила в тревоге и одиночестве одна бедная девушка, которую тайно кормили те два мужчины.

Она находилась там вплоть до ухода немецкого войска. А потом однажды вечером кюре, одолжив у пекаря коляски, сам отправил свою пленницу к руанских ворот. Остановившись здесь, священник обнял ее; она слезла с бедки и быстро дошло до публичного дома, хозяйка которого определенная уже была в ее смерти.

По какому времени ее отсюда забрал один патриот, человек без предрассудков, которому она полюбилась за ее героический поступок; впоследствии, полюбив ее, как женщину, он женился на ней, и она стала дамой не хуже многих других.