Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > М (фамилия) > Мопассан Ги де > Дьявол - электронная версия книги

Дьявол - Мопассан Ги де

Ги де Мопассан
Дьявол

Крестьянин стоял у врача перед кроватью умирающей. Старая кротко, спокойно и просветленно смотрела на обоих мужчин, прислушиваясь к их разговору. Ей пришло время умирать, она не упрямилась; она изжила себя: ей было девяносто два года.
В раскрытые окна и двери потоками вливалось июльское солнце, и пламенное лучи его падали на руду, неровный пол, выбитую ботинками четырех крестьянских поколений. Горячий ветер доносил запах полей, благоухание трав, хлебов и листья, сожженного южной жарой. Кузнечики похрипли, наполняя село звонким сюрчанням, подобным стука деревянных тріскачок, которые покупают на ярмарках детям.
Врач, повышая голос, сказал:
- Оноре, вы не можете оставить вашу мать одну в таком состоянии. Она каждую минуту может умереть!
Крестьянин отчаянно в'в свое:
- Но мне надо собрать хлеб, потому что слишком уж долго он стоит. И погода как раз хорошая. А что скажешь ты, мама?
Старую женщину, несмотря на близкую смерть, все еще мучила нормандская скупость, и она глазами и лбом ответила "да", одсилаючи сына возить пшеницу и оставить ее одну на умирание.
И врач, разозлившись, топнула ногой:
- Вы просто животное, слышите! И я вам не позволю этого сделать! Слышите?! А когда вам уже так надо именно сегодня идти на жатву, то разыщите тетю Рапе, пусть вам черт, и пусть она ухаживает мать вашу. Я вам приказываю, слышите! А как не послухаєтесь, то я покину вас подыхать, как собаку, когда вы сами заболеете, слышите?
Крестьянин, высокий, поджарый, с медленными движениями, колеблясь между страхом перед врачом и любовью к деньгам, раздумывал, высчитывал, бормотал:
- Сколько же она возьмет за уход, та Рапе?
Врач закричал:
- Разве я знаю? Смотря на какое время вы ее пригласите. Умовтеся с ней, пусть ей черт! Но я требую, чтобы через час она была уже здесь, слышите?
Крестьянин решился.
- Я пойду, я пойду, не сердитесь, господин доктор.
Врач вышел, стуча:
- То знайте, знайте, берегитесь, ибо я не шучу, когда розсерджусь.
Оставшись один, крестьянин обернулся к матери и покорно сказал:
- Я пойду к тете Рапе, ибо он того хочет, этот человек. Не беспокойся, я быстро вернусь.
И он тоже вышел.
Тетя Рапе была старая гладильщицей, что ухаживала мертвых и умирающих в своем селе и во всей округе. Зашив своих клиентов в простыни, откуда они не могли уже выйти, она снова возвращалась к утюгу, чтобы гладить белье для живых. Она была сморщенная, как прошлогоднее яблоко, злая, завистливая, феноменальная скряга - полусогнувшись, будто преломленная в пояснице от вечного совання утюгом по полотну, говорили о ней, что она имеет в агонии какую-то устрашающую и циничную страсть. Говорила она только о мертвых и о разные случаи смерти, свидетелем которых она была; она с особой тщательностью рассказывала всегда похожие детали, как охотник рассказывает о каждый свой выстрел.
Когда Оноре Бонтан вошел в нее, она разводила синьку для воротничков крестьянок.
- Добрый вечер, тетя Рапе, - сказал он, - ну, как поживаете?
Она повернула к нему голову.
- Да все по-старому, все по-старому. А вы как?
- О, что касается меня, то все в порядке, а вот с матерью совсем плохо!
- 3 матерью?
- Да, с матерью.
- А что с ней такое?
- И быстро уже умрет.
Старуха вынула из воды руки; синеватые прозрачные капли катились до кончиков пальцев и падала обратно в корыто. С неожиданным сочувствием спросила:
- Это уже безнадежно?
- Врач сказал, что она не встанет.
- Ну, то, значит, это безнадежно!
Оноре колебался. Следовало бы начать разговор издалека, прежде чем приступить к делу, но, не придумав ничего, он решился сразу:
- Сколько бы вы приняли, чтобы присмотреть ее до смерти? Вы знаете, я человек небогатый; у меня не на что даже нанять служанку. Это и доконало ее, мою бедную, уставшую мать! Работала за десятерых в свои девяносто два года! Теперь таких людей уже не водится.
Рапе ответила серьезно:
- Есть две цены: сорок су за день и три франка за ночь, - из богатых. Двадцать су за день и сорок за ночь - с других. Вы дадите мне двадцать и сорок.
Но крестьянин рассуждал. Он хорошо знал свою мать. Он знал, какая она прочная, живучая, выносливая. Что бы там ни говорил врач, она могла протянуть еще целую неделю.
Он решительно сказал:
- Нет! Лучше вы скажите мне одну цену, вот! Одну цену за все, вплоть до конца. Мы рискуємо оба, и вы, и я. Врач говорит, что она умрет очень быстро. Если случится так, - то лучше вам, а хуже мне. А как она протянет до завтра или дольше, - то мне лучше, а хуже вам!
Сиділка удивленно взглянула на него. Никогда еще не приходилось ей договариваться так - ухаживать агонии подрядно. Соблазненная надеждой выиграть, она колебалась. Потом стала бояться, что ее хотят обмануть.
- Я ничего не могу сказать, пока не увижу вашей матери, - ответила она.
- Пойдемте, посмотрите!
Она вытерла руки и пошла за ним.
Дорогой они не говорили. Она семенила быстро, а вел вытягивал свои длинные ноги, словно каждый раз собирался переступать через ров.
В полях лежали коровы, обессиленные жарой, они тяжело подводили головы и неторопливо мычали навстречу двум путникам, словно прося свежей травы.
Подходя к дому, Оноре Бонтан пробормотал:
- Может, все уже кончено?
И бессознательное желание, чтобы так и было, послышалось в тоне его голоса.
Однако старая еще не умерла. Она лежала навзничь на своем убогом кровати, сложив на сиреневом ситцьовій одеяле ужасно худые, узловатые руки, похожие на каких-то диковинных животных или на крабов, скарлючені ревматизмом, усталостью и почти столетней трудом.
Рапе подошла к кровати и осмотрела умирающую. Она пощупала пульс, пощупала грудь, прислушалась к дыханию, спросила что-то, чтобы только услышать, как она говорит, еще долго смотрела на нее, а потом вышла вместе с Оноре. Мысль ее была готова. Старуха не переживет ночи. Оноре спросил:
- Ну, что?
Сиділка ответила:
- И что, она протянет еще дня два, а может, и три. Вы дадите мне шесть франков за все.
Он закричал:
- Шесть франков? Шесть франков? Да вы с ума зіхали!
И говорю вам, что ей осталось жить каких-то Пять-шесть часов, не более.
Они долго торговались, оба обозленные. И как старая хотела
уже идти, а время шло, и его хлеб не собирался сам собой, он в конце концов согласился.
- Ну, хорошо, пусть будет шесть франков за все вместе, вплоть до выноса тела.
- Ладно, шесть франков.
Он поспешил к своему хлеба, что клонился к земле под тяжестью спелой на солнце зерна.
Сиділка вошла в дом.
Она взяла с собой работу, потому что работала у умирающих и мертвых неустанно, то ли на себя, на ту семью, что за дополнительную плату давала ей эту двойную работу.
Вдруг она спросила:
- Вы же хоть пособорувались, тетя Бонтан?
Она отрицательно покачала головой, и тетя Рапе, что была очень набожная, резво вскочила с места:
- Бог милосерден, разве так можно? Я пойду позову господина кюре.
Она бросилась к дому священника так быстро, что мальчишки на майдане, видя, как она спешит, думали, что случилось какое-то несчастье.
Священник, надев стихарь, сразу же пошел; перед ним шел мальчик из хора, звонил в звонок, предупреждая, что бог проходит горячими и спокойными полями. Мужчины, работавшие поодаль, сбрасывали широкополые соломенные шляпы, дожидаясь, пока белая одежда кюре скроется за соседней фермой; женщины вязали снопы, випростувались, чтобы перекреститься, испуганные черные куры, переваливаясь на лапах, бежали вдоль канав к какой-нибудь хорошо знакомой им дыры в ограде, где враз и исчезали; привязан на лугу лошак испугался стихаря, закрутился на своей веревке и начал брикатись. Впереди быстро шел мальчик из хора в красном одежды, за ним священник, склонив набок голову в чотирикутному шляпе, шептал молитвы, а позади шла тетя Рапе, сложа руки, как в церкви, покосившаяся, согнута, словно припадая к земле.
Оноре видел издали, как они проходили.
- Куда это идет наш кюре? - спросил он.
Находчивее него наемник ответил:
- Забожусь, что он несет причастие твоей матери!
Крестьянин не удивился:
- Возможно, и так.
И снова приступил к работе.
Тетя Бонтан висповідалась, после отпущения грехов причастилась, и священник ушел, оставив обеих женщин в душной хижине.
Тогда тетя Рапе начала следить за умирающим, спрашивая себя, как долго это протянется.
День спадал, сквозь окна резкими дуновением вривалось свежее воздух, шевеля на стенке пейзаж Епіналя, приколотый двумя булавками; маленькие занавески на окнах, некогда белые, а теперь желтые и засиженные мухами, словно хотели полететь, вырваться, выйти отсюда, как душа старой.
Старуха лежала неподвижно, с открытыми глазами, и, казалось, равнодушно дожидала такой близкой смерти, что где-то задержался. Ее короткое дыхание вырывалось с легким свистом из сдавленного горла. Оно ежеминутно могла оборваться, и тогда на земле станет меньше на одну женщину, за которой никто не пожалеет.
На ночь вернулся Оноре. Подойдя к кровати и увидев, что мать еще жива, он спросил: "Ну, как?"-как это делал он и раньше, когда она заболевала.
Затем он отпустил Рапе, напомнив ей:
- Завтра, в пять часов, не опаздывайте.
Она ответила:
- Завтра, в пять.
И действительно, она пришла на рассвете.
Оноре перед тем, как выйти в поле, сел к похлебки, которую сам и сварил.
Сиділка спросила:
- Ну, как ваша мать не умерла еще?
Он ответил с хитрой улыбкой в глазах:
- Ей даже стало лучше.
И вышел.
Охваченная тревогой, Рапе подошла к умирающей, которая все еще лежала в том самом состоянии, подавлена и равнодушна, с открытыми глазами, свернув на одеяле скарлючені руки.
Сиділка поняла, что это может протянуться и два дня, и четыре, и целую неделю; ужас скряги сжал ей сердце, а яростный гнев вспыхнул в ней против этого хитреца, что обманул ее, и против этой старой, что не хотела умирать.
Однако она приступила к работе, уставившись взглядом в зморщене лицо тети Бонтан.
Оноре вернулся позавтракать; он казался довольным, почти веселым. Затем он снова ушел. Таки действительно он соберет свой хлеб по доброй погоды.
Рапе впадала в отчаяние; каждая лишняя минута казалась ей теперь украденным у нее время, украденными деньгами, ее охватило желание, безумное желание прицепиться в глотку этой старой кляче, этой старой ослицы, упорной твари, и, надавив немного, остановить это быстрое, короткое дыхание, крало у нее ее время, ее деньги.
И она решила, что это опасно. По мнению ей спал новый план, и она подошла к кровати.
Она спросила:
- Видели ли вы уже дьявола?
Тетя Бонтан прошептала:
- Нет.
Тогда сиділка начала рассказывать разные страшные истории, чтобы напугать старушку душу умирающей.
- За несколько минут перед смертью, - говорила она, - дьявол приходит ко всем, кто умирает. В руке у него метла, на голове котел, он страшно кричит. И кто видит его, значит, пришел уже конец, осталось только несколько минут. - Она перечислила всех, до кого при ней приходил дьявол этого года: Жозефина Луазель, Евлалі Ратьє, Софи Паданьо, Серафина Гроп'є.
Тетя Бонтан, наконец оживившиеся розхвилювалась, заворушила руками, пытаясь повернуть голову так, чтобы видеть всю комнату.
Вдруг Рапе исчезла. Она взяла из шкафа простыню и закуталась в него, на голову надела котел, короткие и кривые ножки которого торчали, как рога, в правую руку она схватила метлу, а левой взяла жестяное ведро и вдруг подбросила его вверх, чтобы оно, падая, забряжчало.
Ведро с грохотом ударилось о землю. Тогда сиділка взобралась на стул, подняла занавес, что свисала край кровати, и стала перед старой умирающей крестьянкой, размахивая руками, пронзительно зойкаючи из глубины казанка, что прятал ей лицо, угрожая старой метлой, словно кукольный чертик.
Испуганная, с безумным взглядом, умирающая сделала надчеловеческие его проявления усилия, чтобы встать и убежать, она уже подняла плечи и грудь, но потом, глубоко вздохнув, упала назад. То был конец.
Тогда Рапе спокойно убрала все: поставила метлу в угол возле шкафа, простыню, положила в шкаф, котел на плиту, ведро - на полку, а стул - к стене. Затем привычным жестом она закрыла мертвой широко распахнутые глаза, поставила на кровать тарелку, налила туда святой воды, макнула ветку букса, что была прибита над комодом, и, став на колени, принялась тщательно читать отходные молитвы, которые, благодаря своему ремеслу, знала наизусть.
Придя под вечер, Оноре застал ее за молитвой и сразу подсчитал, что она выиграла у него двадцать су, потому что провела здесь только три дня и одну ночь, а это составляло пять франков, а вовсе не шесть, которые он должен был ей заплатить.