Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > Н (фамилия) > Ницше Фридрих > Так говорил Заратустра - электронная версия книги

Так говорил Заратустра - Ницше Фридрих

(вы находитесь на 1 странице)
1 2 3


Фридрих Ницше
Так говорил Заратустра

Книга для всех и ни для кого

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ЗАРАТУСТРЫ

1

Когда Заратустре прошло тридцать, покинул он свою родину и озеро своей родины и пошел в горы. Здесь он радовался духом своим, и своим одиночеством, и десять лет это его не угнетало. И наконец изменилось сердце его, и однажды утром проснулся он с зарею, стал перед солнцем и так обратился к нему:
- О великое светило! Или был бы ты счастлив, если бы не мало кому сиять?!
Десять лет устаєш ты над моей пещерой. Тебе надоело бы свет твой и путь твой, если бы здесь не было меня, моего орла и моей змеи.
Но мы каждое утро поджидали тебя, впитывали щедроты твои и благословляли тебя за них.
Взгляни! Я переполнился своей мудростью, как пчела, что накопила слишком много меда, мне нужны руки, простертые ко мне.
Я хотел бы дарить и раздавать, пока мудрые среди людей снова обрадовались бы глупости своей, а бедные - своему богатству.
Для этого я должен спуститься вниз, как делаешь каждый вечер ты, когда отправляешься за море и несешь свое сияние на ту сторону, в щедротне светило!
Как и ты, я должен пойти на схилок, говоря об этом словами людей, тех, к кому я хочу спуститься.
То благослови же меня, в спокойное око, что созерцает без зависти даже больше счастья!
Благослови полный до краев бокал, чтобы влага золотом потекла зіїього и понесла по всем-всюду отблеск твоей радости!
Взгляни! Этот бокал стремится снова опустеть, и Заратустра хочет опять стать человеком.
Так начался схилок жизни Заратустры, его конец.

2

Заратустра сошел уединением с гор, и никто не трапивсь ему навстречу. И когда он вступил в леса, перед ним неожиданно предстал старец, что покинул свою святую обитель, ища в лесу корни. И молвил старый до Заратустры:
- Знаю я этого путника - несколько лет назад он здесь уже проходил. Заратустра было имя его, но он изменился.
Тогда нес ты свой прах на гору - неужели хочешь теперь нести свой огонь в долины? Не боишься, что поджигателя накажут?
Да, я узнаю Заратустру. Чистый взгляд у него, и на устах его нет скуки. Не потому ли он идет, как будто танцует?
Заратустра изменился, ребенком стал Заратустра, проснулся Заратустра - что же тебе надо среди уснувших?
Языков среди моря, ты жил в одиночестве, и море качало тебя. Леле, ты хочешь ступить на сушу? Леле, ты хочешь снова сам нести свое тело?
Ответил Заратустра:
- Я люблю людей.
- А зачем же,- сказал святой,- подался в леса и пустыни я? Разве не потому, что слишком любил людей?
Теперь я люблю Бога, а людей не люблю. Человек для меня слишком несовершенен. Любовь к человеку убила бы меня.
Ответил Заратустра:
- Что я говорил о любви! Я несу людям дар!
- Не давай им ничего,- сказал святой. - Лучше возьми у них толику и неси вместе с ними - это будет им приятное, если только сам ты получишь от этого удовольствие!
А как хочешь им дать, то дай не больше, чем милостыню, и еще пусть они сами попросят ее у тебя!
- Нет,- отвечал Заратустра,- я не подаю милостыни. Для этого я недостаточно беден.
Святой засмеялся с Заратустры и сказал ему так:
- Что ж, смотри, чтобы они приняли от тебя твои сокровища. Люди не доверяют самітникам и не верят, что мы приходим дарить.
Наши шаги на улицах звучат для них слишком одиноко. И когда ночью они услышат в своих кроватях человека, что идет задолго до восхода солнца, то, наверное, спрашивают сами себя: куда этот вор скрадывается?
Не иди к людям, оставайся в лесу! Иди лучше к зверей! Почему ты не хочешь быть таким, как я,- медведем среди медведей, птицей среди птиц?
- А что делает святой в лесу? - спросил Заратустра.
Ответил святой:
- Я сочиняю песни и пою их, и когда я сочиняю песни, я смеюсь, и плачу, и мугичу.
Так славлю я Бога.
Пением, плачем, смехом и мугиканням я славлю Бога, который является Богом моим. А что несешь ты в подарок нам?
На эти слова, Заратустра поклонился святому и сказал:
- Что же я вам дам?! Позвольте мне скорее уйти отсюда, чтобы я не взял чего-то у вас!
Так разошлись они, старик и младший, и каждый сміявсь, как смеются дети.
И когда Заратустра оказался в одиночестве, то сказал сердца своего:
- Бывает же такое! Этот старец святой еще не слышал в своем лесу, что Бог умер!

3

Когда Заратустра пришел в соседний город, что лежало под лесом, то увидел на базаре много людей - им обещали показать канатоходця. И Заратустра сказал так к людям:
- Я скажу вам, кто такая сверхчеловек. Человек - это то, что надо преодолеть. Что вы сделали, чтобы ее преодолеть?
Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите стать оттоком этой большого наводнения и готовы скорее вернуться к зверя, чем одолеть человека?
Что для человека обезьяна? Посмешище или невыносимый стыд. И тем самым должен быть человек для сверхчеловека - посмешищем или нестерпимым стыдом.
Вы прошли путь от червя к человеку, но многое в вас осталось еще от червя. Когда вы были обезьянами, но и до сих пор еще человек является в большей степени обезьяна, чем некоторые из обезьян.
Даже самое мудрое из вас - это всего лишь размолвка и мешанина растения и химеры. И разве я говорю вам становиться химерами или растениями?
Вот что скажу я вам о сверхчеловеке!
Сверхчеловек - это суть земли. И пусть ваша воля скажет: пусть сверхчеловек станет сутью земли!
Заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземные надежды! То отравители - сознательные они того или нет.
Они презирают жизнь, те вмирущі и сами отравлены, от которых устала земля. Поэтому пусть они сгинут!
Когда хула Богу была величайшей хулой, но Бог умер, и с ним умерли и богохульники. Теперь самое ужасное преступление - хулить землю, так же, как и чтить нутро непостижимого глубже, чем суть земли!
Когда душа смотрела на тело пренебрежительно - и пренебрежение тогда была в наибольшем уважении, она хотела видеть тело тощим, гидотним, голодным. Так она думала освободиться от тела и от земли.
О, эта душа была сама еще худая, гидотна и голодная - и жестокость была ее наслаждением!
Но и теперь еще, братья мои, скажите мне: что извещает вашему телу вашу душу? Разве ваша душа не нищета, грязь и жалкое удовлетворение?
Поистине, человек - это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не стать занечищеним.
Смотрите, я рассказываю вам о сверхчеловеке: она и есть это море, и в нем может утонуть ваша большая пренебрежение.
Что то высшее, чему вы могли бы понести? Это - час великого презрения. Час, когда даже собственное счастье вам станет отвратительным, так же, как собственный разум и собственная добродетель.
Час, когда вы скажете: "Что мне собственное счастье! Оно - нищета, бр^уд и жалкое удовлетворение! Мое счастье должно бы оправдать свое существование!
Час, когда вы скажете: "Что мне собственный разум! Или он добивается знаний, как лев своей пищи? Он - нищета, грязь и жалкое удовлетворение!"
Час, когда вы скажете: "Что мне собственная добродетель! Она еще не побудила меня до исступления. Как стомивсь я от своего добра и от зла своего! Все это - нищета, грязь и жалкое удовлетворение!"
Час, когда вы скажете: "Что мне собственная справедливость! Я не вижу, что я - жар и угля. А справедливый - это то, что весь жар и угля!"
Час, когда вы скажете: "Что мне собственно соболезнования! Разве сострадание - не крест, на котором распинают того, кто любит людей? И мое сочувствие - не распятие".
Или вы уже говорили так? Или вы уже орали так? Ах, если бы я услышал такое ваше мольбы!
Не ваш грех - неприхотливость ваша взывает к небесам, ваша неситість даже в грехах ваших вопиет к небесам!
Где же та молния, что лизнула бы вас своим языком? Где то безумие, которое вам следует привить?
Смотрите, я рассказываю вам о сверхчеловеке: она и есть та молния, она - то неистовство...
Так говорил Заратустра. Но тут из толпы кто-то крикнул:
- Мы уже наслушались о канатоходця, теперь покажите его!
И люди все засмеялись с Заратуштры. А канатоходец, полагая, что речь идет о нем, взявсь к работе.

4

Смотрел Заратустра на людей и удивился. А тогда он сказал:
- Человек - это линва, надетая между зверем и сверхчеловеком, : канат над пропастью.
Опасно ступать на канат, опасно идти по ней, оглядываться опасно, опасно от страха вздрогнуть и остановиться.
Величие человека в том, что она - мост, а не цель', и любить в человеке можно лишь то, что он переход и гибель.
Я люблю тех, которые не умеют жить иначе, чем обречены на гибель,ибо они ступают по тросу.
Я люблю тех, кто умеет глубоко презирать, потому что они умеют глубоко уважать, потому что они - стрелы, стремящихся к другому берегу.
Я люблю тех, кто не ищет сначала за звездами основания погибнуть или стать жертвой, а жертвует себя земле, чтобы земля некогда принадлежала надлюдині.
Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познавать, чтобы жила когда-сверхчеловек. Ибо так хочет своей гибели.
Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить дом надлюдині и подготовить для нее землю, животных и растения,- потому что так он хочет своей гибели.
Я люблю того, кто любит свою добродетель, ибо добродетель - это воля к гибели и стрела, стремится к другому берегу.
Я люблю того, кто не оставляет для себя ни капли духа, а хочет быть вполне духом своей добропорядочности,- так он как дух становится мостом.
Я люблю того, кто из своей добропорядочности творит свой поезд и свою обреченность,- потому что так он хочет во имя своей добропорядочности еще жить и больше не жить.
Я люблю того, кто не хочет иметь слишком много добродетелей. Одна добродетель - это большая добродетель, чем две, ибо она - весомее связка, на которой держится обреченность.
Я люблю того, у кого расточает себя душа, кто не надеется благодарности и не благодарит сам,- ибо он всегда дарит и не хочет себя жалеть.
Я люблю того, кто стыдится, когда ему выпадает счастливый жребий, и спрашивает себя: "не шахрую я в игре?" Потому что он хочет погибнуть.
Я люблю того, кто впереди своих поступков разбрасывает золотые слова и делает всегда больше, чем обещает,- ибо он хочет гибели.
Я люблю того, кто оправдывает тех, что придут, и прощает тех, что ушли,- потому что он хочет погибнуть от тех, что есть.
Я люблю того, кто наказывает Бога своего, так его любит,- ибо он должен погибнуть от гнева Бога своего.
Я люблю того, у кого душа и в ранах глубокая и кто может погибнуть от малой приключения,- так охотно ступает он через мост.
Я люблю того, у кого душа переполнена, вплоть он забывает о себе самом и обо всем, что в нем есть,- так все то становится его гибелью.
Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем,ибо голова у него - только лоно сердца его, а сердце ведет его к гибели.
Я люблю всех, что, как тяжелые капли, падают в одиночку с темной тучи, нависшей над человеком,- они предвещают молнию и гибнут как предвестники.
Смотрите, я предвестник молнии и тяжелая капля из тучи, но имя той молнии - сверхчеловек.

5

По этих словах Заратустра снова посмотрел на людей и замолчал. "Стоят себе,- сказал он, до сердца своего,- смеются себе. Нет, не понимают они меня, мои слова не для их ушей.
Может, надо сначала поотрывать им уши, чтобы они научились слушать глазами? Может, надо греметь, как литавры или как проповедники покаяния? Может, они верят только заикам?
В них есть что-то такое, чем они гордятся. Но как они называют то, что придает им
гордости? Они называют это воспитанием, образованием - вот что отличает их от козопасів.
Тем-то они и не любят слышать слова "оскорбление". Итак, я буду говорить к их гордости.
Итак, я буду говорить им о том, кого больше всего презирают, а это - последний человек.
И так сказал Заратустра людям:
- Наступает то время, когда человек поставит себе цель саму себя. Наступает то время, когда человек посеет зерно самых высоких своих надежд.
Еще нива ее достаточно плодородная для этого. Но нива эта когда обнищает и истощится, и уже не вырастет на ней ни одно высокое дерево.
Беда! Наступает то время, когда человек уже не сможет пустить стрелы своей страсти выше и дальше за человека, а тетива его лука разучится звенеть и заставляют нас!
Говорю вам: надо еще иметь хаос в себе, чтобы попытаться родить звезду-танцовщицу. Говорю вам: вы еще имеете хаос в себе.
Беда! Наступает то время, когда человек не сможет уже родить звезды. Беда! Наступает время наиболее попираемой человека, который уже не может презирать самого себя.
Смотрите! Я показываю вам последнюю человека.
"Что такое любовь? Что такое творение? Что такое страсть? Что такое звезда?" - так вопрошает последний человек и моргает глазами,
Земля змаліла, и выпрыгивает на ней последняя человек и делает все маленьким. Род ее неистребимый, как земляные блохи; последний человек живет дольше всех.
"Мы придумали счастье",- говорят последние люди, и моргают.
Они покинули крае, где было трудно жить, потому что им захотелось тепла. Они еще любят ближнего и трутся около него, потому что хотят тепла.
Болеть и не доверять - это, как на них, грех, и ходят они осмотрительно. Только дураки еще спотыкаются о камни или о людей!
Время от времени немножко яда - и будут приятные сны. А напоследок много яда - это для приятной смерти.
Они еще трудятся, ибо труд - развлечение. Однако следят, чтобы развлечение их не утомила.
Никто не становится уже ни бедным, ни богатым - и то, и то доставляет слишком много хлопот. А кому еще охота властвовать? А кому еще охота слушаться? И то, и то доставляет слишком много хлопот.
Нет пастыря, есть лишь стадо! Каждый хочет равенства, все уровни - кто имеет другое мнение, то сам идет в сумасшедший дом.
"Когда весь мир был сумасшедший",- говорят самые хитрые и моргают.
Они умны и знают все, что было прежде, так насмехаться можно без конца-краю. Они еще ссорятся, но быстро мирятся, чтобы не причинить вреда желудку.
Они имеют свою небольшую утешение днем и имеют свою небольшую утешение ночью - и здоровье уважают.
"Мы придумали счастье",- говорят последние люди, и моргают.
Здесь закончилось первое Заратустрине слово, называемое еще "передним словом", ибо в этом месте Заратустру оборвал крик и радость толпы. "О Заратустра,- кричала она,- дай нам эту последнюю человека, сделай нас этими последними людьми! И мы подарим тебе сверхчеловека!"
И толпа радовалась, и все причмокивали языками. И Заратустре стало грустно, и сказал он сердца своего:
- Они не понимают меня - мое слово не для их ушей.
Видимо, слишком долго я жил в горах, слишком часто прислушивался к ручьев и деревьев - теперь я обращаюсь к этим людям, как к козопасів.
Непреклонная душа моя и ясная, как горы на рассвете. И они думают, что я холодный и люблю жуткие шутки.
И вот они смотрят на меня и смеются - а смеясь, еще и ненавидят меня. В их смехе - лед.

6

И тогда случилось такое, что все уста онемели и все взгляды застыли. Ибо тем временем канатоходец взялся своего дела - вышел из дверей и двинулся по тросу, напнутій между двумя башнями, то есть над базаром и над людьми. Именно когда канатоходец одолел половину пути, дверца открылась во второй раз, из них выскочил пестро, как шут, одетый молодой человек и быстро стал догонять первого.
- Поскорей, хромой! - звучал его страшный голос. - Поскорей, ледацюго, перекупщику, набілена пико! А то полоскочу тебя закаблуком! Что ты здесь делаешь, между башнями? Твое место в башне, тебе надо сидеть там, а не заступать дорогу лучшем от себя! - С каждым словом он все ближе и ближе подходил к первому, а когда оказался от него лишь за шаг, то произошло что-то ужасное, вот тогда все уста онемели и все взгляды застыли: он по-сатанинскому
вереснув и перепрыгнул через того, кто был на его пути. А тот, увидев, что соперник побеждает, розгубивсь, пошатнулся на канате, бросил шест и даже скорее за нее, размахивая руками и ногами, повалил наземь. И базар, и люди стали похожи на море, когда налетает буря,- все сломя голову бросились врассыпную, а прежде всего оттуда, где мало гримнутись тело.
И Заратустра не двинулся с места, и прямо возле него упало тело, разбито и изуродовано, но еще не мертвое. По волну разбит пришел к памяти и увидел Заратустру, что стоял возле него на коленях.
- Что ты здесь делаешь? - проговорил наконец он. - Я давно знал, что черт меня перечепить. Теперь он тянет меня в ад. Хочешь стать ему помехой?
- Присягаю честью, друг,- ответил Заратустра,- нет ничего такого, о чем ты говоришь,- ни черта, ни ада. Твоя душа умрет еще скорее, чем тело,- не бойся ничего!
Мужчина недоверчиво посмотрел на Заратустру.
- Когда ты говоришь правду,- отозвался он,- то я, теряя жизнь, ничего не теряю. Я не намного лучше животное, которое толчками и голодом научили танцевать на канате.
- Не совсем так,- сказал Заратустра. - Ты из опасности сделал себе ремесл
ло, а за это нельзя никого презирать. Теперь ты гинеш от своего ремесла, и за это я хочу тебя похоронить своими руками.
На эти слова умирающий уже ничего не ответил, только пошевелил рукой, будто хотел пожать руку Заратустре в знак благодарности.

7

Тем временем стемнело, базар погрузился в темноту, и люди ушли, потому что устают даже любопытство и страх. А Заратустра все еще сидел на земле возле мертвого, углубленный в размышления,- так забыл он о времени. Наконец наступила ночь, и холодный ветер подул на этого одинокого мужчины. Тогда поднялся Заратустра и сказал сердца своего:
- Поистине, добрый улов сегодня у Заратустры! Не поймал ни одного человека, то поймал хоть трупа.
Жуткое человеческое существование и еще лишено смысла: шут может стать его злой судьбой.
Я хочу учить людей смысл их бытия. А он, смысл,- это сверхчеловек - молния из темной тучи, которой является человек.
И я им все еще далек, и мой разум не говорит их ума. Для людей я все еще середина между сумасшедшим и трупом.
Темна ночь, темны пути в Заратустры. Пойдем, холодный и закляклий спутнике! Я понесу тебя туда, где похороню своими руками.

8

Сказав так до сердца своего, Заратустра нанес себе на спину трупа и отправился в дорогу. И не прошел он и сотни шагов, как к нему кто-то подкрался и зашептал ему на ухо. О, да это же не кто иной, как шут с башни!
- О Заратустра,- сказал он,- уходи из этого города прочь. Слишком много людей здесь тебя ненавидят. Ненавидят тебя добрые и праведные и называют своим врагом и ненавистником; ненавидят тебя правоверные и говорят, что ты опасен для общества.
Твое счастье, что они посмеялись над тебя: ведь и в самом деле, ты говоришь, как шут. Твое счастье, что ты пристал к такого мертвого пса; этим унижением сегодня ты спас себя. Но уходи из этого города прочь - или завтра я перепрыгну через тебя, жив мертвого.
Сказав так, человек исчез. А Заратустра направился темными улицами дальше.
У городских ворот случились ему могильщики. Они приурочили ко Заратустре факелами в лицо, узнали его и принялись насмехаться из него.
- О, Заратустра несет мертвого собаку! Это хорошо, что Заратустра стал могильщиком! Ибо наши руки слишком чисты для этого стерва. Не собирается ли Заратустра украсть у черта его пищу? И бери! Вкусно тебе поужинать! Если только черт не лучший вор, чем Заратустра! Он еще сворует и сожрет их обоих!
Так могильщики смеялись и переговаривались между собой.
Заратустра не отозвался к ним ни словом и пошел своей дорогой. Два часа шел он через леса и болота, раз до него доносилось голодное волчий вой, и наконец он и сам почувствовал голод. Поэтому остановился возле одинокой хижины, в которой светилось.
- Голод осаждает на меня, словно разбойник,- сказал Заратустра. - Он осаждает меня в лесах, в болотах, поздно ночью.
Странные причуды у моего голода. Часто он появляется после завтрака или обеда, а сегодня не давал о себе знать целый день. Где же он медлил?
И с этими словами постучал Заратустра в дверь хижины. Вышел старик с коптилкой в руках и спросил:
- Кто это пришел ко мне и потревожил мой сон плохой?
- Живой и мертвый,- сказал Заратустра. - Дайте мне поесть и попить, потому что днем я забыл об этом. Кто накормит голодного, то собственную душу порадует - так говорит мудрость.
Старик ушел, но сразу же вернулся и вынес Заратустре хлеба и вина.
- Недобрый этот край для проголодавшегося,- сказал он. - Поэтому я и живу тут. До меня, отшельника, приходят животные и люди. И позови же и своего спутника поесть и выпить, он устал еще больше, чем ты.
Ответил Заратустра:
- Мертвый мой спутник, его я вряд ли уговорю.
- Меня это не волнует,- сердито буркнул старик. - Кто стучится в мой дом, должен брать то, что я даю. ешьте и будьте здоровы!
Потом шел Заратустра еще два часа, положившись на дорогу и на свет звезд, потому что привык к ночным странствиям и любил смотреть в лицо всему, что спит. А когда начало светать, оказался Заратустра в глухом лесу, и дальше не было дороги. Тогда он положил покойника в дупло у себя над головой - чтобы до него не добрались волки, а сам лег под деревом на мох. И сразу же уснул, сморенный телом, но невозмутимый душой.

9

Долго спал Заратустра, и не только утренняя заря, но и полуденное солнце заглянуло ему в лицо. И наконец глаза его розплющились. Удивленно глянул Заратустра на лес и на тишину, удивленно взглянул в себя самого. Потом спеша поднялся, как мореплаватель, что вдруг увидел землю, и обрадовался, потому что ему открылась новая истина. И Заратустра так сказал сердца своего:
- Свет сошел на меня - мне нужны спутники. Не мертвые спутники и трупы, которых должен носить повсюду с собой, а живые.
Да, мне нужны живые спутники, которые пойдут за мной своей охотой пойдут туда, куда я захочу.
Свет сошел на меня - не до людей будет говорить Заратустра, а к спутникам! Заратустра не должен быть пастухом и собакой в стада!
Соблазнить многих из стада - вот для чего я пришел. Гнев я вызову людей в стада - грабителем хочет быть Заратустра для пастухов.
Пастухи, говорю я, и они называют себя благодетелями и праведниками. Пастухи, говорю я, и они называют себя правоверными.
Посмотрите же на этих благодетелей и праведников! Кого ненавидят они найлютіше? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, преступника, что, собственно, является творцом.
Взгляните на сторонников всех верь! Кого ненавидят они найлютіше? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, преступника, что, собственно, является творцом.
Спутников ищет творец, а не покойников, а также не отар и не верующих. Создате ищет создатель, тех, что вписывают новые ценности на новые скрижали.
Спутников ищет создатель и головорезы-побратимов, ибо все у него созрел для жатвы. И ему не хватает сотни серпов - поэтому он срывает колосья и гневается.
Спутников ищет создатель и тех, что умеют точить свои серпи. их назовут разрушителями и ненавистниками добра и зла. И они пожнивують и произведут праздник.
Товарищей ищет Заратустра в созидании, в жатве, в празднике. Что бы он творил с отарами, пастухами и трупами?!
И ты, мой первый спутнике, оставайся с миром! Хорошо похоронил я тебя в дупле, хорошо спрятал твой прах от' волков.
И я расстаюсь с тобой, потому что время пришло. От рассвета до рассвета осенила меня новая истина.
Не пастухом я имею быть, не могильщиком. Никогда уже не заведу я язык с людьми, в последний раз обращаюсь к покойника.
Создателям, жнецам и тем, что справляют праздник, я хочу товаришити - радугу я хочу им показать и ступеньки все до сверхчеловека.
Самітникам я спою песню свою и тем, кто уединился вдвоем; и у кого есть уши услышать неслыханное, поэтому я хочу обременить сердце счастьем своим.
Я стремлюсь к своей цели, иду своей походкой; за нерешительных и нерадивых я перескочу. Пусть станет моя походка их загибом!

10

Так сказал Заратустра до сердца своего, как солнце высоко уже к полудню; и вопросительно поднял он глаза вверх, потому что услышал над собой резкий покрик птицы. И чудо! В воздухе широкими кругами парил орел, а с ним - змея, но не как добычу, а как подруга, потому обкрутилася кольцами вокруг его шеи.
- Эти двое - мои! - сказал Заратустра и обрадовался всем сердцем.
- Наиболее гордая существо под солнцем и самое разумное существо под солнцем - они поднялись в небо, чтобы увидеть все, как есть.
Они хотят узнать, жив ли еще Заратустра. Поистине, жив ли я еще?
Среди людей на меня поджидала еще большая опасность, чем среди зверей; опасными путями идет Заратустра. Пусть же ведут меня звери мои!
Сказав так, вспомнил Заратустра слова святого в лесу; вздохнул он и сказал сердца своего:
- Хотел бы я стать мудрее! Я вообще хотел бы быть таким же мудрым, как моя змея!
И я прошу невозможного, поэтому попрошу свою гордость всегда ходить в паре с моей мудростью!
И как бросит меня, когда моя мудрость - ах, как любит она улетать! - то пусть тогда гордость моя отлетит вместе с глупостью моей!

Так начался схилок жизни Заратустры его конец.

СЛОВА ЗАРАТУСТРЫ

ТРИ ПРЕВРАЩЕНИЯ ДУХА

Название я вам три превращения духа: как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком лев.
Много тяжелых тяжестей выпадает духовые - крепкому, выносливому духовые, полном святобливості; тяжелых, щонайважчих тяжестей требует сила его.
"Что такое бремя?" - вопрошает выносливый дух, уклякаючи, будто верблюд, и хочет, чтобы хорошо его нагрузили.
"Какой груз тяжелый, герои? - вопрошает выносливый дух. - Я хочу взять его на себя и порадоваться силе своей".
Не означает ли это вот что: испытать такое унижение, чтобы заставить страдать свою спесь? Заставить зблиснути глупость свою, чтобы высмеять свою мудрость?
Это означает вот что: отречься от своего дела, когда она празднует победу? Сойти на высокие горы, чтобы соблазнить соблазнителя?
Это означает вот что: питаться жолудьми и травой познания и истины ради терпеть голод душевный?
Это означает вот что: быть больным и отослать розрадників, а подружиться с глухими, которые никогда не услышат того, что ты хочешь?
Это означает вот что: войти в грязную воду, если это вода истины, и не прогонять от себя холодных лягушек и теплых жаб?
Это означает вот что: любить того, кто нас презирает, и подать руку привидению, когда он хочет нас напугать?
Все эти тяжелые бремена берет на себя выносливый дух; как груженый верблюд, что спешит в пустыню, так спешит и дух в свою пустыню.
Однако в найсамотнішій пустыне происходит второе преобразование: дух оборачивается здесь у льва, он хочет добыть себе свободу и господствовать в собственной пустыне.
Своего последнего властелина ищет он здесь - врагом хочет стать ему и своему последнему Богу, хочет соревноваться с большим драконом за доблесть.
Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет признавать властелином и Богом? "Ты должен" - так зовут великого дракона. И львов дух говорит: "Я хочу".
"Ты должен" лежит в духа на пути и искрится золотом, словно лускавий зверь, и на каждой чешуе сверкает золотом: "Ты должен!"
Тысячелетние ценности блестят на этих чешуйкам, и самый могущественный из всех драконов говорит так: "Все ценности всех вещей сверкают на мне".
"Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность - это я сам. Поистине, "Я хочу" не смеет более существовать!" Так говорит дракон.
Братья мои, зачем нужен в духе лев? Чего не хватает еще запряженной животному, зрече-ней и святобливій?
Создавать новые ценности - это и львиные еще не в силах, но творить себе свободу для нового созидания - на такое львиная сила способна.
Чтобы получить свободу, а также священное "нет" даже перед долгом,- для этого, братья мои, нужен лев.

Завоевать себе право на новые ценности - то страшное завоевание для духа длительного и святобливого. Поистине, это для него - грабеж, дело грабіжного зверя.
Как свою святыню, любил он когда-то "Ты должен", а теперь, чтобы грабежом обрести свободу в своей любви, он должен видеть даже в этой святыне безумие и произвол; для такого грабежа нужен лев.
И скажите, братья мои, на что еще способен человек, что даже льву не по силам? Почему лев-грабитель должен еще стать ребенком?
Ребенок - это невинность и забвение, новое начало, игра, колесо крутится само собой, первый порыв, праздники согласие со всем.
Так, братья мои, для игры созидания нужно святое слово согласия - своей воли хочет теперь дух, свой мир добывает себе забытый миром.
Три превращения духа я вам назвал - как дух стал верблюдом, львом верблюд и, наконец, лев ребенком.
Так сказал Заратустра. В тот раз он был в городе, называлось Рябая Корова.

ОБ КАФЕДРЫ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ

Заратустре похвалили одного мудреца, который умел хорошо говорить о сне и добродетель; за это его весьма почитали и вознаграждали, и все юноши садились перед его кафедрой. К нему и направился Заратустра и вместе с юношами сел перед его кафедрой. И так говорил мудрец:
- Шаноба и стыд перед сном! Это прежде всего! И обходите тех, кто спит плохо и ночью не смыкает глаз!
Даже вор набирается стыда перед сном: неслышно скрадывается он ночью. И потерял стыд ночной сторож, беззастенчиво он носит свой рожок.
Спать - не простая штука: уже даже весь день перед сном - и то морока.
Десять раз ты должен за день преодолеть самого себя: это вызовет добрую усталость, это - мак души.
Десять раз ты должен помириться сам с собой, потому преодоление - это неприятность, и плохо спит непомирений.
Десять истин ты должен отыскать за день, а то дошукуватимешся истины и ночью, и душа твоя останется голоден.
Десять раз на день ты должен смеяться и быть веселый, а то ночью тебя беспокоить желудок, этот отец печали.
Немногие знают это, и следует иметь все добродетели, чтобы спать хорошо. Или я решусь дать ложные показания? Ли решусь на прелюбодеяние?
Или позволю себе я требовать служанки ближнего своего? Все это помешало бы хорошему сну.
И даже имея все добродетели, надо уметь еще одно: вовремя отсылать ко сну даже добродетели.
Чтобы эти милые женщины не ссорились между собой! И за тебя тоже, несчастный!
Мир с Богом и соседом - этого требует хороший сон. А еще живи в мире с соседским чертом! А то наведываться ночью к тебе.
Шаноба к власти и послушание, даже к кривой власти! Этого требует хороший сон. Разве я виноват, что власть любит ходить на кривых ногах?
Как по мне, то лучший пастух, кто гонит свою овцу на самой зеленой леваду,- это способствует хорошему сну.
Не хочу себе я ни глубокой почета, ни больших сокровищ - от этого бывает воспаление селезенки. Однако плохо спится без некоторого такого сокровища.
Небольшое общество милее мне, чем зло, лишь бы оно навідувалось и шло вовремя. Это способствует хорошему сну.
Весьма нравится мне и нищие духом - они навевают сон. Они блаженны, особенно как им отдают должное.
Так проходит день в доброзвичайного. И когда ночь наступает, я, конечно, не важуся звать сон! Не хочет он, чтобы его звали,- его добродетелей обладателя!
Нет, я помню, что делал и о чем думал днем. Пережевывая все, как корова, я спрашиваю себя терпеливо: где же, собственно, десять твоих переборень?
И где твоих десять примирений, и десять истин, и десять веселья, что ими сердце мое себя радовало?
Когда я вот так рассудительно все сорок мыслей своих взвешиваю, вдруг нападает на меня сон - непрошеный, обладатель добродетелей.
Сон налегает мне на глаза - и веки тяжелеют. Сон касается уст моих - и они остаются розтулені.
Поистине тихо он подступает ко мне, милейший из воров, и похищает у меня мысли - и стою тогда я глуп, как эта кафедра.
И не долго стою я тогда - я уже ложусь.
Так Заратустра мудреца того слушал и смеялся в душе. И сказал он сердца своего:
- Дураком кажется мне этот мудрец из его сорока мыслями. И я верю, что он разбирается хорошо на сне.
Счастлив и тот, кто живет вблизи этого мудреца! Такой сон заразен, даже сквозь грубую стену он заразить может.
Чары живут даже в этой его кафедре. И не напрасно сидели юноши перед проповедником добродетелей.
Мудрость его призывает: смотрите, чтобы иметь глубокий сон. И поистине, если бы жизнь не имело смысла, и мне пришлось выбирать бессмыслица, то оно, это бессмыслица, и мне показалось бы наиболее достойным выбора.
Теперь мне ясно, чего люди, ища когда учителей добродетели, искали прежде всего. Крепкого сна, они искали и макоцвітної добропорядочности!
Для всех этих славных мудрецов за кафедрами мудрость была сном без сновидений: лучшей сути жизни они не ведали.
Еще и сегодня не хватает таких, как тот проповедник добродетелей, и не все они такие искренние - и время их прошло. И не долго им еще стоять - они уже лежат.
Блаженны снолюби, потому что скоро они погрузятся в сон.
Так сказал Заратустра.

О ТЕХ, КТО ВЕРИТ В ПОТУСТОРОННИЙ МИР

Достиг однажды и Заратустра бентежною мнением по ту сторону человека - как и каждый, кто верит в потусторонний мир. Творением Бога страждущего и замученного показался мне тогда здесь мир.
Сновидением показался мне тогда здесь мир и поэтическим творением Бога - красочным дымкой перед глазами недовольного Всевышнего.
Добро и зло, радость и страдание, я и ты - все показалось мне красочным дымкой перед глазами творца. Взгляд свой от себя отвлечь захотел творец - и тогда он сотворил мир.
Пьянящая радость для страдальца - отвлечь взгляд он страданий своих и забыться. Как пьянящую радость и самозабвения я воспринимал когда-то мир.
Это мир, вечно несовершенен, отражение вечного противоречия и несовершенное отражение, пьянящая радость для его несовершенного творца; таким я воспринимал когда-то мир.
Так и я достиг некогда бентежною мнением по ту сторону человека, как и каждый, кто верит в потусторонний мир. И действительно по ту сторону человека?
Ох, братья мои, этот Бог, которого я сотворил, был человеческим творением и человеческим глупо, как и все боги!
Человеком он был, к тому же только нищей долей человека и моего "я": с моего собственного праха и пламя пришел он, этот призрак. Поистине, не с того света пришел он к меня!
Что же произошло, братья мои? Я преодолел себя, страждущего, отнес свой прах на гору, ярче пламени нашел в себе. И взгляните! Тогда отшатнулся призрак от меня!
Верить в такие призраки теперь было бы для меня, того, кто выздоровел, страданием и мукой - теперь это было бы для меня страданием и унижением. Так я говорю тем, кто верит в потусторонний мир.
Страдания и несостоятельность - вот что сотворило все потусторонние миры, а также та куцая безумность счастье, что ее испытывает лишь найстражденніший.
Усталость, что хочет одним скачком, скачком смерти достичь конца, нищая усталость неведения, что даже не хочет уже ничего хотеть,- это она сотворила всех богов и все потусторонние миры.
Верьте мне, братья мои! Тело, разуверившееся в теле,- вот что обмацувало пальцами обманутого духа последние стены.
Верьте мне, братья мои! Тело, разуверившееся в земле,- вот что слышало, как говорила сама себе утроба бытия.
И тогда оно захотело пробиться головой сквозь последние стены, не только головой - и добраться "того света".
Но "тот свет" хорошо скрыт от человека, то знелюднений, нечеловеческий мир - собственно, небесное ничто, и утроба бытия не говорит к человеку иначе, чем сам человек.
Поистине, трудно доказать любое бытие, трудно заставить его говорить. Скажите мне, братья мои, не убедительно доказаны удивительные вещи?
Да, это Я и противоречивость и сложность этого Я произносят якнайщиріше о своем бытие - это творческое, требовательное, поцінувальне Я, что есть степени и ценности вещей.
И это якнайщиріше бытия, это Я говорит о теле и стремится тела, даже как творит вдохновенно, и мечтает, и бьется разбитым крыльями.
Все искреннее учится оно говорить, это Я - и чем больше он учится, тем больше находит слов и почета для тела и земли.
Новых гордости научило меня мое Я, их я учу людей: не больше прятать головы в песок небесных вещей, а нести ее свободно, земную голову, что творит суть земли!
Новой воли я учу людей - желать этого пути, которого слепо держалась человек, и хвалить его, и не збочувати уже с него, как это делают больные и умирущі!
Больные и умирущі, те, что презирали тело и землю и изобрели небо и спасены капли крови,- но даже сладкие и мрачные эти напитки брали они в тела и земли!
Своей нищеты они хотели избежать, а звезды были им слишком далеко. Тогда вздыхали они: "О, если бы существовали-таки пути небесные, чтобы проскользнуть в иное бытие и счастья!" И тогда они придумали свои хитрости и кровавый напиток!
Они, неблагодарные, мечтали отречься от своих тел и этой земли. И кому обязаны они судорогами и блаженством своего отречения? Телу своему и этой земли.
Снисходительный Заратустра к больных. Поистине, не сердится ли он на их всевозможные утехи и на их неблагодарность. Пусть же они выздоровеют и станут теми, что все преодолевают, пусть создадут себе совершенное тело!
Не гневается Заратустра и на того, кто выздоравливает, когда тот нежно смотрит заблуждение свое и в полночь скрадывается к могиле Бога своего; но слезы его для меня все еще остаются.
Всегда много больного людей было среди тех, что творят заблуждение и умлівають за Богом своим; люто ненавидят они того, кто познает, и ту самую молодую из добродетелей, которая называется искренностью.
Взгляды их всегда обращены назад, в темные времена - тогда, конечно, заблуждение и вера были совсем другие; исступление ума была богоподібністю, а сомнение - грех.
Слишком хорошо я знаю этих богоподобных - они хотят, чтобы в них поверили, а сомнение чтобы считался грехом. Слишком хорошо я знаю также, во что они сами верят больше всего.
Поистине, не в потусторонние миры и не в спасены капли крови, а в плоть больше всего они веруют, и их собственная плоть - вещь для них несомненна.
Но плоть для них - вещь болезненная, и они с удовольствием вылезли бы из шкуры. Тем-то они прислушаются к проповедникам смерти и сами проповедуют потусторонние миры.
Лучше слушайтесь, братья мои, голоса здоровой плоти - этот голос самый искренний и чистый.
Искреннее и чище говорит здоровая плоть, совершенная и свободно выпрямленная: она говорит о сути земли.

Так сказал Заратустра.

О ТЕХ, КТО ПРЕЗИРАЕТ ПЛОТЬ

До тех, кто презирает плоть, хочу я сказать слово свое. Не переучуватись и переучивать должны они, а только распрощаться с собственной плотью - итак, заніміти.
"Я - плоть и душа",- так говорит ребенок. И почему бы не брать примера с детей?
И пробужденный, обученный говорит:
- Я - только плоть и ничто иное, а душа - просто слово для обозначения чего-то в плоти.
Плоть - это большой разум, множественность с одной сути, война и мир, стадо и пастух.
Твой маленький разум - тоже орудие твоей плоти, брат мой; это небольшое орудие, эту игрушку своего большого ума ты называешь "духом".
"Я",- говоришь ты и очень гордишься этим словом. И еще больше за него то, во что ты не хочешь верить,- твоя плоть с ее большим умом; она не говорит "я", а творит его.
Что чувствует познающий дух, то никогда не имеет в себе завершение. И сознание и дух хотели бы тебя убедить, что они - завершение всех вещей; они такие тщеславные.
Сознание и разум - это орудие и игрушки; за ними стоит еще "именно". "Именно" ищет и глазами сознания, прислушивается и ушами духа.
"Именно" всегда прислушивается и ищет - сравнивает, подчиняет, завоевывает, разрушает. "Именно" властвует и является обладателем даже над "я".
За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит могущественный повелитель, неведомый мудрец - его зовут "именно". В твоей плоти живет он, он и есть твоя плоть.
Ума больше в твоей плоти, чем в твоей высшей мудрости. И кто знает, зачем твоей плоти твоя высшая мудрость?
Твое "именно" смеется с твоего "я" и с его гордых выходки. "Что мне те выходках и взлеты мысли? - говорит оно к себе. - Это - путь окольными путями к моей цели. Я - это поводок для "я", от меня уходят идеи его".
"Именно" говорит к я: "Здесь почувствуй боль!" И вот "я" страдает и думает, как перестать страдать,и именно для этого оно и должно думать.
"Именно" говорит к я: "Здесь почувствуй радость!" И вот "я" радуется и думает, как бы радоваться еще чаще - и собственно для этого оно и должно думать.
До тех, кто презирает плоть, хочу я сказать слово. То, что они презирают,- предмет их внимания. Так что же создало внимание и пренебрежение, ценность и желание?
Творческое "именно" создало себе внимание и пренебрежение, создало радость и горе. Творческая плоть создала себе дух как опору своего желания.
Даже в своей глупости и пренебрежении, вы, кто презирает плоть, вы служите собственном "самому". Я говорю вам: ваше "именно" хочет умереть и отворачивается от жизни.
И уже не в состоянии оно делать того, к чему больше всего стремится: творить выше себя. Этого ему хочется больше всего, в этом весь его пыл.
Но оно уже опоздало - и вот ваше "именно" хочет погибнуть, вы, кто презирает плоть.
Погибнуть хочет ваше "именно", и поэтому вы начали презирать плоть! Потому что неспособны уже творить выше себя.
И поэтому вы сердитесь на жизнь и на землю. Неосознанная зависть проглядывает в косом взгляде вашего презрения.
Я вашим путем не пойду, вы, кто презирает плоть! Вы для меня - не мост для сверхчеловека!..
Так сказал Заратустра.


О РАДОСТИ И СТРАСТИ

Брат мой, если у тебя есть добродетель и это добродетель твоя, то ни с кем не владеешь ты ею совместно.
Конечно, ты хочешь называть ее по имени и нежить: тебе хочется подергать ее за ушко и немножко утешиться ею.
И посмотри! Вот ты разделил ее имя с людьми, и сам со своей добродетелью стал людьми и стадами!
Уж лучше бы ты сказал: нет ни названия, ни имени потому, что дарит душе моей муку и наслаждение и к тому же является моим внутренним голодом.
Пусть добродетель твоя будет слишком высока, чтобы ее доверить имени: если тебе хочется о ней сказать, то не соромсь лепетать о ней.
Итак лепечи: "Это - мое добро, я его люблю, таким оно вполне нравится мне, только для себя я хочу этого добра.
Я стараюсь его не как закона Господня, я стараюсь его не как человеческую установку и потребность: оно мне не указатель в понадземний мир и к раю.
Только земную добродетель люблю я - мало в ней мудрости, а меньше всего ума всечеловеческого.
Но эта птичка свила себе у меня гнездо - поэтому я люблю ее и прижимаю к сердцу; теперь она у меня высиживает свои золотые яички".
Так ты должен лепетать и хвалить свою добродетель.
Когда ты имел страсти и называл их злыми. Но теперь имеешь только свои добродетели - они выросли из твоих страстей.
Ты зажег эти страсти своей высшей целью - и вот они стали твоими добродетелями и предпочтениями.
А если бы ты был из тех, что неудержимые в ярости, похотливые, фанатичные, мстительные, то:
В конце концов все твои страсти обернулись бы на добродетели, а все твои дьяволы - на ангелов.
Когда ты имел диких собак в подземелье, и в конце концов они превратились в птиц и милых болтушек.
С трут своих приготовил ты бальзам, доел ты корову скорби своей - теперь ты пьешь сладкое молоко из ее вымени.
И никогда уже никакое зло не вырастет в тебе, разве только зло из борьбы твоих добродетелей.
Брат мой, если тебе повезло, то ты имеешь только одну добродетель и не больше - так легче идти тебе через мост.
Прекрасно иметь много добродетелей, и это - тяжелая судьба; не один шел в пустыню, и убивал себя, потому что измучился быть битвой и полем битвы добродетелей.
Брат мой, война и сражение - это зло? И такое зло необходимое, нужны и зависть, и недоверие, и клевета среди твоих добродетелей.
Посмотри, как каждая из твоих добродетелей до наивысшего стремится: для себя хочет она весь твой дух, чтобы он был ее герольдом, она хочет всей твоей силам в гневе, ненависти и любви.
Ревнивая каждая добродетель к другой, а ревность - ужасная вещь. Даже добродетели могут погибнуть из-за ревности.
Кого окутывает пламя ревности, тот, словно скорпион, в конце концов возвращает ядовитое жало против самого себя
Ох, брат мой, неужели ты никогда еще не видел, как добродетель сводит сама на себя клевету и сама себя убивает?
Человек - это то, что следует преодолеть, и поэтому ты должен любить свои добродетели - потому что от них ты погибнешь.
Так сказал Заратустра.


О БЛЕДНОГО ПРЕСТУПНИКА

Вы не хотите убивать, вы судьи и жрецы, пока животное склонит голову? Взгляните, бледный преступник склонил голову, из его глаз говорит большое пренебрежение.
"Мое "я" - это то, что следует преодолеть; мое "я" служит мне большим пренебрежением к человеку",- так говорят глаза.
То, что он приговорил себя, было его самой высокой мигом: не дайте возвеличенному вновь вернуться в свою низость!
Нет спасения для того, кто так страдает из-за себя самого,- разве только смерть быстрая.
Ваш смертный приговор, а судьи, должно быть сочувствием, а не местью. И когда вы убиваете, то смотрите, чтобы сами оправдывали жизни!
Не достаточно помириться с тем, кого вы убиваете. Ваша скруха пусть станет любовью к сверхчеловека - так вы еще оправдаете свою жизнь!
"Враг",- должны говорить вы, а не: "Злоумышленник". "Больной",- должны говорить вы, а не: "Мерзавец". "Дурак",- должны говорить вы, а не: "Грешник".
И ты, судья красный, если бы ты сказал все, что сделал уже в помыслах, то всякий закричал бы: "Долой эту мерзость, этого ядовитого червя!"
И помыслы - одно, поступок - вторых, а образ поступка - третье. Колесо причинности между ними не вращается.
Образ заставил бледную этого человека побледнеть. На высоте своего поступка была, когда оказывала его, и не снесла его образа, когда она поступила.
Всегда она смотрела на себя как на такую, что совершила один только поступок. Безумием я это называю - исключение превратился в сущность свою.
Ключ в небе завораживает курицу; удар, нанесенный человеком, заворожил ее бедный ум; безумием после поступка я такое называю.
О судьи, слушайте! Есть еще одно безумие - оно бывает перед поступком. Ох, как на меня, вы заглянули в эту душу не достаточно глубоко!
Красный судья говорит так: "Почему этот преступник убил? Он хотел ограбить". И я вам говорю: его душа не хотела грабежа, а крови: он стремился счастья ножа!
Однако скудный ум его не понял этого безумия и уговорил его. "Что значит кровь! - говорил он. - Разве ты не хочешь заодно совершить хотя бы грабеж? Или по-мстить?"
1 он послушался своего скудного ума:
свинцом навалилась его речь на преступника, и он, убивая, ограбил. Он не хотел постесняться своего безумия.
И снова налегает свинец на него - свинец вины, и вновь его скудный ум такой страстный, такой скованный, такой тяжелый.
Если бы он мог только головой встряхнуть, то груз упал бы вниз; но кто встряхнет этой головой?
Что такое этот человек? Куча болезней, которые сквозь дух выползают в мир; здесь они хотят подстерегать свою добычу.
Что такое этот человек? Клубок диких змей, которые редко когда бывают спокойные друг возле друга,- они расползаются по миру в поисках добычи.
Взгляните на это убогое тело! Как страдало оно и к чему стремилось - вот что пыталась понять эта бедная душа; она объясняла все радостью и жаждой убийства к счастью ножа.
Кто теперь заболеет, на зло нападает, которое теперь стало злом; он хочет причинить боль тому, кто причиняет боль ему. И были другие времена, было другое зло и добро.
Когда злом были сомнения и воля к "самого". Тогда больной становился еретиком и колдуном: как еретик и колдун страдал он и хотел причинить страдания другим.
Но такое не для ваших ушей: это повредило бы вашим добрым добродетелям, говорите вы мне. И что мне до ваших добрых добродетелей!
Многое в ваших добрых добродетелях вызывает во мне отвращение и, поистине, не зло их. Я бы хотел, чтобы на них нашло безумие, от которого они погибли бы, как этот бледный преступник!
Поистине, я бы хотел, чтобы безумие их называлось истиной, или верностью, справедливостью; и они имеют и свою добродетель: любят долго жить, да еще и в плачевном самовдоволенні.
Я - перила более потоком: хватайтесь за меня, кто может за меня ухватиться! И я не костыль для вас.
Так сказал Заратустра.
ОБ ЧТЕНИЯ И ПИСАНИЯ

Из всего написанного я люблю только то, что пишут своей кровью. Пиши кровью, и ты узнаешь, что кровь - это дух.
Не легко понять чужую кровь - ненавижу я читателя от нечего делать.
Кто знает читателя, то для читателя уже ничего не делает. Еще одно века читателей - и дух сам засмердиться.
То, что каждый имеет право научиться читать, надолго портит не только писание, но и мнение.
Когда дух был Богом, затем он стал человеком, а теперь становится вообще толпой.
Кто пишет кровью и призывами, тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть.
В горах кратчайший путь - от вершины к вершине, но для этого надо иметь длинные ноги. Призывы должны быть вершинами, а те, к кому обращена речь,- большими и высокими.
Воздух разрежен и чистое, опасность - рядом, а дух полон радостной злости: так это хорошо подходит друг к другу.
Я хочу, чтобы вокруг меня были кобольди, потому что я мужественный. Мужество отгоняет привидений и создает сам для себя кобольдів - мужество хочет смеяться.
Я уже не чувствую себя с вами: и облако, которую я вижу под собой, мрак и тяжесть, что я смеюсь,- это и есть ваша грозовая туча.
Когда вам хочется вознестись, вы сводите глаза вверх. А я опускаю глаза вниз, ибо я уже вознесся.
Кто из вас может смеяться и одновременно быть возвышенным?
Кто сходит на самые высокие вершины, тот смеется из всех трагедий на сцене и в жизни.
Мужественными, беззаботными, насмешливыми, сильными - такими нас хочет видеть мудрость: она - женщина и любит всегда только войовника.
Вы мне говорите: "Трудно нести жизнь". И зачем бы вам сдалась ваша гордость утром и ваша покорность вечером?
Жизнь нести тяжело, но не прикидайтесь такими розніженими! Все мы прекрасные вьючные ослы и ослицы.
Что у нас общего с розовым бутончиком, который дрожит, потому что на теле у него капля росы?
Это правда, мы любим жизнь, и не потому, что мы привыкли жить, а потому, что привыкли любить.
В любви всегда есть немного безумия. Однако и в безумии всегда есть немного разума.
И мне, благосклонному к жизни, кажется, что бабочки, мыльные пузыри и те из людей, кто похож на них, больше знают о счастье.
Когда Заратустра видит, как порхают эти легкие, изысканные, глупенькие, оживленные и мелкие души, у него наворачиваются слезы, и ему хочется петь.
Я поверил бы только в Бога, что умеет танцевать.
А когда я увидел своего демона, то понял, что он серьезный, обстоятельный, глубокий, торжественный; это был дух бремени - благодаря ему все вещи падают вниз.
Убивают не гневом, а смехом. Вставаймо, давай убивать дух тяжести!
Я научился ходить - с тех пор я пускаюсь бегать. Я научился летать - с тех пор меня уже не надо сперва пнуть, чтобы я сдвинулся с места.
Теперь я легкий, теперь я летаю, теперь я вижу себя под собой, теперь сквозь меня танцует какой-то Бог.

Так говорил Заратустра.


О ДЕРЕВО НА ГОРЕ

Заратустре бросилось в глаза, что один юноша избегает его. Как-то вечером шел Заратустра одиночестве в горах вокруг города, что называлось Рябою Коровой, и глип - встретил того юношу. Он сидел под деревом и усталым взглядом смотрел на долину. Заратустра дотронулся до дерева, под которым сидел юноша, и сказал так:
- Если бы я захотел потрясти руками это дерево, то не смог бы.
И ветер, невидимый нам, терзает и гнет его куда захочет. Хуже нас гнут и дергают невидимые руки.
Поднялся юноша ошарашен и сказал:
- Я слышу здесь Заратустру, а только что я думал о нем.
Ответил Заратустра:
- Тогда чего же ты испугался? С человеком бывает то же, что и с деревом.
Чем больше она стремится вверх, к свету, тем сильнее тянутся ее корни вниз, в землю, в мрак, вглубь - к злу.
- Да, ко злу! - воскликнул юноша. - Как могло случиться, что ты раскрыл мою душу?
Усмехнулся Заратустра и молвил:
- Много душ совсем нельзя раскрыть, разве только если сначала их придумать.
- Да, ко злу! - воскликнул юноша еще раз. - Правду сказал ты, Заратустра. Я уже и сам в себя не верю с тех пор, как стал жаждать вверх; никто уже не верит в меня. Почему это бывает?
Я слишком быстро становлюсь другим: мой сегодняшний день отрицает день мой вчерашний. Ступая вверх, я часто перепрыгиваю через ступеньку, и этого не прощает мне ни одна ступень.
А