Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > П (фамилия) > Пушкин Александр > Евгений Онегин - электронная версия книги

Евгений Онегин - Пушкин Александр

(вы находитесь на 1 странице)
1 2 3 4


Александр Пушкин
Евгений Онегин

Переводчик: М.рыльский
Источник: Из книги: Максим Рыльский. Сочинения в двадцати томах. Том пятый. Поэтические переводы. К.:Научная мысль, 1984




Роман в стихах



Petri de vanite il avait encore plus de
cette espece d'orgueil qui fait avouer avec
la meme indifference les bonnes comme
les mauvaises actions, suite d'sentiment
de superiorite, peut-etre imaginaire.
Tire d'une lettre particuliere *


Не мир желая рассмешить
В гордости его пустой,
Поручительство бы я хотел явить,
Тебя гіднішу, друг мой,
Гіднішу мыслей величавых,
Души, где мечта розцвіта,
Где в простых одеждах, простодушных
Живет поэзия праздника;
И что же - лишь несколько пестрых глав
Тебе в подарок я собрал,
Напівсмішних, напівпечальних,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Минут вдохновения бистрольотних,
Увядших рано лет моих,
Досвідчень ума холодных
И сердца записей горьких.

---------------------
* Проникнут марнолюбством, он, кроме того,
имел особую гордость, что заставляет признавать
с одинаковым равнодушием как добрые, так и злые поступки,
вследствие чувства превосходства, может, кажущейся.
Из частного письма (франц.).- Ред.




Глава первая



I



И жить торопится, и почувать спешит.
П. Вяземский


"Мой дядя честный без выговора,
Когда не шуткой изнеможе,
Племянника заставил к почета
И лучше вигадать не мог,
Оно и для других пример гожий;
Но какая тошнота, боже,
При хворім день и ночь сидите,
Не покидая ни на миг!
Какое лукавство двоязике -
Полуживого развлекут,
Ему подушку поправят,
Уныло подавать лекарства,
Зітхать и мнение беречь:
"Когда же возьмут тебя черти!"



II


Так в пыли на почтовых
Думал молодой повеса,
Что по воле Зевса наследственных прав
Набрал по всей родне своей.
Людмилы друзья и Руслана!
С героем нашего романа
Без предисловий, в это же время
Позвольте познакомит вас.
Онегин,- друг мой, я замечу,-
Родился на берегах Невы,
Где родились, может, и вы,
Или прославились, мой читатель.
Гулял и я там в давние дни:
И север вреден мені1.


III


Служа честно, без порока,
С долгов покойник отец жил,
Три балла он давал ежегодно
И все по ветру распустил.
Жизнь Онегину способствовало:
Madame его смотрела заботилось,
А там Monsieur взял в руки,-
И всем на радость рос малыш.
Monsieur l'abbe, француз убогий,
Чтобы мальчик сил не тратил,
Всего, шутя, учил,
В морали был не очень строгий,
Так-сяк за шалости журил
И в Летний сад гулять водил.



IV


Когда же юношеских лет бурных
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и мук счастливых,
Француза прогнано со двора.
Достал Онегин мой свободу,
Остригся под последнюю моду,
Как dandy2 тот причепуривсь
И в высшем кругу явился.
Он по-французски, как положено,
Мог разговаривать и писать,
Мазурку легко танцевать,
Умел незмушено поклонится;
Поэтому приговор был ему друг:
Любезный и умный он.


V


Мы все учились немного,
Кое-и чего бы то ни было,
Поэтому воспитанием удивить
У нас можно легко хоть кого.
О юноши судці суровые
В общем присудили хоре:
Ученый парень, и педант.
Он отродясь дорогой имел талант
О каких-что долго не искать
В разговоре острого словца,
С ученым видом знатока
В серьезных делах німувати
И вызвать улыбку дам
Огнем нежданных эпиграмм.


VI


Латынь из моды вышла ныне;
Поэтому, как говорит истину,
Он знал довольно по-латыни,
Чтобы эпиграфы разуметь,
Поміркувать об Ювеналі,
В конце письма черкнуть vale*,
Из Вергилия процитувать
Умел кое-так строк пять,
Копаться он не имел охоты
В хронологии тяжелой,
И всегда в памяти своей
Времена прежних анекдоты
От Ромула до наших дней
Государств для всех наготове.

--------------
*Будь здоров (лат.).- Ред.


VII


Высокой не имея силы
Жизнь вдохновению посвятит,
Не мог он, хоть и как мы учили,
Хорей от ямба отличит.
Гомера ругал, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был сильный экономист,
То есть доказывать имел талант,
На чем государство богатеет,
И чем живет, и как она
Случайно без золота прочная,
Когда продуктом владеет.
На все то отец не обращал внимания
И, знай, имения заставлял.


VIII


Всего, что знал еще Евгений,
В повести не ознаймиш;
И в чем он был настоящий гений,
Что знал из всех наук твердіш,
Что выбрал чуть ли не сроду,
Как труд, как муку и наслаждение,
Чем виповняв он по краю
Скуку и лень свою,-
Была наука любования,
Которую прославил еще Назон,
За что кончил, как бесполезный сон,
В Молдавии, в краю изгнания,
В чужодальній стороне
Блестящие и тревожные дни.


IX


. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . .


X


Как рано мог он хитрить,
Хоронить надежду, ревнувать,
Уныние и веру вызвать,
Здаваться хмур, умлівать,
Ныне гордым и послушным,
Холодным быть, пламенным!
Как он топливно молчал,
Как пломенисто говорил,
Какие письма писал нерадивые!
В одной целью, с одним чутьем,
Как забывал себя он сам!
Как глаза и нежные, и дерзкие
Умел свести и опустит
Или послухняні слезы лить!


XI


Как он умел казаться новым,
Вражать невиновность шутя,
В готовый отчаяние прибегать,
Угождать всеми силами,
Как он надлежащей минуты
Передсуд юности невинный
Умом и страстью боролся,
Как он караулил на любовь,
Молил и требовал признания,
Как, сердца услышав первый звук,
Добиться без долгих мучений
Умел тайного стрівання,-
И, достигнув милых прав,
Уроки в тишине ей давал!


XII


Как рано мог он волновать
Сердца кокеток записных!
Когда же хотелось наказать
Ему соперников своих,-
Как он ядовито сквернословил!
Какие ловушки на них готовил!
И вы, обладатели жен,-
Был с вами другом всегда он:
Его любил и муж лукавый,
Фобласа давний ученик,
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Что уважал, как то и следует,
Себя, жену и свой обед.


XII. XIV


. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . .


XV


Еще в постели он, бывало:
Ему записочки несут.
Приглашение? Да еще и немало:
На трех вечеринках просят быть,
Там будет бал, там именины.
Куда же повеса наш устремится?
Начнет он как? Зря спрашивать!
Всех он успеет облітать.
Тем временем в утренних уборе,
Надев модный болівар3,
Онегин едет на бульвар
И там гуляет на просторе,
Пока о обеденное время
Брегет* не напомнит вдруг.

------------
* Брегет - карманные часы с мастерской
французского мастера Брегета.
Эти часы вызванивали минуты.


XVI


Уж темно: в санки он садится.
"Агей!" - зачувся громкий крик.
Морозным серебром одливає
Широкий воротник бобряний.
Блестящий любленець химерин,
Ждет в Talon4 его Каверин.
Вошел: и пробка прочь летит,
Вина кометы ток кипит*,
Roast-beef ждет их сочистий
И трюфлі, роскошь юных дней,
Французских гордость поваров,
И страсбургский пирог пашистий
Между сыром лімбурзьким живым
И ананасом золотым.

------------
* "Вино кометы" - вино сбора 1811 года, весьма
урожайного, что люди суеверные объясняли влиянием
кометы, очень яркой и близкой к земле.


XVII


Еще бокалов жажда жаждет
Залить горячий жир котлет,
А звон брегета извещает,
Что уже почавсь новый балет.
Театра злой законодатель
И переменчивый ласкавець
Найчарівливіших актрис,
Почетный за?всідник кулис,
Онегин наш уже в театре,
Где всякий, чтобы вольность показать,
За entrechat* ладен плескать,
Свистеть Федре, Клеопатре,
Моїну вызова - чтобы
Его услышали между толпы.

-----------------
* Прыжок, антраша (франц.).- Ред.


XVIII


Чудесный край! Когда-то там, искренний
И незрадливий воли сын,
Гремел Фонвизин, бог сатиры,
И запозичливий Княжнин;
Там Озеров хвалу народную
И слез дань благородную
С Семеновой разделял;
Там наш Катенін воскрешал
Корнеля гений величавый;
Там вывел Шаховской едкий
Своих комедий живой рой,
Там и Дидло добился славы,
Там, там, в сумерках кулис,
Шли дни мои некогда.


XIX


А где вы, где, мои богини?
Скажите - те сами вы в это время,
Или другим пришлось сейчас
Изменит, не заменив, вас?
Или опять услышу вас в хоре?
Или славу русской Терпсіхорі
Состав по пломенистий лет?
А увижу ли другой мир,
Чужды и неинтересны лица,
И, взглянув, печальный поэт,
Сквозь разочарован лорнет,
Как и мелюзга веселится,
Безропотно буду позіхать
И о прошлом споминать?


XX


В театре полно; ложи блещут;
Партер и кресла, все кипит:
В райке и хлопают, кричат, -
И вот занавес уже шумит.
Озаренная, напівефірна,
Смычковые властном покорная,
Между нимф, стройная и огненная,
Стоит Истомина. Она
На 'дний ноге посреди круга
Кружит отряды - и через мгновение
Легкий прыжок, и уже летит,
Летит, как пух от уст Эола,
То выгнет состояние свое, то зів'є,
И ножкой о ножку бьет.


XXI


Все хлопают. Наш Онегин входит,
Идет между рядами сам,
Двойной Лорнет свой приводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Все видел: лицами, убором
Круг его разозлил;
Поклон мужчинам он отдал,
А дальше взгляд надменный
На сцену нехотя обратил,
Одвівши глаза, зевнул,
И говорит: "Всех пора сменить!
Балеты я терпел как зло,
И уже надоел мне и Дидло!"5


XXII


Еще амуры, черти, гномы
На сцене скачут и шумят;
Еще слуги с бесполезной усталости
На шубах в прихожей спят;
Еще не бросили хлопать,
Шипеть, кашлять, звать,
Еще и в зале, и на дворе
Блестят мигтючі фонари;
Померзлые еще басують коне,
И кучера вокруг огнів
Собрались, ругая господ,
И, чтобы зігріться, бьют в ладоши,
А уже Онегин снова в путь,-
Наряд к балу наденут..


XXIII


Как описать вам, господа,
Тот самотинний кабинет,
Где питомец мод образцовый
Вершит свой мудрый туалет?
Все, что на выдумки бескрайние
Купеческий Лондон производит,
Чтобы через Балтику свой товар
За сало и лес возить нам,
Все, что в Париже вкус голодный,
О выгоды заботясь все время,
В утешение создает для нас,
На капризы, на сверкание модное,-
Все имел, образец изящества,
Лет восемнадцати мудрец.


XXIV


Люльки янтарные из Цареграда,
Фарфор и бронза на столе
И - нежным чувством отрада -
Духи в чистом хрустале,
Гребенки, пилочки предивні,
И ножницы, и неровные,
И щеточки на сто ладов
Для ногтей, и для зубов.
Руссо (на память он пришел к нам)
Гнівився, что почтенный Гром
Смел чистит ногти перед ним,
Химерником прекрасномовним6.
Защитник вольности и прав
Здесь права злиться не имел.


XXV


Человек славная быть может
И дбать о ногти вместе с тем:
Кто возраст современный победит?
Царствует обычай над всем.
Евгений мой, Чадаев второй,
Боявшись осуждения и надругательства,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт.
Ежедневно он по три часа
Перед свичадом пробовал,-
Зато же и вид потом имел,
Как в пафосской богини,
Когда под мужской лад
Она вдяглась на маскарад.


XXVI


Явив пред ваши зори
Ряд туалетных тайн,
Я мог бы здесь его уборы
Нарисовать до мелочей;
Оно было бы, правда, смело,
Хотя рисовать - наше дело,
И панталоны, фрак, жилет
Не слышал по-русски поэт;
Однако покаюсь перед вами,
Что склад моих песен и книг
Рябіть не так густо мог
Іноплеменними словам,
Хоть я и копался на возраста
В Академическое словаре.


XXVII


И это, сказать бы, не к месту:
На бал мы лучше поспішім,
Куда карета полетела
С моим героем молодым.
Перед домами померклими
По сонной улице рядами
Карет двойные фонари
Горят, как лучи зари,
И радуги на снег приводят;
В грозди плошок золотом
Сияет блискотливий дом,
В ярких окнах тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам, и модных чудаков.


XXVIII


Онегин в сенях покойових;
Швейцара мимо, как стрела,
Взлетел по лестнице мраморных,
Волосы он смахнул со лба,
Вошел. Вокруг толпа большая;
Гриміть устала музыка;
Все в мазурке проліта;
Вокруг и шум, и теснота;
Звенят кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
Заманчивым вдогонку следам -
То строгие, то ласковые зори,
И оглушает рев скрипок громких
Шептания модниц волшебных.


XXIX


За дней юношеского буйство
От слова бал я неистовствовал:
Лучшее место для признаний,
Для втайне даваних писем.
О вы, мужчины степенные!
Примите советы эти уместны:
Я охотно вам помогу
И в чем остережу.
Да и вам, мамочки, поможет
Строгий взгляд сквозь лорнет
На ваших Мэри и Аннет,
А то... а то спаси нас, боже!
Поэтому все это я пишу,
Что сам давно уже не грешу.


XXX


Жаль, в утехах и в суете
Лучшие дни мои прошли!
Однако если бы не дань добродетели,
Любил бы и до сих пор я балла.
Люблю я молодость безумну,
И давление, и радость многошумну,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки; и вряд
Или юар хоть три на всю Россию
Найти стройных женских ног.
Ах, долго я забыть не мог
Две ножки!.. Сердцем я старею,
Холону,- а теперь они
Мне тревожат тихие сны.


XXXI


Когда же и где, в какой пустыне,
Безумче, ты забудешь их?
Ах, ножки, ножки! Где вы сейчас?
Где мнете цветы лук ясных?
Под восточным холеные лучами,
Вы на снегу, для вас чужиннім,
Не отпечатали следов:
Любили нежных ковров
Вы голубливе соприкосновения.
Не для вас я забывал
Жажду славы, шум забав,
И отчий край, и конец изгнания?
И исчезло счастье в глазах,
Как следует легкий ваш в лугах.


XXXII


Дианы грудь, щечки Флоры
Скрашають, друзья, нам жизнь!
Однако ножка Терпсіхори
Сильнее волнует чувства.
Она, предвещая заранее
Несоизмеримое рай,
Условным красотой моментально
Нам сердце может зажжет.
Люблю ее, моя Эльвино,
Под длинным навесом столов,
Весной на шелке щелочей,
Зимой на краю камина,
На фоне паркета світлянім,
На побережье кам'янім.


XXXIII


Вспомнил я время перед грозой:
Как завидовал морю я тогда,
Что мчалось лавой живой
Лечь под ноги молодежи!
Как стремился вместе с бурунами
Дотронуться милых ног устами!
Никогда в кипучие дни
На золотой моей весне
Не стремился я с таким трепетом
Ни уст румяных, будто цвет,
Ни покрытых розами ланит,
Ни перс, хвильованих томлением;
Никогда рой желаний жарких
Так не терзал груди моей!


XXXIV


И второй воспоминание мигающий
Перебегает в мыслях:
Держу я стремя счастливое...
И ножку слышу я в руках;
И вновь кипит мое воображение,
Вновь ласковая сила прикосновения
В холодном сердце жжет кровь,
Растет печаль, растет любовь!..
И, лиро! Струнами громкими
О надменных не звони!
Не стоят страстей они,
Ни песен, ими вдохновенных!
Слова и зрение привабниць тех
Обманчивые... как ножки их.


XXXV


Что же мой герой? Усталости полный,
Домой быстро полетел,-
А неугомонный Петербург
Под барабанный стук ожил.
Встает купец, извозчик чвалає,
Прыткий разносчик спешит,
С кувшином охтенка спешит,
И под ногами снег хрустит.
Возбудился утро благодатный.
Из труб прозрачный дым
Столбом растет голубым;
И пекарь, немец аккуратный,
В колпаке, как и все время,
Уже открывал свой васісдас.


XXXVI


Но, устав терпеть убытки от бала,
Сделав ночь с часов ясных,
Еще спит, раскинувшись небрежно,
Дитя роскоши и наслаждений.
В полдень встанет, и готовую
Дорогу начинает снова,
И дней пестрая бред
Та же и завтра, и каждый день.
А счастлив был Евгений,
Расцветши свободно, без тревог,
Среди блестящих побед,
В наслаждении кожноденній?!
Или напрасно он среди забав
Болезней и страхов не знал?


XXXVII


Нет: чувство пригасли юные;
Докучив рано светский шум;
Недолго привлекали красавицы
Скуку его всякчасних дум;
Лукавые измены натомили,
И друзья, и дружба обманили;
И действительно, вечно он не мог
Beef-steaks и страсбургский пирог
Пенным шампанским обливать
И сипать острот слова,
Когда болела голова;
А хоть и был гуляка удалой,
И разлюбил он под конец
И распри, и саблю, и свинец.


XXXVIII


Болезнь, что ее причину
Давно пора бы нам відшукать,
Подобие английского сплина,
Скука, по-нашему сказать,
Его взяла в свою осаду:
Застрелиться он, слава богу,
Не мог решиться никак,
И к жизни потерял вкус.
Как Child-Гарольд, угрюмый, томный,
Он вошел иисус в салон;
Ни шум сплетен, ни бостон,
Ни вздоха - знак нескромный,-
Ни млость в заре молодім
Его не привлекали ничем.


XXXIX. ХL. ХLІ


. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . .


ХLІІ


Химерниці великородні!
Ему вы навевали сон.
Оно ведь и правда, что сегодня
Докучить может высший тон.
Хотя, бывает, определенная дама
Толкует Сея или Бентама,
И их разговор, как в насмешку,
Невыносимый, хоть невинный шум.
А еще и такие же то непорочны,
Они такие величественные все
В том уме и красоте,
Такие предусмотрительные и точные,
Такие строгие до мужчин,
Что и вид их родит сплін7.


ХLІІІ


И вы, красоток игривые,
Что быстро о ночной поре
Несут вас лошади густогриві
Мимо петербургские фонари,-
И вас покинул мой Евгений.
Утехи предав безумные,
Он, зевая, засев
У себя дома, навострил
Тонкое Перо, хотел писать,-
И сдался труд ему скучным,
И все кончилось ничем,
И не попал он в цех ярый
Людей, я умолчу о них,
Потому что сам принадлежу к таким.


ХLІV


Тогда, в душевной пустоты,
Бездельем мучим тяжелым,
Взялся к хвальної он вещи -
Питаться разумом человеческим;
Отряд книг расставил красиво,
Читал, читал, а все напрасно:
Там глупость, там лицемерная тьма;
Там смысла, чести там нет;
На все наложен вериги;
И староват старина,
И старушечья новость.
Оставил он, как женщины, книги,
И их пыльные ряды
Закрыл тафтою навсегда.


ХLV


Возненавидев пустословие
И светские предписания мелкие,
Его встретил и полюбил я.
Пришлись по душе мне
И мечтаний жажда невольная,
И своеобразие непохильна,
И ум, холодный и едкий;
Он был мрачен, я - лихой;
Оба страсти мы знали,
Обеих жизни угнетало нас;
В сердцах юношеский огонь погас;
Обоих коварно караулили
Злоба Фортуны и людей,
Как только в мир пришли мы этот.


ХLVІ


Кто жил и мыслил, презирает
Человеческое отродье вскользь,
Кто чувствовал, тот муку знает -
За днях вмерлими скорбит:
Ему чуждо очарование,
Ему гадюка споминання
Влива трутизну раскаяния.
Это часто придает жизни
И чару удивительного разговоре.
Меня смущал сначала
Онегин резкостью в словах,
И все прощал я чудаку:
И шутки с желчью пополам,
И злость мрачных эпиграмм.


ХLVІI


Как часто летней порой,
Когда прозрачное и ясное
Ночное небо над Невою8
И лоно вод лежит стеклянное,
Не отражая Дианы,
Вспомнив давних лет романы,
Вспомнив молодую любовь,
Чувствительные, беззаботные вновь,
Дыханием ночи голубливим
Німотно упивались мы.
Как в лес зеленый из тюрьмы
Колодник несется во сне щасливім,
Так мы в мечтах золотых
До дней летели молодых.


ХLVІІІ


В тоске воспоминаний ежедневной,
Опершись легко на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя піїт9.
Вокруг тишина, ночь погожий,
Лишь отзывалась сторожа,
И на Миллионной стук колес
Внезапно возникал и рос;
Лишь лодка с веслами легкими
По задрімалій плыл по реке,
И душу надили гребцы
Песнями своими вольными...
И пение Торкватових октав
Еще бы слаще колдовал!


ХLІХ


Адріатична серебряная хвиле,
В Бренто! Нет, увижу вас,
И голос ваш чудовно-милый
Услышу я в вдохновение время!
Святой он внукам Аполлона;
По гордом лири Альбиона
Мне знакомый, родной он.
Блаженством любосних часов
Я упиватимусь на свободе
С венецианкой ночью,
По тихих водах плывя
В секретно-молчаливой гондоле,
И сердце щасне заспіва
Петрарки и ласк слова.


L


Или я дождусь свободы?
Пора, пора! То время приспело!
Брожу над морем, жду погоди10,
Маню паруса кораблей.
Когда, змагаючися с морем,
Его розпуттям необозримой
Помчуся, полон жажды?
Пора покинут берега
Мне враждебной стихии,
И там, где ясно мерцает
Моей Африки блакить11,
Вздыхать по грустной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.


LI


Мы вдвоем с Онегиным хотели
В далеких побувать краям;
И прихоти судьбы повелели
Ему на другой стать путь.
Без отца он тогда остался.
Перед Онегиным собрался
Неситих кредиторов рой.
Из нас имеет каждый свой ум:
Евгений, позвів не любивши,
Все, что в наследство получил,
Им добровольно передал,
По той уроне не жалівши,-
А может, слышал он оддаля,
Что дяди зовет уже земля.


LII


Что же? Управляющий извещает
Его писанием жалобным,
Что дядя смерти выглядит
И хочет попрощаться с ним.
Письма просмотрев печального,
Евгений двинулся в дорогу,
Валдайську слушая медь,
И зевал заранее,
Приготувавшися лукаво
Ради денег в оман
(Этим и начал я свой роман),-
И смерть уже закончила дело;
Застал дядю на столе,
Как дань, обреченной земли.


LIII


В покоях челядь метушилась;
Чтобы честь покойному отдать,
И друзья, и недруги з'їздились,
Людей желающие поминать.
Покойника похоронили.
Попы и гости поели,
Степенно выпили, а там
Остался наш Онегин сам.
К хозяйства должен браться
Хозяин поля и лесов,
Прудов и лук, что до сих пор жил,
Как неисправимый марнотратець,
И рад, что на другой путь
Ему суждено обратят.


LIV


День, два - новые были для него
Одинокие нивы и сады,
И сумрак векового бора,
И плеск тихой воды;
На третий поле, рощу и травы -
Все было уже неинтересно,
А там и клонило ко сну;
Понял он печальную истину,
Что и на селе мало отрады,
Хоть там ни улиц, ни дворцы,
Ни карт, ни стихов, ни баллов.
Скука на него караулила,
И бегала за ним она,
Как тень или вірная жена.


LV


Я был рожден для мира
И для сельской глуши:
Там лучше слышно гордое лиру,
Ряснее цветут творческие сны.
Досугом радуясь невиновным,
Хожу над озером пустынным
И far ниент* мой закон.
Развеяв утренний сон,
Я отдаюсь жизни легком:
Читаю мало, долго сплю,
Шаткой славы не ловлю.
Разве же в молодом возрасте
Не так прожил я в тишине
Свои самые счастливые дни?

------------------
* Безделье (итал.).- Ред.


LVI


Село, любовь, досуг, цветы,
Поля! Я верен вам давно.
Здесь рад дать я понять,
Что я и Онегин - не равно,
Чтобы недоверчивый читальник
Или лукавый поставщик
Спліток злобных и мелких,
К рис присмотревшись моих,
Не уверял людей лживо,
Что я подал здесь свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,-
Как будто бы совсем невозможно
Поэму написать нам,
Как не герой в ней ты сам.


LVII


Поэты все, я бы здесь отметил,
Любят мечтая, как я.
Когда в снах красавиц я видел,
И образ их душа моя
Навек тайно спрятала;
Их муза потом бы оживляет:
Так воспел мой давний пал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц на Салгірі.
Теперь вопрос постоянно,
Братцы, я слышу от вас:
"Кто будит плач в нежной лири?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ее ты голос посвятил?


LVIII


Чей взгляд, чуткий и ласкающий,
Вдохновение окриливши миг,
Наградил тебя за пение?
Кого твой стих боготворит?"
Никого, друзья, ей же богу!
Любви огняну тревогу
Я безвідрадно чувствовал.
Блажен, кто с ней соединял
Горячку рим: он тем удвоил
Поэзии священный шал,
Петрарки взяв идеал,
А муки сердца успокоил
И славы дещищю достал;
И я, любивши, молчал.


LIX


Провел любовь, встречаю музу,
И прояснился темный ум.
Ищу, свободный, вновь союза
Мелодий, чувств и дум;
Пишу, и сердце не скучает;
Перо в помине не рисує
Край недописанных строк
Женских ножек и голов.
Погаслий пепел не займется;
Я еще грустный, и слез нет;
Вскоре буря задріма,
Душа на почил кладу:
Тогда я начну писать
Поэму глав на двадцать пять.


LX


Уже думал я об форму плана
И как героя назову;
Тем временем вот этого романа
Вступительную довершую главу.
Раз, дважды пересмотрел заботилось,
Увидел немало противоречий,
И их не хочу исправят;
Цензуре хочу отдать долг
И журналистам на съедение
Метнуть плод своих трудов.
Иди же к невских берегов,
Новое творение, в мгновение счастливую
И заслужи, как славы дань,
Бремя неправых нареканий!





Глава вторая



O rus!..
Hor.*
О Русь!



I


Деревня, где скучал Евгений,
Было словно создано для утех;
Там враг бешеной страсти
Благословить бы небо мог.
Дом господский уединением,
От бурь защищенный горой,
Стоял над рекой; издали
Лились, как золото, поля
И луга пестрели цветами,
Дома мелькали по холмам,
Бродили стада в лугах,
И распускал ветви наклонное
Заброшенный большой сад,
Жилье задумчивых дриад.

--------------------
* В село! Гор[ацій] (лат.).- Ред.


II


Почтенный замок фамілійний
Немало добрых имел признаков:
Длительный, выгодный, спокойный,
Под старинный мудрый вкус.
Высокие везде опочивальне,
Обои штофні в гостиной,
Царей портреты на стене,
Пестрые кафельные печки.
Все это сейчас устарело,
Не знаю уж, по каким причинам;
А в конце, мой Евгений,- он
На все смотрел остыло
И в залах зевал старых
Так, как и в модных и новых.


III


Он в комнате поселился,
Где старожилець тех краев
Весь век с ключаркою ссорился,
Смотрел в окна и мух давил.
Там, на дубовом помосте,
Был стол, диван, два шкафа простые,
Нигде чернил и ни сліда.
В шкафы Онегин заглядывает -
Расходов тетрадь там рваный,
Бутылок с наливками ряды,
Кувшины фруктовой воды
И календарь за год четвертый.
Старик, имея много дел,
Других книг не заглядывал.


IV


Евгений, сев господствовать
В селе, на лоне одиночества,
Чтобы как-то время растратить,
Новости вздумал завести.
Мудрец пустынный, без заботы
Иго крепостной работы
Оброком Легким заменил;
И раб жизнь благословил.
Сосед сберегательный вздрогнул -
В такой страшный гнев запал
На то взлом помещичьих прав;
Лукаво усмехнулся другой,
И вместе решили так,
Что опасный то чудак.


V


К нему сперва заезжали;
И с другого конца двора
Конечно слуги подавали
Ему донского жеребца,
Услышав издалека, из-за реки,
Семейной урчание брички.
Все, образившися тем,
Порвали приятельство с ним.
"Сосед наш неуч, чудит,
Он фармазоны; он пьет одно
Красное стаканом вино;
Он дамам ручки целует;
Все о?шу, о?шу,- а нет
Покорнейше",- признано всеми.


VI


Тогда же в село дідизне
Новый помещик прибува,
О нем тоже говорят разное,
Решительным постановления слова.
На имя Владимир Ленский,
Душой мечтатель геттингенский,
Красавиц, стройный, как тростник,
Поклонник Канта и поэт.
Он в Германии туманной
Усвоил, ученик пылкий,
И дух, тревожный и чудной,
И свободолюбивые порывы,
Вдохновенный ежеминутно вещь
И черные кудри до плеч.


VII


Еще под дыханием порока
Завянут сердцем он не успел,
То и дружбу, и любовь высокую
Еще ценить искренне мог;
Он сердцем был невежда милый,
Еще марева его манили,
И пленили юный ум
Новые для него блеск и шум.
Во времена печали и беспокойства
Лелеял мечту он золотую,
Жизнь разгадывал цель;
Его загадливою мглой
Он голову себе ломал
И надеялся разных см.


VIII


Он верил: есть единая душа,
Которая соединиться с ним;
Тревожная, чистая и невинная,
Она живет только одним;
Он верил: друзья без обмана
За него примут и оковы,
И в них рука не задрижить
Сосуд клеветника разбить;
Он был уверен: избранники судьбы,
Что возлюбили люд земной,
Составляют тот союз святой,
Который лучами счастья и свободы
Когда-то, в пожаданний время.
Озарит землю эту и нас.


IX


И гордый гнев, и сожаление ласковый,
И до добра святая любовь,
И самая сладкая мука славы
У него волновали кровь.
Мандрівець, как все поэты,
Под небом Шиллера и Гете
Он их пламенем зайнявсь
И звона лірному віддавсь.
И муз прекрасной науки
Он осоромою не покрыл;
Лучи светлых чувств
Послушные хранили звуки,
И мечты, полные чистоты,
И чар высокий простоты.


X


Пел он о любви, и пение
Были невинны и ясны,
Как сон малыша, песня девы,
Как в небесной вишині,
В пустыне беззаботно-синий,
Диана, богиня тайн.
Пел о муках и печаль,
О то и о гуманную даль,
Об странные романтические розы,
О дальние леса и поля,
Где долго в лоно это оазис тишины
Пошли его горячие слезы,
Пел увядающей сердца цвет,
Не имея восемнадцать лет.


XI


В пустыне, где только Евгений
Понял бы нрав эту тонкую,
Соседей гульбища будничные
Были ему не по вкусу;
Он убегал от их разговора.
Знай, рассуждали те господа
О сенокосе, о вине,
О псарню, о свое имущество,-
Поэтому не было в вещах степенных
Ни поэтических порывов,
Ни в быстрых остротах соревнований,
Ни высказываний разумно-гречних;
Но в разговоре их жен
Еще меньше смысла видел он.


XII


Собой красавец, еще и богат,
Был Ленский хоть куда жених;
Поэтому не надо и удивлять,-
Все дочерей своих прочили
Оддать півруському соседе;
Поэтому в гостях он при обеда,
А кто-то уже и натяка,
Что жить без пары - вещь тяжелая:
Или сидят круг самовара,
А Дуня наливает чай,-
Ей шепчут: "Дуня, примечай!"
А там появляется гитара,
И скулит панна (боже мой!):
"Приди в чертог мой золотой!.."12


XIII


И не желая, как на зло им,
Узы брачные тащить,
Задумал с моим героем
Знакомство Ленский завести.
Они сошлись. Тьма и луч,
Песни и проза, лед и пламень
Прячут больше схожих черт;
Поэтому день знакомства им принес
Лишь обоюдное безделья;
И со временем дружба расцвела
И вскоре перешла
В неразлучны другування.
Так люди из ничего делает -
Сам каюсь - друзья вскользь.


XIV


Да и дружбы уже нет между нами.
Без пересудливої тьмы
Всех мы числимо нулями,
А единицы - только мы.
Мы все - вот-вот Наполеоны;
Животных миллионы двуногих
Орудия только для нас одно,
А искреннее чувство - смешное.
Евгений, сердцем не злобный,
Людей, правда, хорошо знал,
А через то и презирал,
И везде же исключение возможно:
Он других сильно отмечал
И чувства их уважал.


XV


Ласковая улыбка стрівала
Поэта вещи воспалительные;
И мысль, немного еще неустоявшаяся,
И глаза, всегда огненные,
Были Онегину за чудо;
Он сдерживался терпеливо,
Чтобы зимнего словом их не збить,
И думал: грех мне травит
Это минутное рай;
Наступит и без меня время;
Пусть же, пока не погас,
Горит он, полный любования;
Простим юности пылкой
Неистовства юный ураган.


XVI


Ни в чем они не имели согласия,
Все вело к размышлению:
Племен розвіяних соглашения,
Плоды наук, добро и зло,
Освященный веками обычай,
И смерти приговор таинственный,
Жизнь и судьба, счастье и труд
Под их подпадали суд.
Поэт в творческом вдохновении
Читал с просветленным лицом
Северных разделы поэм;
Слушатель снисходителен, Евгений,
Хоть и не все в них разбирал,
Однако внимательно выслушал.


XVII


Всего же страсти манили
Умы отшельников моих;
Сломав их мятежные силы,
Онегин вспоминал о них
Сквозь едва скрытое вздох.
Блажен, кто знал те волнения
И вовремя знать перестал;
Поэтому еще лучше, кто не знал,
Кто умел разлукой - любовь,
Гнев - злословием холодит,
Кто, зевая, прожить
Мог без ревнивого страдания,
И то добро, что дед приобрел,
Коварной двойке не сверял!


XVIII


Когда мы станем под знамена
Здравомыслящего это оазис тишины,
И страсть выгорит безумная,
И нам уже смешные они,
Те ее свавольні волны
И сердца отзывы опоздавшие,
Обузданы, хоть не без мук,-
Мы с удовольствием слушаем звук
Чужих признаний; душа видит
У них своего счастья следует.
Так время седой инвалид
Охотно преклоняет ухо
К языка юных усанів,
Хотя возраст его отцвел.


XIX


Зато и юность пломениста
Не может чувств таит;
Любовь, печаль, надежда чистая -
Все на языке горит.
Досрочный инвалид любви,
Онегин вещи юноше,
Ту исповедь искренних чувств,
Важно слушать умел.
Свою чистосердечную совесть
Поэт откровенно обличал;
Евгений знал
Его любовь юную повесть,
Ежедневные радости и горести,
Давно известны на земле.


XX


Ах, он любил, как мы любить
Уже не способны; лишь один
Поэт, безумием окутан,
Таких подобиться часов:
Всюду, везде одно желание,
Одно неизменное стремление,
Одна незмінлива печаль.
Ничто: ни охлаждающая даль,
Ни лета долгой разлуки,
Ни музам отданы времена,
Ни блеск чужой красоты,
Ни шум пиров, ни науки
Не потушили день по дню
Его целомудренного огня.


XXI


Когда он, отрок нелукавий,
Сердечных мук еще не знал,
Детские забавы Ольгины
Он с умилением взирал;
В ласковом уюта дубравы
Он с ней первые имел разговоры,
И предвещали им венки
Соседи-друзья, их родители.
В глуши, невинна и чиста,
Она в смирении села
Под родным уходом росла,
Как и ландыш пашиста,
Неизвестная в тінявій мгле
Бабочке и пчеле.


XXII


Она подарила певцу
Блаженство юношеских мук,
О ней мысль окрыляла
Его цівниці первый звук.
Прощайте, утешения беззаботные!
Он полюбил рощи дрімотні,
И тишину самотинних грез,
И звезды, и месяц золотой,
Тот светоч в темной бездны,
Что божествили мы когда-то,
Когда отрадно так лились
Сладкие слезы потаенные...
Теперь мы видим в нем
Замену фонарей саму.


XXIII


Послушная всегда, неприхотливое,
Веселая всегда, как весна,
Как сны поэту, правдивая,
Как поцелуй, очаровательная;
Голубые глаза, чистый голос,
Словно лен, белокурый волос,
И движения, и улыбка, и состояние,-
Все в Ольге... И возьмите роман
Хоть бы, и очень верно
Там подано ее портрет:
В нем любих без конца примет,
И он надоел мне безмерно.
О старшей Ольгину сестру,
Читатель, слово я беру.


XXIV


Сестру ту названы Татьяна...13
В первый раз такое имя
На нежные страницы романа
Своевольно введу я.
И что же? Оно приятное, милое,-
И с ним, я знаю, сочетавшие
Мы воспоминания о древности
Или о девичью. Не пройду
Сказать, что вкуса мало
У нас и в наших именах
(Еще меньше - в стихотворных строках);
Образования в нас как не бывало,
Только чопорность мы по ней
Спрятали, как достижение свой.


XXV


Поэтому названо ее Татьяна.
Ни красота, что у сестры цвела,
Ни свежесть на виду румяна
В ней привлечет не могла.
Печальная, дикая, мовчазлива,
Как будто пугливая серна,
Она росла в семье своей,
Словно совсем в чужой.
Она горнутися не умела,
Как другие дети, к родителям;
Маленькая еще, между малышей
Стрибать и играть не хотела,
И часто край окна сама
Сидела жур и немая.


XXVI


Задумчивость, друг ее незримый,
Злюбивши верно это дитя,
Скрашала мечтами легкими
Сельское забарливе жизни.
Не знали иглы нежные пальцы;
Склонившись над покорны пяльцы,
Шелками светлыми она
Не бы оживляет полотна.
Примета влечения к власти:
Послушную куклу еще девчонка
Обычаев добронравию учите -
Закона человеческой общины,
И материнский завет
Ей шепчет, лишь увидав мир.


XXVII


И куклы, еще в летах ребенка,
Она ни разу не взяла;
Вещей о модах, о новости
Никогда с ней не вела.
Были чужды ей озорные
Развлечения; повести ужасные
В зимней тьме ночной
Убавляли больше ей сердце.
Как няня иногда созвала
В теплый день на муріжок
Всех Ольгиных подруг,-
Она в беду-дуба не играла,
Скучный для нее был и смех,
И шум их звонких криков.


XXVIII


Она любила на балконе
Встречать солнце в тишине,
Как на блідім небесном лоне
Гаснут зори огненные,
И тихо край земли сияет,
И, вестник утра, ветер веет,
И день медленно виплива.
Когда же, бывало, зимняя
На пространство тихая ночь ложится,
И долго в лунной мгле
На затуманеній земли
Ленивый восток отдыхает,-
В обычное время, по любых снах
Она вставала при свечах.


XXIX


Ей заменяли все романы
Еще с юных лет, как милый сон;
Она невзлюбила все заблуждения,
Что дал Руссо или Ричардсон.
Отец ее, добряк милый,
В прошлом возрасте запоздалый,
Ее не берег;
Он не читал никогда книг,
Потому что видел там лишь пустословие.
Его, бывало, и не хочется,
Который в доне том лежит,
Положен под изголовье.
А матушка - и была сама
От Ричардсона без ума.


XXX


Она любила Ричардсона,
Хоть и не успела прочитать,
Хоть с Ловласом Грандісона14
Не имела возможности порівнять;
И еще когда княжна Алина,
Московская модница-кузина,
Все говорила ей о них;
А муж ее был еще жених,
Говорилось вскользь до брака;
Она вздыхала не за ним,
Потому что другой сердцем воспалительным
Барышню божеволив любу;
Тот Грандісон был славный франт,
Картежник и гвардии сержант.


XXXI


Как он, все она носила
По моде, красиво и к лицу,
И у нее совета не спитались,
Как провожали до венца.
Чтобы быстрее ей розвіять горе,
Муж, ничуть не суровый,
Ее в свое село отвез.
Немало там пролито слез;
Она сопротивлялась, рыдала,
Разлуку уже хотела брать,
Но взялась хозяйничать,
Навикла - и спокойная стала.
Навык - дар неба ясный:
Замена счастью нам в ней...15


XXXII


Навык пригасила муку,
Не развеять ничем.
А тут еще одну науку
Нашла она в жизни своей:
Спізнала большим опытом,
Как волю взять над мужчиной
И самовластно управлять,
И стала жить-поживать,
Людей гоняла на работу,
Солила впрок грибы,
Брила крепостным лбы,
Бывала в бане по субботам
И батрачек научилась бить -
Это все без мужа, в охотку.


XXXIII


Когда она писала кровью
Хрупкой подруге в альбом,
"Полина" - звала Парасков'ю
Певучим всегда голоском,
Узкий Корсет надевала
И Н российское выговаривала
Как N французский, то есть в нос;
И брак все это прочь занес:
Корсет, альбом, княжну Полину,
Чувствительных стишков слова
Она медленно забывает,
Зовет Акулькою Селину
И под конец возобновляющее
На вате шлафор и чепец.


XXXIV


И муж любил жену искренне,
Ни в чем не перечит хотел,
До нее полную имел доверие,
А сам в халате пил и ел;
Спокойно дни его всплывали;
К вечеру время наезжали
Соседи из хороших семей,
Нецеремонні, как и он,
Полихословить, потужиться,
Пожартувать себе вместе.
Проходит время; гостей чаем
Прикажут Ольге угостить,
А там ужин, спать пора -
И гости едут со двора.


XXXV


Они тщательно хранили,
Что давний обычай освятил,
И масленицы не пропускали
Без русских наїдних блинов;
По два раза каждый год говіли,
Кружисту качалку любили,
Купальские игрища, веснушки;
Когда на троицкие святки
Клевали носом пахари нехитрые,
Молебен слухавши,- венок
Они святили из ноготков;
Им квас был милый, как воздух,
И за столом, по старшине,
Там блюда ношено вкусные.


XXXVI


Так жизнь их тихо течет,-
И всему наступает конец.
Раскрылись двери гроба,
И муж принял новый венец.
Умер он именно под обеды,
Его оплакали соседи,
Слезами жена провела
Щиріш, как другая бы то могла.
Он был на мудрость незугарен,
И добросердечный человек,
Над ним написано век:
"Смиренный грешник Дмитрий Ларин,
Господний раб и бригадир
Вкушает в сей могиле мир".


XXXVII


Вернувшись к своим пенатам,
На кладбище Ленский поспешил
И над соседом, что потерял,
Возле надгробия потужив;
И сердце так печально билось!
"Poor Jorick!16 - слово прохопилось, -
Он на руках меня государств,
Мне поиграть давал
Медаль за воинскую Очаков!
Он Ольгу готовил мне,
Говорил: "Діждуся я или нет?!" -
Здесь Ленский чуть не заплакал
И мадригалом жалобным
Навеки простился с ним.


XXXVIII


Тогда же в элегии печальной
Он отца и матери, в слезах,
Увековечил прах патриархальный...
Ох! На житейских бороздам
Мимолетные поколения,
С небес тайного повеление,
Как жатву, спеют и падут;
Следующие им вслед идут...
Так наше племя безмятежное
Растет, волнуется, кипит
И к могилам дедов теснит.
И придет он, наш скорбный день,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас!


XXXIX


Тем временем упивайтесь, друзья,
Жизнью, как знамена, легким!
Я знаю: в радости и тоске
Не стоит дорожить им;
Закрыл я глаза на заблуждения;
И еще надежда, дар вожделенный,
Издалека порой выглядит:
Без неприметного сліда
Я не хотел бы мир оставить.
Живу, пишу не для хвалы;
И брежу, чтобы песни могли
Мой печальный день пережить,
Чтобы друг мой верный среди мук
Обо мне напомнил хоть звук.


XL


И кто-то, в минуты раздумья,
Дрогнет над строкой моим,
И тихая Лета не поглотит
Моих поющих строф и рим.
И может (в сладкая мечтает!) -
Громкой славой окроет
Какой-то невежда мой портрет
И скажет: то-то был поэт!
Прими мою искреннюю благодарность,
Прихильче мирных аонід,
Что найдешь мой тихий следует
И давнюю пошануєш лиру,
Чья незавидная рука
Потріпа лавры старика!





Глава третья




Elle etait fille, elle etait amoreuse.
Malfilatre*



I


"Куда? Ох, эти мне поэты!"
"Пора, Онєгіне, мне!"
"Я не держу тебя, и где ты
Марнуєш вечер день при дне?"
"У Лариных".- "Ей-богу, чудо!
И оно же возможно
Туда так пристально учащать?"
"Конечно".- "Чудно, что и говорить!
Я вижу и без твоего признания:
Во-первых (ну, я угадаю?),
Российская простая это семья,
Гостей неустанное угощение,
Разговоры про вчерашний сон,
О дожде, о скотный двор, о лен..."

-----------------------
* Она была девушка, она была влюблена. Мальфілатр (Франц.). - Ред.


II


"Я тут беды не вижу".
"Тошнота, дружище, вот беда!"
"Я свет ваш модный презираю;
Среди семейного гнезда
Я могу..." - "Ох, опять эклога!
Да ладно, дорогой мой, на бога!
Ну что же? Ты едешь: удачи!
Ах, слушай! Как бы хоть уздріть
Ту Філліду, славы стражу,
Ту вдохновительницу пера,
И слез, и рим, et cetera?..
Представь меня!" - "Тебя?" - "Без
шутки!"
"Ладно".- "Когда же?" - "Хоть сейчас.
Там,
Конечно, рады будут нам.


III


В путь же".
Двинулись другове,
Появились; разослал для них
Закон гостеприимства готов
Ряд услуг, иногда и тяжких.
Известен обычай стародення:
Несут на блюдечках варенье,
На стол воскований поскорей
Брусничный подают напиток.
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .


IV


Домой, уже поры ночной,
Они не едут, а летять17.
Підслухаймо, что герои
Между себя тихо шумят:
"Ну, что, Онегин? Позіхаєш?"
"Это привычка, Ленский".- "И скучаешь
Ты больше".- "Нет, как и раньше.
Однако поздно уже. Скорее,
Скорее погоняй, Андрюшко!
Глупые места! Глупая пора!
Кстати: Ларина старая
Пресимпатична, хоть простушка;
Ох! От брусничной воды
Мне бы не случилось беды!


V


Скажи: которая из них Татьяна?"
"А та, задумчивая, грустная
И мовчазлива, как Светлана,
Что все сидела край окна".
"Неужели ты в меньшую залюбився?"
"А что?" - "На второй я бы остановился,
Когда бы поэтом был, как ты.
Жизнь в той Ольге не найти.
Как в Вандіковій Мадонне;
Красный вид ее - словно
Глупый этот месяц, что сошел
На этом дурнім небесном лоне!"
Поэт что-то холодно сказал
И потом целую путь молчал.


VI


Визит Онегина немало
Пробудил у Лариных разговоров,
Соседство тоже к делу встряло,
И слушать между людьми ушел.
Нашлась языкам работа!
Всяко рассуждали втайне
И прочили не без греха
Татьяне, конечно, жениха;
Важно некоторые говорили,
Что уж свадьбе вышел срок,
А только модных обручальных колец,
Мол, и до сих пор не получили.
Об Ольге и Ленского в них
И молва уже утих.


VII


Татьяну молодую прогневляли
Людские пересуды и слухи,
И чар какой-то непонятный
Закралось в ее мысли;
В сердце зародилась мечта;
Пришла пора - любовь явилась.
Так зерно под огнем весны
Растет с земной глубины.
Давно пылало порывы,
Воображении снился молодой
Чутье пылкого дар страшный;
Давно сердечное умлівання
В грудь сжатые лилось,
И ждала девушка... кого-то.


VIII


Дождалась... Открылись глаза;
"Это он!" - подумала она.
Теперь, ах да! дни и ночи,
И сна жарота одинокая.
Все полное ним; чудесная сила
Мечтательную девушку охватила
Тесным кольцом. Докучні ей
И гомон ласковый человеческий,
И взгляд челяди заботливый,
С печалью в глубине глаз
Она не слушает гостей,
Клянет в душе их шумный рой,
И их одвідини громкие,
И все разговоры их скучные.


IX


Теперь с которым она дрожью
Сладкий розгорта роман!
С каким кипучим оп'янінням
Пьет чашу страстных оман!
Дыханием живого творчества
Одухотворенные герои,
Любовник Юлии Вольмар,
Малек-Адель и де Линар,
И Вертер, мучений мятежный,
И несравненный Грандісон18,
Что нам лишь навевает сон,-
Все в воображении нетерпливій
В единый образ оделись,
Все в Онегине злились.


X


Образец взяв с героини
Своих любимых творцов,
Подобная Юлии, Дельфине,
Татьяна в тишине лесов
С томом опасным бродит,
В ней ищет и находит
Свой пал тайный, вицвіт грез,
В душе рожденных живой,
Вздыхает тоской чужой,
Чужим увлечением горит
И все наизусть шепчет
Письмо любимому герою.
И наш герой, как знает всякий,
Не Грандісон был ничуть.


XI


Уважительный тон взяв строго,
Когда-то, было, пылкий создатель
Героя нам представлял своего
Как образец совершенства.
Он рисовал его прекрасным,
Неправо гоненим, несчастным,
С чутьем и тонким умом,
С лицом, конечно, волшебным.
Священным верный порывом,
Герой готов был пасть
Во имя высокой цели,
И всегда в последнее разделе
Наказан бывал порок,
Добру достойный был венок.


XII


А ныне председателя в тумане,
Мораль лишь навевает сон,
Порок нас манит и в романе,
И там занял самый высокий трон.
И муз британских небылицы
Тревожат сон отроковицы,
И уже теперь ее кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга сумрачный,
Или Вечный жид, или Корсар,
Или покрытый тайной Сбогар19.
Лорд Байрон, этот примхливець бурный,
Одежда в тусклый романтизм
И безнадежный эгоизм.


XIII


Да, милые друзья, что?
А может, получится рішенець -
В обладу чертовы новом
Поэт попадет под конец,
Пренебрежет Фебові угрозы
И смирно снизится до прозы;
Тогда роман на древний строй
Развлечет ясный вечер мой.
Не лиходійові страдания
Я в нем грозно покажу,
А просто вам перескажу
Семьи русской представления,
Любви чарующие сны
И обычаи старины.


XIV


Передам незамысловатую язык
Отца или дяди-старика,
С дівчатком встреча юнакову
Между столетних лип, край ручья;
Несчастных ревности томления,
Разлуку, радостное миріння,
Вновь посварю,- а под конец
Свадебный присуджу венец...
Вспомню те признания юные,
Те вещи нежно-воспалительные,
Что на жизнь моего весне
В ногах у милой красавицы
Мне приходили на язык,-
Теперь я от этого отвык.


XV


Татьяно, друг мой Татьяно!
С тобой вместе слезы лью:
В руки модного тирана
Ты отдала свою судьбу.
Погибнешь, друг мой, и ныне
Ты в сліпучім оп'янінні
Сладкое зовешь забвения,
Ты узнаешь жажду жизни,
Ты пьешь ядовитый чар желание,
Тебе покоя не найти;
В воображении везде рисуешь ты
Места счастливого стрівання;
Всюду, всюду в сиянии грез
Роковой спокуситель твой.


XVI


Любви сумм Татьяну гонит,
Она уныло идет в саду
И неподвижные глаза клонит,
И усталость сковывает ходу.
Воспрянувшие грудь, бледные лица
Заиграли, словно денница,
Замерли віддихи в устах,
В глазах огонь и звон в ушах...
Наступит вечер; месяц ходит,
Ясную сторожа лазурь,
Среди илистых вершин
Свой виспів соловей заводит,-
И с няней в бессонную ночь
Ведет Татьяна тихую вещь.


XVII


"Не спится, няня: дышать трудно!
Открой окно, хоть одітхну".
"Что, Таня, что тебе?" - "Так тяжело!
Поговорім о древности".
"О чем же, Таня? Я, бывало,
Прячу в памяти немало
Былей древних, небылиц,
О злых духов и о девиц;
А сейчас все забылось, Таня,
Потьмарилось. Бедствия пора!
И бестолковая я и старая!
Прошло..." - "Расскажи-ка, няню,
Хоть немного о прошедшие дни;
Любила ты кого или нет?"


XVIII


"И, перестань, Таня! Я же потому и знать
О том любовь не могла;
А то бы свекровь, злая мать,
Со света белого свела".
"И как же ты венчалась, няню?"
"Так, вероятно, бог велел. Мой Ваня
Позднее, как я увидел свет,-
Мне же было тринадцать лет.
Принимали недели две сваху,
А дальше отец напрямик
Велел зряджати под венец.
Я горько плакала со страху;
С плачем косу и розплели,
С песнями в церковь повели.


XIX


И вот среди семьи чужой...
Да ты не слушаешь, небось!"
"Ах, няня, сердце в беспокойстве,
В груди словно жжет огонь.
Я плакать, я ридать готова!"
"Дитя мое, ты нездорова;
Помилуй, господи, спаси!
Чего ты хочешь, попроси...
Скроплю святой водой,-
Горишь ты..." - "Нянечко моя,
Не больна, нет - люблю я!"
"Дитя мое, господь с тобой!" -
И крестит Таню молодую
Она, чтобы одвернуть беду.


XX


"Люблю",- шептала Таня
Сама, казалось, не своя.
"Больная ты, милая голубка!"
"Оставь меня: я люблю!"
А месяц под немым сводом
Томным облива лучами
Красоту ее поблідлих рис,
И слезы, и волны длинных кос,
И напротив героини
Старушку на низким стулья
С тенью тревоги на лице,
В телогрейке и платке;
И мир, что вокруг дремал,
Вдохновитель-месяц озарял.


XXI


И сердцем Таня залетала
В неизвестную даль...
Сразу мысль в голове появилась...
"Иди, саму меня подожди.
Подай мне перо и чернила
И стол присунь; спокойной ночи, милая,
Прощай!" - И вот сама она.
Ей ночь присвічує ясна.
Опершись локтем, Таня пишет,
Евгений, как живой, в глазах.
В необдуманных строках
Любовь ее невинная дышит.
И вот закончено письма...
А кто же, Татьяно, прочита?


XXII


Красавиц видел я неприступных,
Холодных, чистых, как зима,
Неутомленних, неподкупных,
Непонятным для ума;
Я удивлялся их великолепия,
С их естественной добродетели,
И, признаюсь, от них убегал
И над бровями их читал
Слова, что в аду у входа:
Навек зречись надежд усіх20.
Будит любовь беда для них,
Жахать людей им любо отродясь.
Видимо, на берегах Невы
Подобных дам встречали и вы.


XXIII


Вигадниць я еще и других знаю
С самолюбием ледяным;
Ни шум хвалы, ни вопль одчаю
Не потревожат сердца им,
И что же я увидел, на чудо?
Они, пугающие прихотливо
Несмілу молодую любовь,
Ее привлекают опять
Сожалением, хотя бы и лицемерным,
Хотя бы снисхождением вещей
И нежным взглядом глаз,-
И в засліпінні легковірнім
Любовник вновь расточает дни
В дорогой сердцу суеты.


XXIV


А чем же больший грех Татьяны?
Или тем, что в своей искренности
Она не ведает заблуждения
И верит детищу мечтаний?
Или тем, что хитрость не знает,
Тем, что без раздумья любит,
Тем, что она доверчивая
И что воображение огненная
Заполонила разум живой,
Что своєвільна председатель
Ее всякчасно порива,
А сердце и горячее, и ласковое?
Неужели вы не способны простит
Души, что юностью кипит?


XXV


Кокетка холодно рассуждает,
Татьяна любит, как дитя,
И искреннее сердце уточнял
Для молодого чувства.
Она не говорит: нужно чуть подождать,
Чтобы страсти цену поднять,
В сети верно упіймать;
Сначала следует покепкувать,
Надеждой, разочарованием
Потерзает сердце, далее вновь
Огонь ревнивый влить в кровь;
А то, упившись раюванням,
Невольник разорвет путы,
Мечтая о счастье новое.


XXVI


Еще затруднение я вижу:
Чтобы честь отчизны врятувать,
Татьянин письмо я, мой читатель,
В переводе должен дать.
Она-потому что плохо по-русски знала,
Журналов наших не читала,
И для мыслей и чувств
Ей не хватало родных слов.
Итак, писала по-французски...
Ну что же! Признаться я готов:
Женщин нашего любовь
Не разговаривает по-русски,
Употреблять гордый наш язык
Почтовый прозу еще не привык.


XXVII


Я знаю: дам хотят научить
Читать по-русски. Просто ужас!
Разве их можно представить
С "Благонамеренным"21 в руках!
Сошлюсь на вас, мои поэты:
То же не все, кому несете
Вы пламени чувств своих
И стихи, написанные за грех,
Кому вы сердце посвятили,-
То же не все они подряд
Своего языка звук и состав
Калечат в способ очень милый,
Или издавна звуки чужих слов
Не стали родными для них?


XXVIII


Не дай нам бог стріть на бали
Или между гостей на рундуці
Семинариста в желтой шали
Или академика в чепці!
Как без улыбки уст рум