Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > П (фамилия) > Пушкин Александр > Стихи в переводе М.рыльского - электронная версия книги

Стихи в переводе М.рыльского - Пушкин Александр

Александр Пушкин
Стихи

Переводчик: М.рыльский
Источник: Из книги: Максим Рыльский. Сочинения в двадцати томах. Том пятый. Поэтические переводы. К.:Научная мысль, 1984




До вторая віршника



Арісте! И ты в толпе служителей Парнаса!
Ты хочешь осідлать упрямого Пегаса;
За лаврами спешишь на опасный путь
И строгую критику стрічаєш в боях!

Арісте, верь мне, брось перо и чернила,
Забудь ручьи, леса, смутные те могилы,
В холодных співанках любовью не палау;
Чтобы не свалиться с горы, скорей вниз чвалай!
Без тебя віршників достаточно есть и будет;
Их произведения выдадут - и целый мир забудет.
Возможно, и теперь, отрекшись от утех,
С глупой музой в совещаниях потайных
В доме, что принял Мінервину эгиду*,
Кто-то пишет тайком новую "Телемахіду".
О, бойся везения бессмысленных певцов,
Что убивают нас весом пышных слов!
Несправедливости потомства суд не знал:
На Пінді лавры есть, да и крапива бывает.
Страшись безславності! - Ну что, как Аполлон,
Услышав, что и ты полез на Геликон,
Золотокудрою хитне лишь головой
И надарить тебя - спасена лозой?

И что? Ты хмуришся, как хочешь відказать!
"Пожалуйста, не втручайсь и лишних слов не трать;
Как я осмелился, то уже не отступаю,
Судила судьба так, я лиру выбираю.
Пусть судит мир меня,- зречусь его тенет;
Кричи, позора или лай,- а я все-таки поэт".

Арісте, не поэт, кто умел рифмовать
И, скрипя пером, бумаги не жалеет:
Хорошие стихи, вишь, более сложная вещь писать,
Чем Вітгенштейнові французов побивать.
В то время, как Дмитриев, Державин, Ломоносов,
Прославленные певцы, краса и гордость росов,
И ум питают нам, и учат зичливо нас,-
А сколько гибнет книг появления в самое время!
Писание громкие Рифматова, Графова
С Бібрусом тяжелым гниют в Глазунова;
Никто их не вспомнил, чтобы эту бредню читать,
Проклятие Фебове на них словно печать!

Скажім, добравшись на Геликон счастливо,
Поэтом можешь ты справедливо назваться:
Добро читатели тебя тогда примут.
Не думаешь ли ты, что сразу потекут
И реки золота до тебя, рядом славы,
Что уже держишь ты на відкупі государства,
Червонцы в кованых шкатулках бережешь
И, лежма на стороны, ешь и пьешь?
Нет, род писательский, мой друг, не богат;
Роскошные, из мрамора строенные палаты
И сундуки золота не судимы ему:
Землянка півсліпа, чердак в дыма -
Вот дворец его, вот блестящие залы.
Поэтов - хвалят все, кормят - только журналы;
Фортуны колесо не катится к ним;
Руссо родился нагим - нагим навеки затих;
Постель с нищим Камоэнс разделяет;
Костров заброшенный в нищете умирает,
Креста чужая рука поставила над ним;
Жизнь их - ряд страданий, гремучая слава - дым.

Теперь ты про свою задумался дорогу.
"Однако,- скажешь ты,- судя всех так строго,
Все кляня, как Ювенал новый,
Ты на поэзию здесь изложил свой взгляд;
А почему же сам, на муз не в шутку сердит,
Ты стихами пришел со мной говорить?
Что произошло тебе? Глупый ты или я?"
Арісте, подожди, вот ответ мой;

В каком-то селе, среди мирян почтенных,
Спокойно проживал, к кис дойдя седых,
В миру с соседями, уважаемый батюшка,
Что по окраине прославился как мудрец,
Вот как-то он шел пьяненький с пиршества,
Потому что на свадьбе был, а там не без рюмки.
Попались ему навстречу мужики.
"Послушай, батюшка,- сказали простаки,-
Нам, грешным, растолкуйте - ты же пить запрещаешь
И ненасытно всех трезвости учишь,-
Мы верили тебе; и что же ты сейчас сам..."
"Послушайте,- сказал священник мужикам,-
Как в церкви вас учу, так вам и следует поступить,
А с меня примера вы, друзья, не беріте".

Так же и мне приходится сказать;
Не хочу оправданий для себя я искать:
Счастлив, кто живет спокойно, без заботы,
К стихам никакой не имея охоты,
Своими одами журналов не тягчить
И над экспромтами по неделе не сидит!
Не любит он сягать до вершин Парнаса,
Он не ищет муз и быстрого Пегаса;
Рамаков не придет ему травить мир;
Счастлив, дружище, он,- потому, что не піїт.

И довольно этих разговоров - боюсь тебе докучить
И сатирическими писаниями замучает.
Или за совет ты спасибо мне?
Признайся, друг мой: будешь писать или нет?..
Делай хоть бедно, хоть так, а я скажу в глаза,
Что слава - хорошая вещь, а спокойствие - лучший вдвое.

----------------------
* То есть в школе.- Прим. Пушкина.





Гробница Анакреона



Все в сказочном молчании;
Упал на холм дым ночной;
В облачков яснім наряде
Ходит месяц молодой.
Вижу: лира на могиле
Покоится в тихім сне,
Порой звуки легкокрилі,
Языков дремоты пение мили
В мертвой слышатся струне.
Вижу: горлица на лире,
В розах кубок и венец...
Покоится, друзья, в мире
Любострастя здесь мудрец.
Посмотрите: на порфире
Оживил его резец!
Молвил он: "я Старый, седой,-
Сам же в зеркало зорить.-
Дайте еще хоть день счастливый!
Нам не вечно, леле, жить!"
Лиру взял свою уроче,
Вплоть нахмурилась бровь,
О войне хочет петь,
О любви лишь поет.
Здесь готовится природе
Долг последний заплатит.
Дед танцует в хороводе,
Просит бокалы налить.
Круг закоханця старого
Девы вьются в танке;
Стремится во времени он скупого
Мгновение украсть еще пьянку.
Вот и музы, и хариты
В гроб любимца возвели;
Игры и танцы, пение и цветы
Вслед за ним туда пошли...
Исчез поэт, как наслаждение,
Как любви легкий сон.
Смертный,- говорит нам природа,-
Беззаботно счастья пей;
Утешайся, утешайся,
Кубок полно наливай,
Палом нежным утомляйся
И при чаши покойся!





Вода и вино



Люблю в жароту опівденну
Влагу черпать из ручья
Или, в тень скрывшись зеленую,
Смотреть, как течет река.
Когда же вино в крае попрыгаем
В пенной чаши круговой,
Признайтесь, друзья,- кто не плачет,
Благословляя напиток?

Пусть будет о?клят тот дерзкий,
Кто в непрощеный грех запал -
Вино, что нам боги послали,
С пресной водой смешал!
Пусть будет род его проклятый!
Пусть потеряет силу випивать
Или, бокал решившись поднять,
Лафит с цимлянським различат!





Певец



Слышали ли вы за рощей в ночное время
Певца печали, певца своей любви?
Когда в полях стлалось молчание,
Свирели звук и простой и печальный
Слышали ли вы?

Встречали вы в пустынной тьме лесов
Певца печали, певца своей любви?
Следы от слез, смех ожидания,
Или тихий зрение, что с тоски потемнел,-
Встречали вы?

Вздохнули вы, услышав в позднее время
Певца печали, певца своей любви?
Когда юноша, подавляя рыдания,
Померклі поднимал глаза к вам,-
Вздохнули вы?






Элегия


Подражания


Я видел смерть; она в молчании села
У порога моего тихого;
Я видел гроб; открылся вход его:
Душа померкла и онемела...
Покину друзей своих,
И дней жизни моего горьких
Никто уже и следа не заметит,
И милый взгляд не одвітить
На предсмертный взгляд мой.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Прощай, жизнь земная, где темнота дорог
Над обрывом мне лежала,
Где вера в черные дни меня не утешала,
Где я любил, где не любит не мог!

Прощай, светило дня, прощай, небес завісо,
Немой ночи мгла, рассвет нежный время,
Знакомые холмы, ручья пустынный глас,
Безмолвие таинственная леса
И все... прощай в последний раз.
А ты, которая была мне в мире богом,
Предметом слез немых, судьей сердца строгим,
Прощай! прошло все... Огонь угасает мой,
В холодную схожу я могилу,
И мрак смерти ледяной
Страдания все примет, всю страсть и силу.

А вы, моих товарищей
Все жиже группа прекрасный!
Скажу вам: "Друзья! я любил!.."
И дух мой в изнеможении погаснет.

К ней вы тогда пойдите,
Скажите: он поглощен тьмой...
Возможно, что она в тот миг
Вздохнет над урной печальной.





Пробуждение



А цветы грез,
Где ваши чары?
Почему, боже мой,
Зашел за облака?
Навек погас
Веселое время,
И в одиночестве,
А черные тени,
Только вижу вас.
Все заніміле,
Вокруг ночь.
Похолодели,
Вмиг улетели
Толпой пріч
Любви мечты.
И еще горят
Пылкие надежды,
И сна печать
Душа лелеет.
Любовь, любовь,
Услышь мольбу:
Чтобы я вновь встретил
Во сне любви,
Представь игру
И нежную усталость, -
Пусть умру
В легком сне.





К Чаадаева



Любви, славы и надежды
Недолго тешил нас обман,
Забавы исчезли молодые,
Как сон, как утренний туман.

И у нас кипят еще желание,
Под давлением власти роковым
Душой, сердцем молодым
Отечества чуєм заклинания.

Ждем мы с истомой упование
Минуты вольности святые,
Как ждут молодые любовники
Минуту нежной любви.

И пока, юные, живем,
И пока в сердце надежду,
Мой друг, края отдадим
Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь, взойдет она,
Заря привлекательного счастья,
Россия возбудится от сна
И на руинах самовластя
Напишет наши имена!





Бакуніній



Зря бы воспевал я ваши именины,
Хоть вашу похвалу хотелось бы здобуть.
Не стали лучше вы в день Екатерины
Потому, что лучше никак нельзя быть.





Село



Поздравляю я тебя, мой пустынный уголок,
Убежище творчества, покоя и работы,
Где льется дней моих невидимый ручей
На лоне счастья без заботы!
Я твой - я променял цірцей порочный двор,
Пиры гласные, развлечения и заблуждения
На мирный шум дубрав, полей спокойный шир,
На тихие раздумья и досуга пожадане.
Я твой - люблю этот сад густой,
Где холодок и пышные цветы,
Где в воду смотрят кустов зеленых ветвях,
Эти скирды на лугах, в роще поток звонкий.
Встают мне в глазах картины ворухливі:
Просторы двух озер, голубые и изменчивы,
Где парус молчаливый белеет рыбаков,
За ними взгорки, красочные сенокосы,
Дома дальше голубуватій,
Скота стадо на берегах ручьев,
Овини в дыма и ветряки крылатые;
На всем следует средствам и трудов.
Я здесь, лишен пустого вожделения,
Учусь в истине блаженство приобретают
И свободным умом законы визнавать,
Бессмысленно толпы проходить нарекания,
С благосклонностью мольбі вчувати робкому
И пренебрегут преступников рой
И дураков, славой звеличених неправо.
Спрашиваю вас здесь, оракулы веков!
И в самотину величавую
Ваш голос слышен долетел;
Он гонит лень небрежные,
Труда зажигает огни,
И творческие радости и печали
В душевной зреют глубине.

Но ужасная мысль здесь душу отемняє:
Любуясь на красный свет,
Друг рода человеческого печально замечает
Везде невежества тяжелое, позорный фитиль.
Здесь барство дикое и бездільне,
До стона глухое, чуждое человеческой мольбі,
В роскоши выросшее, безчуле и своевольное,
Лозой яростной присвоило себе
И труд, и имущество, и судьбу земледельца.
За плугом не своим, под канчуком господ,
Нищий раб идет, прикованный к полей
Велению барской жажды.
Здесь каждый в ярме пожизненном растет,
Желание кроя, отрекаясь надежды,
Краса девичья здесь цветет,
Чтобы радовались развратные злодеи.
Подпорка молодая уставших родителей,
Бодрые их сыновья, товарищи трудов,
Из-под крыши родного идут собой множит
Челядницьку толпу обессиленных рабов.
О, если бы голос мой умел сердца тревожит!
Почему в душе моей горит бесполезный жар
И не пришелся мне витийства грозный дар?
О друзья! Или упадет тяжкое иго из народа,
В прах поваленное десницей царя,
И над отечеством счастливой свободы
Сойдет ли хоть когда-озаренная заря?





Нереида



Среди зеленых вод, пе?стують Тавриду,
На утренней заре я видел Нереїду.
Спрятавшись между деревьев, дыхнуть я едва смел:
Напівбогиня и край тихих берегов
Грудью, за лебедя белее, выныривала
И пену с кис тяжелых ручьями вижимала.




* * *



Постепенно редеет облаков легкий туман.
И осріблила ты и опустевший лан,
И воды стишені, и півзаснулі горы,
Далекий друг мой, печальная, вечерняя звезда!
Люблю, как блимаєш в небесной вишині;
Забытые думы ты пробуджуєш во мне:
Я и до сих пор тот вечер погожий помню,
Как ты зіходила в далеком, станем любить края,
Где ароматный мирт долинами порос,
Тополя спят гибкие, чернеет кипарис,
И плещут сладко громкие таврийские воды.
Там, среди тихой и мирной природы,
В досуге мрійному текли за днями дни.
Там юная девушка в ночной дали
Тебя закваски между других зрение искала
И именем своим подружкам называла.





К Овидию



Овидию, живу близ тихих берегов,
Куда когда-то принес ты родительских богов
В строгое ссылку, где пепел свой оставил.
И твой жалобный плач места глазу прославил.
Еще лиры нежный глас кругом не онемел;
Живет еще песня здесь, где ты кончил жизнь.
Рисуют те песни в моей ясной воображении
Пустыню пахмурну, поэта в бесславии,
Туманный свод небес, снежные просторы,
В теплые коротких дней досуга луговые.
Когда захваченный печальной лиры игрой,
Я сердцем жил своим, Овидию, с тобой:
Я видел лодку твой в объятиях злых валов,
Прип'ятий якорем к диких берегов,
Где кара ждет певца любви и отрады.
Без тени там ланы, бугорки без винограда.
Рожденные в снегах для подвигов войны,
Жестокие Скифии холодной сыновья,
За Истром добычи, прячась, ждут
И села каждое мгновение навалами пугают.
Ничто не остановит их: в воде они плывут
И по льду дзвінкім безбоязненно идут.
Тебе (дивуйсь, Назон, ты судьбы этой меняющейся),
Что с юных лет не дал себя войне зрадливій,
И что розы привык употреблять для украшений,
В неунывающих ласках проводить свое время,-
Шлем тяжелый тебе придется надеть,
У лиры мирной стальной меч держать.
Ни дети, ни жена, ни звуки дружеских слов,
Ни музы кроткие, прошедших радость дней
Изгнанного певца не переймут печали.
Зря грации песни твои венчали,
Зря юноши наизусть знают их:
Ни слава, ни лета, ни жалобы, ни смех,
Октавия ничто тронуть не может;
И укроет забвения твое старческое ложе.
В стране родной ты отмечен художник,
Отечества варваров неведомый жилец,
Ты родного языка вокруг теперь не слышишь;
И в дружеском письме свой сумм тяжелый дух:
"О, верни мне славный край родителей
И мирные тень прославленных садов!
А друзья, Августу несите мою просьбу!
И длань угрожающую отклонит пусть мольбы!
Если в дальнейшем я испытываю гнев богов
И родных видеть не выпадет краев,-
Смягчая рок смиренным мольбой,
Вблизи Рима я желал бы захоронения".
Чья душа черствая с презрением к харит
Унылую скуку твою и слезы запретит?
Кто в гордыне лихих читает без хваление
Элегии глазу,- венец твоего творения,
Где ты бессильный вопль передал потомкам?

Суровый славянин, я слез не проливал,
И понимаю их. Изгнанник самовольный,
К миру, к жизни, к себе беспристрастен,
В замисленні печальном я сейчас побывал
В стране молчаливой, где возраст ты грустил.
Я мечты відживив и образы пасмурный
Твои пробудили здесь, Овидий, пение журні,
Рисунок их печальный глазами я сверял;
Но надежд моих тот взгляд не утешал.
Изгнание плохо твое привлекало глаза,
Привыкшие к снегов мрачной севере.
Здесь сияет долгое время ясных небес лазурь
И снежные бури живут короткое мгновение.
Этих скифских берегов недавний гость прекрасный,
Сын юга, виноград видно пурпурный.
Туманный декабрь уже на севере луга,
Языков ковры, кладет пухнастії снега;
Зима была там, и вроде бы весной
Здесь солнышко ясное светило надо мной;
И молодым зеленью пестрел увядший луг;
Ланы развесистый поднимал уже ранний плуг;
Легкий ветерок подул дыханием схолоднілим;
И еще прозрачный лед над озером стемнілим
Те волны стишені хрусталем покрывал,
Робкое желание поэта я вспомню,
Тот день, отмеченный окрыленным вдохновением,
Когда, в розгубленні, ты звал новым именем
Застывшие волны вод, незнакомый пейзаж:
И перед мной здесь, казалось, через лед
Мелькнула тень твоя и жалібнії звуки
Летели поодаль, как муторный вопль разлуки.

Ты не грусти! Цветет венец Овидия!
К сожалению, среди толпы затерянный певец,
Для новых поколений останусь неведомый,
Погибнет гений мой бессилен, бесталанный
Со славой на день, без радости жизни!..
Ища меня, сквозь годы забвения,
Потомок поздний мой в этом далеком крае
Близ праху славного одинокий следует познает.
Покинув печальную краев далеких синь,
Прилине признательна моя к нему тень.
И развеселит меня то воспоминание его родной.
Век останется пусть перевод заповедный:
Как ты, склоняясь под бременем жизни,
Не в славе - в беде тебе был ровный я.
Здесь, разливая свои северные пение,
Блуждал я в те времена, как на дунайские нивы
Великодушный грек свободу призвал,
И песни той никто из друзей не вчував;
Однако ланы чужие, бугорки и дубравы свободные
И музы мирнії до нас были благосклонны.





Приятелю



Не притворяйся, друг мой,
Сопернику широкоплечий:
Тебе звук лиры не страшен
И томные элегические вещи.
Дай руку: не ревнивый ты,
Я привык в лености цвести,
Твоя красавица ум имеет;
Я вижу все и не гнівлюсь:
Она Лаура, каждый знает,
И я в Петрарки не годжусь.





Кинжал



Лемноський бог тебя сковал
Для Немезиды рук железных,
Кинджале месницький, підпоро вольных прав,
Последний судіє всех тиранов грозных.

Где Ты гром молчит, где спят мечи законов,
Ты прав суд несешь и правый гнев,
Таїшся ты в подножии тронов,
В свертках дорогих шелков.

Языков казни меч, как молния богов,
Ты в диких оргиях жахаєш злодея,-
И он дрожит и бледнеет
Между праздничных огнів.

Ты везде его найдешь: в палатке бойовім,
На суше, на морях, за верными замками,
На ложе страсти, в храме,
В семье и в толпе человеческом.

Под гордым Кесарем шумує Рубикон,
Государственный Рим пал, повалены закон,-
И блеснул ты в руках завзятця:
И Кесарь падает, и мрамор колонн
Тирана кровью багряняться.

Сын бунта дикого, ганьбований стократ,-
Пиром радуясь кровавым,
Над трупом вольности безглавим
Устав уродливый, февраль кат.

Он жертвы рокував мрачном Аиду
Во имя мести, крови и зла,-
И высшая воля принесла
Тебя и диву Евменіду.

В Занде праведный! Жизнь свою скончал
На эшафоте ты страшном;
Но бессмертный, честный гнев
В гробу спрятано немом.

В твоей Германии каждый день и каждый миг
Ты казнь злой віщуєш силе,-
И на могиле торжественній
Кинжал без надписи горит.





* * *



Кто видел край, где роскошью природы
Оживленные дубравы и луга,
Где весело шумят и играют воды
И пэ?стоящей тихомирні берега,
Где на взгорье, посланцы непогоды,
Не падают похмурливі снега?
Скажите мне, кому этот край знакомый,
Где я любил, изгнанник неизвестный?

Замечательная земля, любленко Ельвіни,
К тебе несутся чувства мои!
Я помню скалы и вершины,
Я помню светлые ручьи,
И тень, и шум - и красные те долины,
Где тихо, среди мирной семьи,
Живут татары в обоюдной дружбе,
В разговорах оживленные, в работе бдительны.

Все там живет, все глазам отрада:
Сады татар, и села, и города,
Отразился в водах скал община,
Качает судна густая синева,
Издали слышны звонки и рев стада,
Янтарь крепкий на лозах вироста...
И кажется могила Митридата,
Где запада упала крылатая тень.
И там, где мирт печальный край урны цветет,
Или сквозь леса увидит вновь мне
Своды скал, и моря блеск лазурный,
И небеса, как радости, ясные?
Или шум жизни утихнет, незаметный?
Вновь моей воскреснуть весне?
Возвращусь я под сладкие тени,
Чтобы відпочить душой в одиночестве?





* * *



Я пережил свои желания,
Я разлюбил юношеские сны;
Остались мне страдания,
Пустые выцветы весны.

Под бурями злой судьбы
Завял цветущий мой венец;
Живу в одиноким, вечном боли
И жду: придет мой конец?

Так осенью, как хищным свистом
Зима из-за рощи засвистит,
Один - на дереве безлистім
Листок запоздавший дрожит.





* * *



Повірнице моих сердечных дум,
О ты, чей голос нежный и небрежный
Смиряв чувство, что в сердце бушевали,
И тем веселил печальный ум,
Моя ты верная и мечтательная лиро.
. . . . . . . . . . . . . .




Приметы



Учись постерігать приметы и предсказания.
Пастух и земледелец приучаются заранее,
Взглянув На небо в предвечерние время,
Угадать, что за день ждет завтра нас:
Или благодатный дождь остудит поле утром,
Или виноград побьют морозы на рассвете.
Как белые лебеди на озере яснім
Тебя будут приветствовать ячанням громким,
Как солнце вечером закроет облако седая,-
Знай: от сладких снов девушек разбудит ливень
Или шумный град, и ранний крестьянин,
Косит собравшись буйное зело долин,
На завещанное не отправится работу
И снова в праздничную затопится дремоту.





Десятая заповедь



Добра чужого не хотят
Мне приказываешь ты, боже;
Поэтому я делаю все, как гоже,
И как жаждой управлять?
Я вторая обидит не желаю,
Не хочу я его села,
Не надо и его вола,
На все спокойно поглядываю:
И дом, и скот его, и раб
Для меня бесполезна благостиня.
Но когда его рабыня
Прекрасная... Господи, одваб!
Или когда его жена -
Небесный ангел красоты,-
О боже праведный! прости,
Хоть зависть и тяжкий проступок.
Как сердцу можно наказать?
Как избавиться от мечтаний пламенных?
Кто может не кохать любимых?
Кто рая может не хотят?
Смотрю, млію и вздыхаю,
Но обязанности корюсь,
Я сердце потурать боюсь,
Молчу... и тайком страдаю.





Царское село



Скарбниче светлых мечтаний, что в гуще зеленой
Меня одвідуєш, как добросердечный гений,
В спомине, рисуй мои прошлые дни,
Места укохані, для глаза волшебные,
Леса, где я любил, где страсть разрасталась,
Где юность первоначальная с отрочеством сливалась,
И где, с природой в согласии ясной,
Я знал поэзию, и счастье, и супокій.
Веди, веди меня под июл тени ветвистых,
Что милые издавна моей своевольной лени,
На берег озера, на мирный склон холмов!..
Пусть вновь увижу я ковры лугов,
И ветхие деревья, и солнечную долину,
И пышных берегов любимую картину,
И в тихім озере, на лоне мелких волн,
Спокойных лебедей, и гордых и статных.

Пусть поет там кто-то другой о войне,
Я скромно возлюбил живу эту тишину
И, славы отречься призрачной готов,
Вам, Царского Села украшенные дубравы,
Отныне посвятил свои негромкие,
В досуге мирном рожденные песни.





* * *



Счастливое юности незнание
Смутил гений мой лихой,
Мое навеки существования
Он покорил своей душе.
Смотреть его глазами
Я на жизнь с тех пор стал,
По его словам неясными
Oulad мой голос зазвучал.
На мир я взглянул глазом ясным
И удивился в тишине;
Неужели он казался мне
Таким величественным и прекрасным?
Чего в нем я, молодой,
Искал, жаждой увитый?
Кого, в огне юношеских мечтаний,
Я не стидавсь боготворить?
И на людей я возвел взгляд,
Спесь увидел и мерзость,
Увидел судей-мошенников
И родную преступления глупость.
Перед толпой робких,
Жестоких, суетных, холодных
Бессильный голос благородных
И правда вызывает смех.
Я согласен - мудры вы, народы!
Зачем свободы вольный клич?
Зачем Стадам дар свободы?
Их резать, стричь,- конечно!
Их наследие из рода в роды -
Ярмо с погремушкой и бич.





Виноград



Не буду я скорбит по розах,
Увядших ранней поры;
К сердцу и виноград на лозах,
Что в кистях созрел край горы,
Красота долин, что радует зори
Под осень, полную ясноти,
Продолговатый и прозрачный,
Как девы юной персти.





Фонтанові бахчисарайского дворца



Фонтане ласк жив!
Принес я в дар тебе две розы.
Люблю немовчний говор твой
И поэтические чистые слезы.

Твой серебряный пыль свіжить мне
Лоб студеной росой.
Ах, лейся, лийсь предо мной,
Звени, звени о давние дни!

Фонтане ласк печальный!
Я твой мрамор вопрошал;
Хвалу услышал стране дальний;
И о Марию ты молчал...

Светило пышного гарема!
Неужели забыт луч твой?
Или о Марии и Зарему
Всю повесть соткан из грез?

И, может, только сна дрожь,
Представь страстной пал -
Те мимолетные видения,
Души неясный идеал?





К Языкова



(Михайловське, 1824)

Издавна радостный союз
Сердца поэтов соединяет:
Они жрецы единых муз;
Один огонь их озаряет;
Пусть различные им судились дни,
Вдохновение - общая их корона.
Клянусь памятью Назона:
Языков, родной ты мне.
На Дерптську вышел бы дорогу
Давно я утром, друг мой,
И до порога гостеприимного
Понес мандрівницький свой кий,
И вернулся бы, словно ожив
От чару беззаботных дней,
В разговорах сердце звеселивши
Под твой вдохновенно-свободное пение.
И злобно играет мной счастье:
Давно должен летать там,
Куда подует самовластя,
А где остановлюсь - не знаю сам.-
То гонений, то в изгнании
Трачу я закованные дни.
Поэт, учти это послание,
Осуществи надежды волшебные.
В селе, где жил Петров избранник,
Царей, цариц любимый раб,
Сам из рода царского изгнанник,
Заядлый предок мой, арап,
Где, забывая банкеты
И пышный двор Елизаветы,
В темном липовім роще
Он думал, хилячись к Лети,
О дальнюю свою Африку.
Я жду тебя. Тебя со мной
В сельском займет шалаше
Мой брат по крови, по душе,
Шалун, замеченный тобой;
И муз окрыленный пророк,
Наш Дельвіг тоже нас не покинет -
И наша троица в те минуты
Прославит изгнания уголок.
Сторожу пристальное мы обманим,
Восхвалим вольности дары,
Банкетов пламенным сиянием
Среди вечерней поры
Сердца мы будем развлекать,
И слушать стихов перезвон,
И стуком чар, шипением вин
Скуку зимнюю прогонять.





* * *



В журнальную прибегнув волокиту,
Зоилы, что сон всем навіва,
В чернильный опиум влива
Бешеной собаки слюну.





Андре Шенье



Посвящено М. М. Раевскому
Ainsi, triste et captif, ma
lyre toutefons s'eveillait...*


В то время, как мира, языков кумир,
Гробница Байрона сияет
И хору европейских лир
У Данте тень его вчуває,

Меня волнует другая тень,
Что без песен и без рыдания
С эшафота в дни страдания
В могильную канула глубину.

Певцу дубрав, любви и мира
Я хочу принести цветы,
Неизвестную оживить лиру,
Пою. Слышит он и ты.

Вновь поднялась утомленная топор
И зовет очередную жертву.
Певец готов; его мечтательная лира
Последний раз песню льет новую.

Утром казнь, утешение для народа;
И лира юного певца
О чем поет? Поет о свободе:
Не відмінилась до конца!

"Поздравляю я тебя, мое светило!
Твой лик небесный я вславляв,
Когда он из искры воспламенился,
Когда ты в бури заясніло.

Я славил твой священный гром.
Когда он разметал зганьбовану твердыню
И власти древней гордыню
Пустил в пламя и дым;
Я видел граждан, сыновей твоих отваги,
Я слышал их братский завет,
Признательность за их присягу
И самовладності безтрепетний одвіт.
Я видел, как могучие валы
Все крушили в бурній мгле,
И огненный трибун изрек будущие времена,
Новое рождение земли.
Уже цвел твой гений в благостині,
Уже в бессмертный Пантеон
Изгнанников-страдальцев шли священные тени,
Покровы лжи спадали бренные
И оголялся ветхий трон;
Цепи рвались. Закон,
На волю облокотившись, провозгласил братание,
И мы воскликнули: Рай!
О горе! о безумный сон!
Где вольность и закон? Над нами
Топор - обладательница одна.
Мы сбросили царей. Убийцу с палачами
Избрали мы в цари. Позор какая страшная!
Но не виновата ты, свободной,
Богиня чистая, нет вины не имеешь ты
В порывах буйных слепоты,
В неистовстве темном народа;
Скрылась ты от нас: твою высокую путь
Закрыли марева кровавые;
Но ты придешь снова с местью, в славе,-
И враги твои упадут;
Народ, попробовал твой нектар, полный силы,
Все хочет вновь напиться ним;
Словно от Вакха роз'ярілий,
Он бродит в стремлении тяжкім.
Так - он найдет тебя. Под покровом равенства
Почиет сладко в объятиях он твоих;
Конец наступит дней страшных!
И уже не втішусь я тем сияние прекрасным,
На плаху я пойду, что знала столько казней.
Утром смерть моя. Кровавой рукой
Отрубленную голову поднимет завтра палач
Более равнодушного толпой.
Прощайте, а брата! Мой бездомный прах
Не будет спочивать в саду, где пробовали
Мы в беспечности, в пирах и трудах
И место наших урн заранее определяли.
Да, милые друзья,- по мне
Как вы будете грустить,
Прошу завет мой последний помнить:
Оплачте жребий мой в тайне, в тишине;
Подозрение вызова вы можете слезами;
В наш век является преступлением и слезы над мертвецами:
Скорбит По брату не смеет сейчас брат.
Мольбы еще одно: вы слушали стократ
Песни, летучих дум порождение небрежные,
Стобарвні выцветы и радости и печали
Моих весенних дней. Надежды чистые там;
И слезы, и любовь отдал я тем листьям,
Всю жизнь мою. У Авеля, у Фанни,
Умоляю, найдите их; ясной музы данные
Соберите. Суровый мир и молва человеческий
Не будут знать их. Покину путь земной
Досрочно, друзья, я: мой гений недозрелый
Для славы не дошел ни роста, ни силы.
Умру. Как тужите вы искренне по мне,-
Для себя сохраните эти мои песни!
Когда гроза пройдет, в своей общине мирной
Собирайтесь иногда читать писание верны,
И долго слухавши, произнесите: да, это он;
Это пение его. А я, преодолев тлен,
Незримо войду и сяду между вами,
И сам заслухаюсь, и вашими слезами
Уп'юся... Может, снова любовь утешение я
Встречу,.. Может, вновь Заключена моя,
Бледная и расстроенная, услышав мое слово..."
И, полную нежности вдруг урвавши язык,
Певец поник челом прекрасным, молодым,
Пора весны его промчалась перед ним
С любовью, с тоской. Красавиц мглистые глаза,
Пиры и песни, и пламенные ночи,
Все вместе ожило; и сердце загорелось,
И стихосложения вновь потоком полилось:
"Куда, куда меня завел недобрый гений?
Рожден, чтобы жить в тишине священной,
Почему безвестности я бросил мирную тень
И друзей, и любовь, мою свободу и лень?
Я судьбы ласк потерпел в юные лета,
Дорога радости была мне открыта,
Цвела поэзия в душе, как светлый луг.
На буйных вечерах, для друзей милый друг,
Я звонко веселил и смехом и песнями
Уголок, береженого домашними богами.
Когда же я, утомленный в Вакховім огне,
Слышал пламя новое в душевной глубине
И утром обійнять приходил милую деву,
И заставал ее в рыданиях, полную гнева;
Когда, с угрозами, со слезами на глазах
Она проклинала меня за мой безумный путь,
Отгоняла меня, стяжал и прощала,-
О, как река жизни чудесно протекала!
Зачем это жизнь, и простое, и ясное,
Сменил на бури я, на море то страшное,
Где дикие страсти, невежды ужасные,
Злоба и алчность? Надежды завораживающие.
Куда вы завели! Что действовать я имел,
Тот, кто в душе любовь и голос муз лелеял,
На поприще низким с бесчестными бойцами?
Или править лошадьми, полны безумия,
Я мог жестокостью стальной узды?
И что же я оставлю? Заброшенные следы
Безумной ревности, ничтожного дерзания.
Пусть погибнет голос мой, пусть придет момент последняя
Моем пении...
О нет!
Пусть замолчит ропот малодушне!
Поэт, не умрут песни!
Позору, словно раб послушен,
Ты не клонився в черные дни;
Ты не покорился злодею;
Ты стоял в бурю, в завий,
Твой грозный свет озарял
Толпу правителей бесславных;
Твой бич беспощадно их наказывал,
Тех палачей самодержавных;
Громил ты деспотизма храм;
Ты призвал к мести Немезіду,
Вещал Маратовим жрецам
Кинжал и деву Евменіду!
Когда святой старец отрывал от плахи
Вінчанну голову холодной рукой.
Ты смело им обоим руку дал,
И перед вами трепетал
Их суд, словно перед грозой.
Поэтому гордый какой, певец. Ты же, зверю-кровожер,
Стинай эту голову теперь,
В твоих когтях она. И знай, несытый.
Мой крик, мой ярый смех угрожают тебе.
Пей нашу кровь, живи в злобе:
Ты все пигмей, и раздавить
Тебя наступит время... Уже недалек он.
Падеш, тиране! Грозный рок
Ударит над лбом, отечеством проклятым,
И грянет мести правый звон.
Теперь иду... пора... и ты следуй за мною;
Я жду тебя".
Кончил восторженный поэт,
И все покоїлось. Небес бледный палатка
Зарей запылал ясной,
И утром веер в темницу. И певец
Поднял к решетке уважаемые зрения...
Вдруг шум. Пришли, зовут. Они! Наступил конец!
Гремят ключи, замки, запоры.
Зовут... постой, Постой; день, только один день -
И будет, славя свободу,
Большой жить гражданин
Среди великого народа.
Идут. Не слышат. Ждет страшный никто.
И дружба смертную путь поэта очарует.
Вот плаха. Он сошел. Он славу именует...
Плач, музо, плачь!

----------------------------
* Да, когда я был печальный и заключенный, лира моя, однако,
просыпалась (франц.).- Ред.





Сафо



Молодой человек! Всем меня ты, милый, пленил:
Душой гордой, незлобною и палкой,
И півжіночою невинной красотой.





* * *



Под небом голубым, в родном краю
Она томилась, зав'ядала...
Зав'яла, будто квит, и в уединение мою
Тень юная, верю, прилетала.
Но предел навек между нами пролегла.
Чутье напрасно вызвал я.
Из уст холодных весть о смерти ее пришла
И холодно воспринимал ее я.
Так вот кого любил я сердцем огняним
С таким напряженным желанию,
С такой мукой и таким пылом,
С таким безумием и страданиям!
Где муки, где любовь? Нет в душе моей
Для бедной тени, легкой,
Для воспоминания о днях безвозвратных грез
Ни жалобы, ни слезы горькой.





Арион



Плыли мы радостным группой;
Те парус прямо натягивали,
Те единодушно ударяли
Об воду веслами. Кругом
Синело море. Наш рулевой
Байдак в даль мудро вел;
А я - неунывающий, для пловцов
Песни пел... Аж налетел
Бурный вихрь таинственный,
И все поглотили вали!..
Меня одного принесли
На берег волны белопенные;
По-прежнему пою я,
И риза смоченная моя
Под солнцем сохнет на камнях.





* * *



В степи жизни, печальном и безбережнім,
Три источника пробились потайные:
Ток юности с размахом мятущимся
Кипит, бежит в шуме и огне;
Кастальский ток, вдохновение благородное,
В степи жизнь изгнанников веселит;
Последний ток - ток забвения холодный,
Он самый сладкий душу нам свіжить.





Соловей и роза



В безмолвии садов, в сырой мгле ночей,
Поет весной соловей розе.
Розе и равнодушно, она и не замечает,
И под гимн любви колышется и дремлет.
И ты поешь так на славу красоты:
Опомнись, друг мой, к чему стремишься ты?
Ее поэта не потревожит мука;
Посмотришь - цветет; позовешь - ни звука.





* * *



Великолепная роза есть: она
На удивление светлой Кіфери
Цветет, и пышная и огненная,
Под ясным взглядом Венеры.
Кіфері не страшен мороз,
Пафосові - зимы угроза...
Блестит среди минутных роз
Неувядающей красоты роза...





Княгини С. О. Волконский



В московских гульбищах шумным,
При гуках виста и бостона,
В бальнім шуме, между утех
Ты любишь игры Аполлона.
Царица муз и красоты,
В ласковой руке держишь ты
Вдохновение скипетр величавый,
И над задумчивым челом,
Двойным скрашеним венком,
Витает чистый гений славы.
Певца, что в плен попал твой,
Не отвергай пылкой данные,
Хоть улыбнись на голос мой,
Как по дороге Каталани
Вчува цыганке кочевой.





* * *



В роще карійськім, что любой ловцам, таится пещера,
Сосны высокие вокруг склонились ветвями, и тенью
Вход закрыт до нее плющом, бродит и вьется,
Любленцем скал и ущелий. На камень, с камня хлынет.
Как срібнозвучна дуга, и дно заливает в пещере
Быстрый поток. Он, русло проложивши глубокое, струится
В даль по роще густом, веселит его нежным журчанием,





Воспоминание



Когда для смертного умолкнет день труда
И на немые площади города
Напівпрозорчаста наляжете бледная ночь
И сна крыло повеет чистое,
Тогда в одиночестве, легких не видя снов,
Тревожной я полон муки:
В бессонные восстает совесть темный гнев,
Шипят упреки, как гадюки;
Душа горит, в уме - взволнованные мысли
Одна за одной возникают,
И давние воспоминания, безмолвные и тяжелые,
Длинные свитки разворачивают.
И я, читая свою мишуру и грех,
Жизнь прошлое проклинаю,
И тяжело жалуюсь, однако в горьких слезах
Строк печальных не смываю.





* * *



Дар пустой, случайный,
Зачем ты, жизнь, мне?
Зачем судьба в закови
Взяла лучшие дни?

Кто с тайной злобой
Из небытия меня позвал,
Душу исполнил жаждой,
Разум сомнения пронял?

Вдалеке цели нет,
Сердце спит, в праздности ум,
Темную тоску навевает
Життьовий ежедневный шум.





* * *



Любовь речь балаклива
В откровенному простоте своей,
Как будто проза нерадивая,
Тебя раздражает, друг мой.
Но очаровывает сердце девы
Солодкозвучний Аполлон;
Ей милые ласковые мотивы
И мирных рим музыкальный тон.
Страшное тебе пылкое признание,
Письмо любви ты порвешь,
Но стихотворное послание
Вниманием не проминеш.
Благословен да будет ныне
Моей судьбы скромный дар,
Что до сих пор в життьовій пустыне,
Разжигая сердца жар,
На меня навлек кары,
. . . . . . . . . .
Или клевету, темные облака
И только время похвалу.





* * *



Город пышный, город бедный,
Дух тюрьмы, палат очередь,
Это свод неба бледнеет,
Камень, холод и скука,-
Все же до вас у меня привычка,
В пустыне этой печальной
Ходит ножка небольшая,
Вьется локон золотой.





* * *



В солодкім тени фонтанов
И стен, оббризканих кругом,
Поэт бывало тешил ханов
Жемчужных напевов разком.

На нить веселой минуты
Нанизывал он в хитрой простоте
Прозрачных лесток бусины
И мудрость - золотые четки.

Любили Крым сыновья Саади,
Мастера в поэзии тонкой,
И развернут бывали рады
В Бахчисарае тетрадь свой.

Поэмы их розстилались.
Как еріванські ковры,
На учтах ими украшались
Гиреев пышные терема.

И ни один чародійник милый,
Обладатель пения и мыслей,
Не появив такой силы
В составлении стихов и сказок,

Как тот, кто мыслях имел крылатые,
Кто в той родился стороне,
Где мужи грозные и лохматые,
А жены - гурии земные.





* * *



Римо, дружище повседневный
И во время досуга вдохновленный,
И в вдохновленный время труда,
Ты примовкла, онемела;
Ах, неужели ты, дзвінкокрила,
Улетела без сліда?

А когда твой нежный лепет
Усыплял сердечный трепет,
Муки втишував мои,
Ты смеялась, ты манила,
И вела от мира, милая,
В очарованы края.

Ты, было, мне вчувала,
Как ребенок, догоняла
Мечтаю радостную сама;
С ней, свободная и ревнивая,
Непокорная и ленивая,
Спорила шутку.

Я побратался с тобой,
Сколько раз я покорялся
Оживленным баловству твоим,
Словно любовник без выговора.
Добродушный и послушный
В счастье и отчаянии гіркім.

О, если бы ты появилась,
Как веселилась
Небожителей семья!
Ты бы с ней проживала,
И божественно бы сеяла
Слава твоя солнечная.

Взяв лиру голосистую,
Повістили бы торжественно
Гезіод или Омір:
Как-то Феб, пастух Адмета,
Стадо пас у Тайгета,
Где шумит извечный бор.

Он бродил в одиночестве,
Ни боги, ни богини,
Как Зевес им завещал,
С ним не важились познакомьтесь -
С богом лиры и цівниці,
С богом света и мудрых слов.

В память давнего любви
Всолодить его страдания
Мнемозина прибыла.
И жена Аполлона
В тихім рощи Геликона
Милую дочурку спеленала.





* * *



Или среди улиц гомінливих,
Или в людный войдя храм,
Или в кругу юношей гульливих,-
Я отдаюсь моим мыслям.

Я говорю: конец незримый
Подстерегает каждого из нас,
И под немое своды все мы
Сойдем в определенное время.

Или где увижу дуб могучий,
Я мыслю: патриарх лесов
Переживет мой век забутній,
Как пережил и возраст родителей.

Или из младенца утішаюсь,
Я Уже думаю: расти!
Тебе я место уступаю:
Мне уже тліть, тебе цвести,

И так ежеминутно и ежечасно,
В думу оказав одну,
Я угадываю: когда прилине
Тот день, что я лягу в гроб?

И где я умру: на чужбине?
В битве у морских валах?
Или недалеко в долине
Спрячут мой холодный прах?

И хотя все равно, где тлеть,-
Но хотелось бы мне
Вековечным Сном опочити
В родной, милой стороне.

И там, где намогильные лестницы,
Пусть молодое жизнь кипит
И цвет равнодушной природы
Красотой вечной блестит!





Кавказ



Кавказ подо мною. Один в вишині
Стою над снегами край оврага страшного;
Орел, со шпиля підлетівши стремительного,
Парит недвижно со мной вровень.
Тут вижу, как струмні с-между гор возникают,
Как грозные обвалы наземь носятся.

У меня в ногах здесь збіговища облаков.
И скал над ними мертвящие постмодернистские общины,
И хлынут шумящие сквозь них водопады;
А ниже - только мох и посохлий чагар;
А там уже - роскошь зеленой рощи,
Где птичка щебечет, где олень прыгает.

Еще дальше, словно гнезда, и жилища человеческие,
И овцы пасутся в горной долине,
И хождений пастух по веселой долине,
Где волны Арагвы шумують легкие,
Где нищий здобичник из-за скалы подстерегает,
И Терек кипучий ревет и бушует;

Шумит он и воет, как зверь молодой,
Что еду увидел сквозь решетку холодные,
Он бьется о берег в злости неплодній
И лижет коварно он немой камень...
Зря! ни пищи ему, ни утешения:
Навек его грозные зажали общины.





* * *



(2 ноября)



Зима. Что на селе делать нам? Встречаю
Слугу, который подает утром чашку чая,
Вопросами: ну, как? Или еще метет, или нет?
Стиральные порошки выпала? стоит мне встать
И сесть в седло, или лучше до обеда
Возится со старыми журналами соседа?
Стиральные порошки. Встаем, и мигом на коня,
И рысью по полям при первом свете дня;
Гарапники в руках, собаки вслед за нами;
Внимательно следим за лігвами и следами;
Кружляєм, нишпорим, ищем зайцев -
И двух упустили. Домой время подоспел.
Вот бы весело! Уже и вечер: хуга воет,
Свеча едва мигает: в тоске сердце ноет;
Глотаю каплями тошноту я горку.
Читать? Нет! Строка чернеет по строке,
А мысль где-то летом... Я закрываю книгу,
Беру перо, пишу; насильно вырываю
У музы сонной растрепанные слова.
До звука звук не идет... Теряю я права
Все над рифмой, служанкой чудного:
Стихотворение вяло тянется, словно окутанный дымкой.
Соревнования с лирой я оставляю сам
И к гостиной иду; разговор слышу там
О выборах близкие, о сахарную заводы;
Хозяйка хмурится за примером погоды,
И шпицям стальным внимание уделяют
Или на червонного гадает короля.
Скука! Так день по дню в одиночестве проходит.
И как вечером в усадьбу пожалует,
Когда за шашками куняєм тихо мы,
Семья кибиткою или древними санями -
Старушка с буклями и с ней две девицы
(Две барышни стройные, белокурые две сестрицы),-
Как меняется тогда мрачная сторона,
Как, боже мой, жизнью занимается она!
Сначала взгляды, словно случайные,
А дальше живости все больше в разговоре,
А там и дружеский смех, и песни вместе,
И вальсы, и озорство, и шепот за столом,
И томные взгляды, и шутки, и нежное дыхание,
И встреча потайная где на узких лестницах;
И дева в сумерках на крыльце уже стоит:
Открытые шея и грудь, в лицо снег летит,
И бури севера не вредят русской углу.
Поцелуй как жаркий пылает на морозе!
Как русская девушка цветет среди снегов!





* * *



Жил на свете рыцарь бедный,
Простой сердцем, молчаливый,
С виду хмурый, непогідний,
Духом смелый и прямой.

Имел он вид единственное,
Непіддаване уму,
И оно с той минуты
В сердце врезалось ему.

Близ Женевы, в мгновение счастливую,
На пути у креста
Видел он Марию-деву,
Матерь господа Христа.

Полный мнением палкой,
На женщин он не обращал внимания
И до гроба ни с одною
Ни слова не сказал.

Он весь свой век короткий
Сталью лоб закрывал свой
И себе на шею четки
Вместо шарфа привязал.

Ни Отцу, ни Духу и Сын
Не молился паладин,
Имел молитву лишь единственную,
Странный был человек.

Он проводил целые ночи
Перед образом святым,
Лишь на Деву сводил глаз
Он в восторге печальном.

Полон верой и любовью,
Верен выбранной цели,
Ave, Mater Dei* кровью
Написал он на щите.

И в то время, как паладины,
Страх и месть врагам,
По равнинам Палестины
Мчались в честь любимых дам -

Lumen coelum, sancta rosa!**
Он ревел, как ураган,
И как гром его угроза
Побивала мусульман.

Он возвратился в замок дальний,
В мрачных, древних стен,
И в любви умер печальной
Без даров причастия он.

Как он прощался с миром,
Дух лукавый прилетел,
Душу рыцаря собирался
К своим забрать краев:

Он, дескать, богу не молился,
Он не ведал, языков, поста,
Неприлично залюбився
Он в мать Христа.

И пречистая защитила
От упреков тех его,
В царство вічнеє уронила
Дева своего рыцаря.

---------------------
* Радуйся, матерь божья (лат.).- Ред.
** Свет небес, святая трояндо (лат.).- Ред.




Сонет




Scorn not the sonnet, critic.
Wordsworth*


Суровый Дант не презирал сонета;
Петрарка в нем любовь изливал;
Любил игре его создатель Макбета;
О сумм горький Камоэнс ним пел.

И в наши дни он очаровывает поэта:
Вордсворт его за представителя избрал,
Изменив мира бесполезного сети
На волнение свободных вод и трав.

В горами лямованій Тавриде
В его строки, строже от меди,
Певец Литвы чутье свои вкладывал.

У нас еще его не знали девы,
Когда для него Дельвіг забывал.
Гекзаметра священного мотивы.

--------------------
* Не пренебрегай сонета, критику. Вордсворт (англ.).- Ред.





Мадонна



Не множеством картин прославленных мастеров
Я всегда хотел скрасить свои комнаты,
Чтобы гости могли благоговейно осматривать,
Издали вслушиваясь в приговоры знатоков.

В простом углу, среди немых трудов,
Одну картину я хотел бы лицезреть,
Одну: чтобы с холста, как с неземных краев,
Спаситель наш кроткий что и непорочная мать

Она с величием, он с разумом в очах -
Смотрели ласково, в приятельских огнях,
Сами, без ангелов, под пальмой Сион.

Сбылось желание это в жизни моим. Создатель
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Красоты небесной божественный образец.





Элегия



Безумных лет веселье своевольные
Тяжелые мне, как воспоминания похмельный.
И как вино - печаль моя старая,
Что старшає, то силы вступают.
Мой путь печальный. Предвещает труд и горе
Прийдешності взбудораженной море.

Но не хочу, друзья, умирать;
Я хочу жить, чтобы мыслить и страждать,
И ведаю, в дни заботы и беды
Жизнь мне скрашатиме утешение;
Не раз еще, в радости и слезах,
Гармонию ловитиму в песнях,
И - грезится - грустное мое заката
Любовь озарит улыбкой прощание.





Отрок



Невод рыбак расстилал над краем студеного моря,
Мальчик ему помогал. Отроче, отца брось!
Другие сети тебя дожидають и заботы другие:
Будешь умы уловлять, будешь помощник царям.





* * *



Я здесь, Інезільє,
Я здесь, под окном.
Увитая Севилья
И мглой, и сном.

В сердце отвага,
Стою я в плаще,
Гитара и шпага -
Это друзья ночью.

Или ты спишь? Я песнопения
Звонкие заведу.
Проснется седой -
Мечом уклада.

Оставь свое ложе.
Любовь моя!
Молчишь ты... А может,
Соперник тут есть?..

Я здесь, Інезільє,
Я здесь, под окном.
Увитая Севилья
И мглой, и сном.





* * *



Румяный критику, дотепнику пузатый,
Ты пение наш день при дне ладен на посмех брать
За грусть и жалость. А иди-ка, глянь сюда,
Попробуй, может, ты избавил нас из беды.
Смотри: вон там домиков сереет ряд убогий,
А дальше стелется склон долины пространный,
И облака катятся, как полосы шерстяные...
Где же нивы радостные? Дубравы где обильные?
Где река? Серый забор, и - чтобы развлечет глаз -
Два бедных деревца склонились кривобоко,
Да и то на первом ни листка нет,
А второе только и ждет, вплоть надлетить зима,
Чтобы листья, смоченную водой ледяной,
Словно грязный мусор розсипать под собой,
И все! Пса нет живого на дворе.
Он, правда, мужичок и две старые бабы.
Без шапки он; несет в гробу свое дитятко
И зовет издалека ленивое попенятко,
Чтобы отца привело, потому что надо же поховать:
Скорей, работа есть, некогда ждать!
Чего же ты хмуришся? Та вон к черту грусть,
Давай веселья и шуток нам и шуток!

Куда же ты? - В Москву - чтобы графских
именин
Тут не прогулять.-
Жди - а карантин!
Индия Прислала в русский край заразу.
Сиди, как у стен мрачного Кавказа
Сидел за оных дней покорный слуга твой;
Что? Не до шуток здесь, печаль берет - ага!





* * *



Перед гробницей стою,
Склонивши голову свою...
Все спит вокруг; лишь лампады
Блестят в темноте золотые,
Столбов озарив общины
И древние знамена празднике.

Под ними спит он пожизненно,
Северных обладатель жен,
Могучий страж в земли государственной,
Смиритель буйных врагов,
Последний вождь в славной стаи
Екатериненских орлов.

Бессмертие в гробу твоему!
Здесь слышен русский глас жив;
В нем отголосок той поры,
Когда народу вещий глас
Воззвал к седины твоей:
"Иди, спасай!" Ты встал - и спас.

Услышь же и ныне верный глас,
Встань, спаси царя и нас,
В старче грозный! На минуту
В дверь выйди гробовые,
Возникни, єднай в одну жену
Полки незрадні боевые!

Возникни, назнаменуй того,
Кто способен взять меча твоего,
Твою унаследовать славу!
Но необитаемый храм стоит,
Увитый в тишину величавой,
В сон, из которого не пробудит...





* * *



Чем отмечает лицей чаще
Свои священные годовщина,
Тем сходится несміливіш
Сердечных друзей группа единственный,
Тем жиже он; тем праздник наш
В радостях своих печальнее,
Более глухой звон чаш заздравних
И искреннее пение все хмурніший.

Холодные крылья бурь земных
И нас, товарищи, касались,
И мы на шумных пирах
Не раз печалью окривались;
Возмужали; претерпеть и нам
Тяжелые суждено удары,
И смерти дух между нами сам
Ходил и определял кары.

Шесть пустых мест среди нас,
Шести нам друзей не встретить,
Они умерли в разное время -
Тот ратным окутанный дымом,
Кто дома, кто на чужбине,
Кто от печали, то с недуга
Кончил свои последние дни,-
Мы всех вспомнили словом тоски.

Конец наступит скоро и мой,
К себе зовет Дельвіг милый,
Весны товарищ мой пылкий,
Весны товарищ осмутнілий,
Что с нами и песни делил,
И думы, и безумные кутежи,
И между родные тени улетел,
Как чистый и прекрасный гений.

Теснее, братия моя,
Теснее круг поєднаймо.
Вспомнил о опочилих я,
Живых с надеждой поприветствуем,
С надеждой в семье одной
На празднике нашем собраться,
Обнять вновь, кто еще жив,
И жертв больше не бояться.





Гнєдичу



С Гомером долго ты пробыл в одиночестве,
Ждали долгие мы часа,
И, светлый, вынес ты скрижали нам святые,
Сойдя в дол из верховины.
И что же? Нашел ты нас в пустыне под шатром,
Где буйный мы водили хоровод
В безумии банкета, кланяясь челом
Кумиру, что сами создали.
Большой стыд нам и ужас тогда понял.
В порыве гнева и печали,
Пророческое, ты детей заблудших проклял,
Разбил свои святые скрижали?
Нет, ты не проклял. Ты любишь с высоты
Зіходить в тіняві долины,
Ты любишь гром небес, но ты зичливо
И бренчанье слушаешь пчелиный.
Вот где настоящий поэт! Душой он скорбит
На пышных играх Мельпомены,
И внимательно слушает и свободный перезвон
Базаром любленої сцены.
То зовет Рим его, то гордый Илион,
То древние скалы Оссиана,
И вдруг легкий его помчаться может сон
В след Бовы или Єруслана.





* * *



I


И дальше мы пошли - и страх меня обвил.
Моторный чертенок там, підкорчивши копыто,
Какого-то ростовщика над пламенем крутил.

Горячий падал жир в закопченное корыто,
И лопавсь на огне обожженный ростовщик.
А я: "Скажи мне, что в карие сей отражено?"

Віргілій же мне: "Есть смысл в каждой из кар,
Мой сын: лишь пользу державши на примете,
Жир должников своих сосал сей отец скряг

И их безжалостно крутил на вашем свете".
Здесь грешник жареный протяжно заквилив:
"О, лучше бы я тонул в Полете льодовитій!

О, когда бы холодный дождь эту шкуру остудил!
Сто я на сто терплю: процент неслыханный!"
Здесь звучно лопнул он - я опустил глаза.

Послышался дух тогда (о чудо!) отвратительный,
Словно испорченное разбилось яйцо,
Или серой курил челядник больничный

Я носа заслонил, я отвернул лицо,
И мудрый вождь меня вел дальше и дальше
И камня, поднял за медное он кольцо,

Сошли мы вниз, - и я узрел себя в подвале.



II



Тогда я демонов увидел черный рой,
На стаю поодаль похож муравьиную -
Те бесы радовались в игре какой-то гнусной:

В свода ада там поднеся верховину,
Стеклянная подымалась, как Арарат, гора -
И отбрасывала тень на хмуру всю равнину.

Розпікши на огне тяжелый чугун ядра,
Катили вниз черти вонючими руками
Ядро - и в том была эта адская игра.

Гора распалась колючими звездами.
Здесь других роганов нетерпеливий рой
По жертву бросился с ужасными словами.

Жену с сестрицей взяли они поскорей
И заголили их, и пустили вниз с криком -
Те покатились по стеклянной плоскости...

Кричали - я услышал - они с одчаєм диким;
А стекло их резало, впивалось в тело им -
Черти же прыгали вкруг с хохотом большим.

Смотрел я поодаль в раздумье тяжкім.





Красавица



Все в ней гармония, все диво,
Все страстям чужое земным;
Она покоится стыдливо
В красоты величием крижанім;
Она круг себя поглядывает:
Соперниц, подруг ей нет;
Красавиц прославленных толпа
В ее лучах погасає.

Куда бы ты ни спешил,
Пусть и к радостям любви,
Какого бы в сердце не лелеял
Ты сокровенного желания,-
Ее встретив, станешь ты,
Смутившись самопроизвольно,
Чтобы уклонитись богомільно
Ясной святыни красоты.





Осень


(Отрывок)


Дней поздних осени не умеют уважать,
И очень их люблю я, читатели мои,
По их тихую красоту и за непишні одеяния.
Ребенок так мал, запущенная в семье,
Меня привлекает. Откровенно вам сказать,
Над всякую пору я люблю ее;
Много хорошего, любовник непримхливий,
Сумел найти я в ней, ласковый и пестливій.

Как объяснить это? Понравилась мне;
Так другой из юношей, случайно, сухотну деву
Сподоба иногда. Живет последние дни
Бедная девушка без ропота, без гнева,
И сияют улыбкой уста ее напрасны,
Не чувст она еще смерть страшную, спешную,
Поет; щеки еще красные и ясны,
Сегодня она еще жива, а завтра - нет.

Засмутлива пора! Очей очарованье!
Приятные дни ее прощальной красоты,
Люблю природы я роскошное замирание,
В багрець и золото одетые леса,
В витти ветра шум и свежее волнение,
Во мгле багристій еле слышные голоса,
Лучи нерясне, и первые еще морозы,
И седой зимы отдаленные угрозы.





Песни западных славян



И


Видение короля1


Король ходит тяжелой поступью
Взад и вперед по палатам;
Люди спят - королю только не спится;
Короля султан облегает,
Голову грозит ему отрезали
И в Стамбул відіслать ее хочет.

Часто он подходит к окошку,
Не слышно ли там какого шума?
Слышит, птица ночная где-то воет,
Предвещает беду неизбежную,
Скоро ей искать новой крыши
Для своих птенцов горемычных.

Не сова воет в Ключе-граде,
То не месяц на Ключ-город светит,
В церкви божьей гремят барабаны.
Вся озаренная свечами церковь.

И никто барабанов не слышит,
Никто света в церкви божией не видит,
Лишь король то слышал и то видел;
Из палат своих он выходит
Да и идет он сам в церковь божью.

Стал на паперти, двери открывает...
Сердце сжалось ему от ужаса,
И большую он творит молитву
И спокойно в церковь божью дверью входит.

Здесь он видит странное видение:
На помосте валяются трупы,
Среди них кровь ручьями хлюпоще,
Как потоки дождливые осенние,
Кровь по щиколотку ему доходит.

Горе! В церкви турки и татары,
Да еще и предатели те, богуміли2.
На амвоне сам султан нечестивый,
Держит он саблю наголо,
Кровь по сабли свежая струится
Ед острие по самую рукоятку.

Короля понял внезапный холод:
Здесь же он видит отца и брата.
Что отец от султана справа,
Опустился старый на колени,

Подает ему свою корону;
А слева, тоже на коленях,
Его сын, Радивой окаянный,
Бусурманской чалмой увитый
(С той самой веревкой, что ею
Задушил он несчастного отца),
Край полы у султана целует,
Языков холоп тот, фалангою3 битый.

И султан безбожный усмехнулся,
Взял корону, растоптал ногами
И сказал тогда Радивою:
"Будь в Боснии моей власть имущим,
Для гяур-христиан беглербеєм"4.
И отступник бьет челом султану,
Трижды дел окровавленный целует.

И султан позвал своих слуг
И сказал: "Дать кафтан Радивою5,
И не из бархата кафтан, не парчовый,
А здеріть на кафтан Радивою
Шкуру с его родного брата".
Басурмане короля окружили,
Раздели его догола всего,
Ятаганом ему вспороли кожу,

Стали драть руками и зубами.
Обнажили мясо и жилы
И до самых костей ободрали,
Надели они шкурой Радивоя.
Закричал тогда мученик к богу:
"Боже правый, я заслужил наказания!
Плоть мою отдай на растерзание,
Только душу помилуй, Иисусе!"

При том имени церковь задрожала,
Все вдруг затихло, померкло,-
Исчезло все - словно и не бывало.

И король ощупью из церкви
Как-то выбрался во тьме глубокой
И с молитвой на улицу вышел.

Было тихо. С высокого неба
Месяц белое освещал город.
Вдруг метнулась из-за города бомба6,
И пошли басурмане на приступ.


Примечания*


1. Хома И был тайно убит своими двумя сыновьями
Стефаном и Радивоєм в 1460 году. Стефан ему подражал.
Радивой, злясь на брата за захват власти,
разгласил ужасную тайну и бежал в Турцию к
Магомета II. Стефан по наущению папского легата решил
воевать с турками. Он был разбит и бежал в Ключ-город,
где Магомет осадил его. Захвачен в плен,
он не согласился принять магометанську веру,
и с него содрали кожу.
2. Так называют себя некоторые иллирийские раскольники.
3. Фаланга - палочная удары по пятам.
4. Радивой никогда не имел этого сана, и все члены
королевской семьи были уничтожены султаном.
5. Кафтан - обычный подарок султанов.
6. Анахронизм.
* Принадлежит Пушкину.- М. Г.





* * *



Время, милый друг, время! душа покоя просит
Летят за днями дни, и каждый миг относит
Частицами бытия,- а мы все ждем,
Что завтра житимем, и мгновение - и умрем.
На свете счастья где? Покой только и воля.
Давно рисуется мне заманчивое судьба:
Давно, знебулий раб, замыслил я убежать
В далекий поселок труда и чистоты.





* * *



...Вновь я посетил народ свой
земли тот уголок, где я отбыл
в изгнании два года неприметных.
Уже десять лет с тех пор прошло
и немало
для меня одмінилося в жизни,
и сам, подвластен совместном закона,
я одмінився тоже - и снова здесь
прошлое живая меня пронимает
и, кажется, вчера еще бродил
в этих я пущах.
Вот домок опальный,
где бедная няня при мне жила,
уже ее нет - уже за стеной
не слышу я тяжелых старческих шагов,
Ни ее дозора кропотливого.
Вот холм лесистый, над которым, бывало,
я сидел неподвижно и задивлявсь
на озере, задумываясь грустно
о других берегах, о иные волны...
Между злотних полей и зеленых пастбищ
оно широко стелется и синеет,
через его непостижимы воды
плывет в лодке рыбак и тянет свой
убогий волок. В берегах наклонных
рассеялись села. Там за ними
прокривлений ветряк изо всех сил крылья
ворочає при ветре...
На розміжжі
дедовских владений месте при том,
где вверх поднимается дорога,
изрытая дождями чисто, три сосны
стоят - одна навідлі, другие двое
близенько в паре. Здесь, когда мимо них я
переезжал при лунном свете,
знакомым шумом шорох их вершин
меня привітував. По той дороге
теперь поехал я и перед собой
снова увидел их. Они те же,
тот самый их знакомый уху шорох,-
и круг прикорнів их состарившихся
(где издавна все было словно пустота голо)
теперь маленькая пуща разрослась,
семья зеленая. Кусты толпятся
под тенью их, словно дети. А издалека
стоит один мрачный их товарищ,
словно старый бурлак. Ему вокруг,
как и раньше - пустота.
Драстуй, роде,
мне не знание и молод! Уже не я
увижу твой могучий поздний расцвет,
когда перерастешь моих знакомых
и голову старую заслониш им
от глаз прохожего. И пусть мой внук
услышит ваш приветливый шум, когда,
возвращая из дружеского разговора,
он пройдет мимо вас во тьме ночью
и напомнить обо мне.





* * *



В осенние дни, когда готов
Я на досуге віршувать,
Вы мне советуете, братцы,
Роман мой далее посувать.
Вы говорите и недаром,
Не годится, да и невежливо,
Урвавши повествования звук,
Ее поскорей давать в печать.
Что имел своем я герою
Жену хоть какую найти,
Или в гроб его свести,
И попрощаться с толпой
Лиц романа действующих.
И вывести на свет их.

Вы говорите: "По божьей воле
Еще живет Онегин твой.
Так иди вперед медленно,
Півсонні лень развитие.
Из славы, как степенные люди,
Собирай оброк хвалы и хулы,
Рисуй и городских франтов,
И милых барышень своих,
Войну и бал, дворец и дом,
И келью... и гарем,
Бери тем временем день за днем
Из публики умеренную плату,
При том рублей по пять -
Легонькое пошлину, что и говорить".





* * *



Отцы пустинники и жены непорочны,
Чтобы сердцем залітать у поселка заочные,
Чтобы покріплять его и гамувати кровь,
Сложили господу много молитв.
И ни одна из них меня так не утешает,
Как та, что с верой священник говорил
В унылые дни великого поста;
Чаще всего мне приходит на уста
То слово, что мне упавшие питает силы.
Владыко дней моих! Безделья дух наклонный,
Любоначалия, страшного, будто змей,
И марнословія не дай душе моей.
И дай увидеть грехи мои и притворства,
Чтобы я на ближнего не набросал хулы,
И дух смирения, терпения, и любви,
И чистоту мне даруй, о боже, опять.





* * *



Exegi monumentum*



Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
Тропа народная там навеки пролегла,
Александрийский столб, в гордливості незборний,
Ему не достигнет лба.

Нет, весь я не умру, я в лире жить буду,
От праха убежит нетленный завещание,-
И славу буду, пока среди людей
Останется хоть один піїт.

Обо мне отклик пройдет в Руси великой,
И нарече меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий
Тунгуска, и друг степей калмык.

И долго буду тем я дорогой народа,
Что благость в сердцах песнями вызвал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И за упавших точности.

Выполняй божеское, в музо, повеление,
Хулы не страшись, венца не требуй,
Спокойная всегда будь на несправедливость и на хваление
И в спор с дураком не вступай.

--------------
* Я воздвиг памятник (лат.).- Ред.