Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > С (фамилия) > Сэлинджер Джером Дэвид > Над пропастью во ржи - электронная версия книги

Над пропастью во ржи - Джером Дэвид Сэлинджер

(вы находитесь на 1 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8


Джером Дэвид Сэлинджер
Над пропастью во ржи

украинский перевод Алексея Логвиненко (1984)

(c) J.D. Salinger, The Catcher in the Rye 1951
(c) А.логвиненко (перевод на русский), 1984.
Источник: Дж.Д.Селінджер. Над пропастью во ржи: Повести, рассказы. К.:
Молодежь, 1984. 272 с. С.: 3-172.
OCR & Spellcheck: Aerius (salinger.narod.ru) 2003

Впервые это произведение было опубликовано на http://www.ukrcenter.com



Посвящаю матери
1 Если вы действительно надумали читать эту историю, то прежде всего вам, наверное, захочется узнать, где я появился на свет божий, как проходило мое обезглавленный детство, что делали мои отец и мать, пока меня еще и в проекте не было,- словом, всю ту муру в духе Дэвида Копперфилда. И как хотите знать правду, я не имею охоты закопуватись в тот хлам. Во-первых, все это мне надоел, как горькая редька, а во-вторых, и отца, и мать моих дважды хватил бы удар каждого, если бы я начал роздзвонювати об их домашние дела. Они у меня по этому уязвимы - не приведи господи, слишком старый. В целом они хорошие, что и говорить, только же уязвимы - страх. Да я и не собираюсь описывать здесь всю свою триклятущу биографию. Я только расскажу эту идиотскую историю, произошедшую со мной на Рождество - еще до того, как я чуть не врезал дуба и меня притарабанили сюда, чтобы я немного отошел. Все это я уже рассказывал Д. Б.- он мой брат, ну и т.д. Теперь Д. Б. в Голливуде. Это не очень далеко от нашей занюханої больницы, и брат почти каждую субботу наведывается сюда. Он сам намерен отвезти меня домой, когда я випишусь,- может, даже в следующем месяце. Недавно Д. Б. купил себе "ягуара". Одну из тех небольших английских автомашин, что дают двести миль в час. Влепил в нее, проклятую, мало не все четыре тысячи. Теперь денег у него как плевел. Не то что прежде. Пока Д. Б. сидел дома, то был писатель как писатель. Это он выдал ту екстракласну сборник рассказов "Загадочная золотая рыбка". Вот книга! Может, слышали? Лучше всего рассказ так и назывался: "Загадочная золотая рыбка". Там про одного мальчика, который не давал никому посмотреть на свою золотую рыбку - он купил ее за собственные деньги. Умереть можно, такое повествование. А теперь он в Голливуде, Д. Б. Продает себя, как проститутка.
Когда я что-то и ненавижу, то это кино. Просто не хочу о нем ничего знать.
Лучше всего начать с того дня, когда я чухнув с Пэнси. [4] Пэнси - это закрытая школа-интернат для ребят в Егерстауні, штат Пенсильвания.
Вы, наверное, о ней слышали. А может, и видели рекламные оголошення. их пристраивают в сотнях иллюстрированных журналов, и везде - этакий лихой воробышек, скачет на лошади через барьер. Так будто в Пэнси только то и делают, что играют в поло. А я там за все время и около лошади не видел. Под той картинкой с жевжиком на коне подпись: "С 1888 года мы лепим из ребят смелых, отважных юношей". Вот уже ложь! Проклят буду, в Пэнси "лепят" ничуть не больше, чем во всякой другой школе. К тому же я не видел там никого "смелого", "отважного", или как там они еще выражаются. Ну, может, в один-два настоящих ребята, если вообще столько нашкребеться. Да и то они, вероятно, такими в школу пришли.
Одно слово, это было в субботу, когда наши играли с Сэксон-холлом в футбол. Для всей школы не было ничего важнее, чем игра. Еще бы - последний матч года, и если бы наша старая Пэнси проиграла, то наименьшее, чего от нас все надеялись,- это самоубийство или что-то в этом духе. Помню, часа в три пополудни меня уже понесло аж на вершину Томсенової горки, и я стал у самой этой идиотской пушки, что виднеется там еще от Войны за независимость. А оттуда все футбольное поле - как на ладони, и я хорошо видел, как обе команды мотлошили друг друга от ворот до ворот. Трибуны сверху было видно плохо, зато от тисячоголосого ужасного ревища наших болельщиков аж в ушах лящало,- кроме меня, там собралась, считайте, вся школа. А за команду Сэксон-холла только изредка где-то прозвучит голос или два - гости никогда не брали с собой много болельщиков.
На футбол у нас девушки не ходили. Приводить их с собой имели право только выпускники. Одно слово, не школа, а дурдом, хоть с какой стороны посмотри. А я люблю бывать там, где хоть изредка появляются девушки, пусть даже они просто торчат, чухаються и шморгають носами или хихикают.
Сельма Тернер, дочь нашего директора, бегала на стадион, каналья, частенько.
Только она не из тех, у кого можно вклепатися по самые уши. Хотя в целом девушка довольно ничего. Как-то мы ехали автобусом из Егерстауна, я сел возле нее, и мы завели разговоры о сем, о том. Сельма мне понравилась. Правда, нос у нее великоват и обкусанные ногти до крови, да еще и была тогда в той дурнуватому лифчике на поролоне, все так и торчали в разные стороны. Но мне почему-то стало ее жаль. В ней нравилось то, что она не стала [5] разводиться, какая большая цаца ее папаша и др. Видимо, сама знает, что он просто пустомолот.
А не поехал я со всеми на футбольное поле и въехал на Томсенову горку вот почему: я только-только приехал из фехтувальною командой а Нью-Йорка. Я, видите ли, капитан той. > розтриклятої команды. Большую шишку! Мы поехали утром в Нью-Йорк на соревнования с командой школы Макберні. Но соревнования так и не состоялись - я забыл в том чертовом метро наши рапиры и другое оснастка. И виноват не только я. Мне же приходилось неоднократно схоплюватись на ноги и смотреть на схему, чтобы не упустить нашей станции. Поэтому мы вернулись к Пэнси не вечером, а уже в половине третьего. Всю дорогу домой ребята меня в поезде просто игнорировали. Смех, да и только.
А еще я не пошел на стадион за то, что собирался попрощаться со старым Спенсером, нашим учителем истории. Он схватил грипп, и я подумал, что до рождественских каникул уже его не увижу. Спенсер прислал мне писульку и просил перед отъездом зайти к нему. Он знал, что в Пэнси я уже не вернусь.
0, забыл сказать: меня выперли из школы. После рождественских каникул моя наука кончалась - я провалился из четырех предметов и вообще не "обнаружил усердия" и др. Сто раз меня предупреждали, уговаривали взяться за ум - особенно среди четверти, когда мои старые приезжали на разговор с каналією Тернером,- но я не послухавсь. И вылетел Из школы. В Пэнси ребята вылетают частенько. Тому же у них там и такая высокая академическая успеваемость. Что правда, то правда.
Одно слово, стоял декабрь и было холодно, как у ведьмы за пазухой, особенно на вершине той триклятущої горькой. Я выбрался в самой курточке, и ни рукавиц тебе, никакого беса. За неделю перед тем кто-то украл у меня просто из комнаты пальто из верблюжьей шерсти вместе с рукавицами на мехах - они были в кармане. В - Пэнси ворюг кишмя кишит. У большинства ребят родители живут на широкую ногу, а ворюг в школе кишмя кишит. Чем дороже школа, тем больше в ней преступников. Правду говорю. Одно слово, стоял я возле той идиотской пушки, посматривал сверху на футбольное поле и чуть не отморозил себе задницу. Но за игрой я почти не следил. Я виснул там только ради того, чтобы проникнуться, как говорится, прощальным настроением. Вообще, я уже не впервые бросал школу, но никогда не чувствовал, что уезжаю навсегда. Я таких сантиментов не люблю. Мне безразлично - грустно уезжать обидно, и когда я еду, то должен по крайней мере [бы] чувствовать, что таки еду, а то на душе будет еще гидотніше.
На счастье, неожиданно мне вспомнился один случай, и я осознал, что собираюсь отсюда навсегда. Я вдруг вспомнил тот день (был, кажется, октябрь), когда мы втроем - я, Роберт Тичнер и Пол Кембл - прямо перед окнами школы гоняли мяч. Вот были ребята! Особенно Тич-иер. Наступал вечер, уже хорошо-таки стемнело, а мы все играли в футбол. Становилось все темнее и темнее, и мяч почти не видно было, но бросать игры нам не хотелось. И в конце концов все-таки пришлось. Наш биолог, мистер Зембізі, высунул из окна голову и приказал, чтобы мы вшивались в общежитие и готовились к ужину. А когда я вспомню о такую фигню, мне сразу хочется бежать куда глаза глядят - по крайней мере до сих пор так было почти всегда. И как только я проникся этим прощальным настроением, я крутнувсь и направился вниз вторым боком горки до старого Спенсера.
Он жил не при школе, а на улице Энтони Уэйна.
Я бежал вплоть до главного выхода, а там спинивсь и перевел . дух. Как хотите знать правду, я очень быстро захекуюсь. Во-первых, многие смалю, то есть когда много курил. Здесь мне запретили в рот брать сигареты. А во-вторых, в прошлом году я подрос па шесть с половиной дюймов. Это тоже была одна из причин того, что я, по сути, схватил туберкулезом и загремел в этой розтриклятущої больницы на все эти обследования и прочую муру. А в целом парень я здоров.
Одно слово, відхекавшись, я изо всех сил подался через Двести четвертое шоссе. Слизота под ногами была ужасная, и я, беда его маме, чуть не растянулся на асфальте.
Даже не знаю, чего я так гнался,- видимо, просто так, чтобы пробежать. На другой стороне улицы у меня вдруг возникло такое ощущение, будто я исчезаю, растворяюсь в воздухе. Был один из тех дрянных дней, когда холод собачий, солнце и не блеснет и др., а как только пересечешь улицу, каждый раз кажется, будто тебя не становится.
Слушайте, когда я наконец подошел к двери старого Спенсера, то нажал на звонок языков бешеный. Чуть не окоченел. Уши щемят, а пальцами уже и не поворухну.
"И скорее, скорее же! - чуть не выкрикнул я вслух.- Отворите же кто-нибудь!" Наконец появилась старая миссис Спенсер. Служанки или кого-то такого они не держали и всегда открывали двери сами. Денег у них было не густо.
- Голден! - сказала миссис Спенсер.- Хорошо, что пришел! Заходи, дорогая, наверное, замерз на кость? [7] Миссис Спенсер, видно, и в самом деле была мне рада. Она любила меня. По крайней мере так мне казалось.
Слушайте, я не переступил, а перелетел через порог!
- Как ваше здоровье, миссис Спенсер? - спрашиваю.- Как здоровье мистера Спенсера?
- Раздевайся, светик, давай твою курточку,- говорит старуха. Она не услышала, как я спросил про мистера Спенсера. Миссис Спенсер чуть недочувала.
Она повесила мою куртку в шкаф в прихожей, а я тем временем прилизав ладонью чуб назад. Вообще я підстригаюся коротко, и зачісуватись мне почти не приходится.
- Как ваше здоровье, миссис Спенсер? - снова спрашиваю я, только уже громче, чтобы она услышала.
- Ничего, Голдене, ничего.- Миссис Спенсер закрыла шкаф.- А как твои дела?
По ее тону я сразу догадался: старик Спенсер рассказал ей, что меня вытурили из школы.
- Прекрасно,- говорю.- А как чувствует себя мистер Спенсер? Грипп его уже попустил?
- Оставил! Ты знаешь, Голдене, он ведет себя в точности как тот... уже и не знаю кто! Он у себя, душечка. Заходи к нему.


2 Спенсеры имели каждый свою комнату. Обоим было лет по семьдесят или больше. И все в жизни их радовало, хотя, конечно, и довольно вычурно. Вы скажете, что некрасиво так говорить о старых людей, я знаю, но я не имею в виду ничего нехорошего. Я только хочу сказать, что много размышлял о старом Спенсера, а когда о нем хорошо поміркуєш, то начинаешь просто чудом удивляться: на какого черта он .живе? Понимаете, ходит в три погибели согнувшись, вид вообще жалкий, а когда в классе уронит у доски мел, так кому-нибудь из первого ряда каждый раз приходится підхоплюватись и подавать ему ту мел. Как на меня, это ужасно. И когда о нем особенно не задумываешься, а подумаешь просто так, то получается, что старику не очень плохо ведется. Однажды в воскресенье, например, он пригласил меня и еще нескольких ребят к себе на горячий шоколад и показал нам старую, вистріпану индейскую одеяло - они с миссис Спенсер купили ее в Єллоустоунському парке у одного индейца племени навахо. И одеяло, видно, изрядно радовала старика Спенсера. Вот что я имею в виду. Поэтому можно быть [8] таким, что аж порохня сыплется, как вот этот каналья Спенсер, а доп'яв себе драная одеяло - и млеешь от удовольствия!
Дверь его комнаты стояли приоткрыта, но я все же постучал - просто из вежливости, для приличия. Мне даже было хорошо видно старого. Он сидел в большом кожаном кресле, весь закутанный в одеяло - ту самую, что о ней я вот рассказывал. Когда я постучал, Спенсер поднял глаза.
- Кто там? -крикнул он.-Колфилд? Заходи, мальчик.
Спенсер всегда кричал, только в классе разговаривал тихонько. Порой это аж на нервы действовало.
Я шагнул в комнату и сразу пожалел, что вообще сюда прителіпався. Старый именно читал журнал "Атлантик мансли", а вокруг везде валялись пилюли, стояли бутылочки с лекарствами, и вообще все кругом просмерділося каплями Уикс от насморка. Одно слово, обстановочна довольно удручающая. Больные люди не вызывают у меня восторга, а тут еще гнітючішого впечатление добавлял тот жалкий, затасканный, допотопный халат - так как Спенсер в нем и на свет родился. Я вообще не люблю смотреть на старых шкарбунів в халатах или в пижамах. Зачем, спрашивается, выставлять напоказ свои заячьи грудь и куриные ноги?! На пляже или там где ноги в старых шкарбунів всегда имеют такой вид - белые-белые и вовсе безволосы.
- Добрый день, сэр! - поздоровался я.- Вашу записку я получил. Очень вам благодарен.
В той записке Спенсер просил меня зайти к нему перед каникулами и попрощаться - ведь я сюда уже не вернусь.
- Но вам не обязательно было писать. Я и сам зашел бы на прощание.
- Садись вон там, мальчик,- сказал Спенсер, кивнув головой на кровать.
Я сел.
- Как ваш грипп, сэр?
- Ох, мальчик, если бы мне стало хоть немного лучше, то пришлось бы звать врача,- ответил старик. Эта шутка понравилась даже ему самому. Спенсер захихикал, словно чокнутый. Наконец он опомнился и произнес: - А чего ты не на стадионе? Сегодня же, кажется, "большой футбол"?
- Ага,- говорю.- Я именно оттуда. Но я недавно приехал из фехтувальною командой из Нью-Йорка.
Слушайте, у него не кровать, а настоящий камень! [9] Старый сделался вдруг такой почтенный-почтенный, куда твое дело! Я знал, что так и будет.
- То, значит, покидаешь нас, да? - спрашивал.
- Да, сэр, пожалуй, таки покидаю.
Он принялся, как всегда, кивать головой. Сроду не видел, чтобы кто-нибудь кивал головой столько, как Спенсер. И черта лысого поймешь, чего он так долго кивает - или потому, что задумался, или просто за то, что выжил из ума и негоден уже отличить свой зад от собственного колена.
- А что тебе сказал доктор Термер? Я слышал, ты имел с ним недолгую беседу.
- Да, имел,- говорю.- Мы с ним немного поговорили. Я просидел у него в кабинете часа два, не больше.
- И что же он тебе сказал?
- И... что жизнь - это игра и все такое. И что нельзя пренебрегать правилами этой игры. Говорил довольно спокойно, мило. То есть, я хочу сказать, не взрывался, в бутылку не полезет. Только одно толок свое: жизнь, мол,- это игра и все такое. Сами знаете.
- Так оно и есть, мальчик. Жизнь - это игра, и в нее свои правила.
- Конечно, сэр. Я знаю. Я все это знаю.
Игра, лихоманка вашей маме! Добра мне игра! Конечно, если ты в команде ловких и сильнее заставить, то чего ж, можно и поиграть, я не против. И когда ты на другой стороне - на стороне слабых, то какая же здесь у лешего игра?! Аніяка! Нет, это уже не игра.
- Доктор Термер уже написал к тебе домой? - поинтересовался Спенсер.
- Нет, сказал, что напишет в понедельник.
- А сам ты уже написал или позвонил?
- Нет, сэр. И не писал и не звонил. Все равно увижу их, видимо, в среду вечером, когда приеду домой.
- А как, по твоему мнению, они воспримут известие?
- Ну... розгніваються, пожалуй,- говорю.- Конечно, розгніваються. Я бросаю уже, кажется, четвертую школу.- И мотнул головой. Это у меня такая привычка.- Слушайте...- говорю. Это у меня тоже такая привычка: всегда начинаю со слова "слушайте". Дело в том, что запас слов у меня, как у маленького ребенка. Да и веду я иногда, как на свой возраст, также по-детски. Тогда мне было шестнадцать, теперь - семнадцать, но иногда я поступаю как тринадцатилетний шпанюк. Смех, да и только, а особенно как учесть, что рост у меня шесть футов и два с половиной дюйма и еще и чуб с сивиною. ей-бо, не вру. С одной стороны, с правой, на голове у меня миллион [10] седых волос. Еще с самого детства. Г все же иногда я веду себя словно двенадцатилетний сопляк. Все так говорят, особенно отец.
Немного оно, конечно, правда. Но не совсем. Люди всегда любят судить слишком категорично. Мне на-это, конечно, наплевать, и когда кто-нибудь берется меня поучать - мол, пора уже тебе вести себя как положено и др.,- на душе становится грустно-грустно. А иногда я вообще веду себя так, будто я много старше, чем на самом деле, честное слово. Только этого почему-то никто не замечает. Люди вообще ничего не замечают.
Спенсер снова закивал головой. Еще и принялся, каналья, колупатись в носу. Он, правда, делал вид, будто только чешет нос, но на самом деле уже засунул в ноздрю весь палец. Старик, видно, думал, что то не велика беда - в комнате, кроме меня, больше никого не было. А мне до этого нет дела. Однако смотреть, как на глазах у тебя ковыряются в носу, очень противно.
- Несколько недель назад я имел честь познакомиться с твоими папой и мамой, когда они приезжали поговорить с доктором Термером. Славные люди,- сказал он наконец.
- Да, конечно. Они очень милые.
Славные! Терпеть не могу этого слова. Идиотизм. С души воротит, когда слышу такое.
И вдруг старик Спенсер напустил на себя такой вид, словно собрался сказать мне что-то бог весть какое умное и приятное. Даже расправил спину и поудобнее устроился в кресле. И ба, тревога оказалась напрасной. Спенсер только принял у себя с колен "Атлантик мансли" и бросил журнал на кровать, где я сидел. Но не добросил. И не много - каких-то дюймов два, а все же не добросил. Я встал, поднял журнал и положил на кровать. Неожиданно мне захотелось только одного:
скорей удрать отсюда к чертовой бабушке. Я уже видел: сейчас старый заведет такую проповедь, что хоть стой, хоть падай. Вообще я не имею ничего против, пусть себе болтают, только слушать, как тебя отчитывают, и заодно нюхать патентованные капли Уикса и терпеть перед собой старика Спенсера в пижаме и халате я особого желания не имел. Не имел, и край.
А Спенсер, каналья, уже начал.
- Что это с тобой творится, мальчик? - говорит. Как на него, то вопрос прозвучал даже довольно строго.- Сколько предметов было у вас в этой четверти?
- Пять, сэр.
- Пять. А сколько ты засыпал?
- Четыре.- Я заерзал на кровати. На таком каміняччі [11] мой зад еще никогда не сидел.- Английский я проскочил,- говорю.- Ибо "Лорда Рендала, моего сына", "Беовульфа" и всю ту бридню я проходил еще в Хутонській школе. Так что над английским я не очень чипов, разве когда время задавали сочинение.
И Спенсер меня даже не слушал. Он вообще никогда не слушает, что ему говорят.
- Из истории я засыпал тебя за то, что ты же совсем ничего не знал!
- Понимаю, сэр. Слушайте, я же все понимаю. Иначе вы просто не могли.
- Совсем ничего не знал,- повторил учитель.
Это меня тоже до бешенства доводит: когда кто-нибудь говорит о том же дважды, хоть ты согласился с первого раза. А Спенсер еще и утрете своей:
- Таки ничего не знал! Я сомневаюсь, ты хоть раз за целую четверть брал в руки книжку. Вот признайся честно, мальчик брал?
- Ну, пару раз я, конечно, заглядывал в учебник,- отвечаю я. Не хотелось же обижать старика. Он был просто помешан на своей истории.
- Говоришь, заглядывал, да? - переспросил он с насмешливой улыбочкой.- Твоя м-м...
твоя экзаменационная работа вон там, на комоде. Поверх остальных экзаменационных.
Сделай одолжение, подай-ка ее мне.
Это было уже нечестно, но я поднялся и подал Спенсерові свою работу - мне просто не оставалось ничего другого. Потом я снова сел на то его бетонное кровать.
Слушайте, вы себе не представляете, как я жалел, что поехал к старому прощаться!
Спенсер взял мою экзаменационную так, будто то был не лист бумаги, а коровью лепешку или бог знает что.
- Мы проходили Египет с четвертого ноября по второе декабря,- начал учитель.- Ты сам выбрал для экзаменационной эту тему. Хочешь послушать, что ты тут понаписал?
- Да нет, сэр,- говорю,- не очень.
Но он все равно принялся читать. Учителей не спиниш, когда они надумают. Все равно сделают по-своему.
- "Египтяне - это древнее кавказское племя, которое жило в одном из северных районов Африки. Африка, как мы знаем,- это самый большой материк в восточном полушарии..." Я должен был сидеть камешком и слушать всю эту муру. ей-богу, это же нечестно.
- "Сейчас египтяне по разным причинам интересуют нас особенно. Современные ученые до сих пор пытаются разгадать тайну веществ, что их использовали египтяне, кладя в гробнице своих покойников, от чего их лица не портились в течение многих столетий. Эта интересная загадка и теперь приковывает большое внимание современной науки двадцатого столетия..." Спенсер перестал читать и положил экзаменационную себе на колени. У меня уже просыпалась к нему ненависть.
- Твоя, так сказать, научная работа на этом и кончается,- проговорил Хучитель так же насмешливо. Кто бы мог подумать, что это старое чучело способно так насмехаться! - Но ты еще сделал для меня небольшую приписку, в самом низу страницы,- добавил он.
- Да, я знаю,- поспешил сказать я, чтобы старый, каналья, не вздумал читать вслух еще и приписку. Да разве же его спиниш! Расходился, как пустые жернова.
- "Уважаемый мистер Спенсер! - громко начал он.- Вот все, что я знаю о египтян. Лично меня египтяне почему-то не очень интересуют, хотя от ваших уроков просто дух занимало. И я не обижусь, если вы меня срежете. Все равно я провалюсь на остальных предметов, кроме английской литературы.
С уважением Холден Колфилд".
Спенсер отложил мою проклятую работу и посмотрел так, будто только что разбил меня в пинг-понг и прочее. Я, пожалуй, вовек ему не забуду, что он прочитал эту муру вслух. По крайней мере я не стал бы читать перед ним то, что понаписал бы он, голову даю. А главное, ту-идиотскую приписку я нацарапал только для того, чтобы старику было не так трудно меня провалить.
- Ты упрекаешь меня за то, что я тебя засыпал, мальчик? - спросил он.
- Да что вы, сэр! Я вам не упрекаю,- говорю. Это его "мальчику" и "мальчику" уже сидели у меня в печенках. [13] Покончив с моей экзаменационной, Спенсер и попытался бросить ее на кровать. И у него, конечно, и на этот раз ничего не получилось. Пришлось мне опять вставать и подбирать ее с пола. Я положил лист на "Атлантик мансли". Только и делай, что срывайся ежеминутно на ноги и наклоняйся, черт побери!
- А как бы сделал, будучи мной, ты? - спросил Спенсер.- Только по искренности, мальчик.
Ага, думаю, значит, совесть тебя все же мучает, что засыпал меня! И я решил немного спекульнуть. Как завел твердить ему о том, что, мол, я поступил бы точно так же, многие вообще даже не догадывается, как трудно учителям... Одно слово, наплел ему семь мешков шерсти. На такое я мастак.
Но самое смешное то, что я, пока разводил всю эту бузу, думал совсем о другом. Я живу в Нью-Йорке и думал о . озеро в Центральном парке - то, что рядом с Южными воротами. Интересно, размышлял я, оно замерзнет до моего приезда домой, а если замерзнет, то куда деваются утки? Я равно ломал себе голову:
куда же деваются утки, когда все озеро покрывается льдом? Может, кто-то берет машину и перевозит их в зоопарк или что? А может, утки просто куда-то улетают?
Одно слово, я это умею. То есть я преспокойно пудрил старом мозги, а сам тем временем думал о уток. Умереть можно. Когда разговариваешь с учителем, особенно напрягать извилины в голове не надо. И вдруг каналья Спепсер перебивает меня. Он вообще имеет такую моду.
- А Что ты сам обо всем этом думаешь, мальчик? - спрашивает.- Интересно мне знать. Очень интересно.
- Вы имеете в виду то, что я вылетел из Пэнси? - переспрашиваю я. Господи, думаю, хоть бы уж ты закрыл свои куриные грудь! Тоже мне шоу устроил!
- Если не ошибаюсь, у тебя и в Хутоні и Елктон-хилле тоже не очень ладилось?
Он сказал это не только насмешливо, но и довольно-таки зловеще.
- Не скажу, что в Елктон-хилле у меня очень не ладилось,- отвечаю. И меня оттуда совсем не выгнали. Просто ушел, и все.
- А почему, позволь спросить?
- Почему? О, это длинная история, сэр. Все это вообще довольно сложно.
Страх как не хотелось рассказывать ему, что к чему. Все равно никакого черта не поймет. Не его это дело. Елктон-хилл [14] я покинул преимущественно из-за того, что кругом там именно свинство. Вот и все. Оно у них, как говорится, со всех уголков пре. Взять хотя бы самого директора, мистера Гааса. Второго такого мерзавцы мир не видел. Куда там старому Тернерові! По воскресеньям, например, Хаас шатался из комнаты в комнату и жал ручки всем родителям, которые приезжали к ребятам.
Посмотришь на него - ангел, да и только. Но не со всеми. У кого-8 ребят родители были уже не молоды а на вид попроще. Видели бы вы,как Хаас обходился с отцом и матерью моего соседа по комнате! Когда чья-то мать не очень стройная или недорого одета или когда на чьей отцу пиджак из слишком намощеними плечами и старомодные, черные с белым ботинки, то каналья Хаас только мимоходом ткнет им руку, скривить рот в нещирій посмішечці, а тогда круть - и отвернулся к других родителей, и как заведет разговор - на добрых полчаса. Такого паскудства я не могу терпеть. Злость берет. Все это меня так угнетает, вплоть бешенство находит. Возненавидел я тот богом проклятый Елктон-хилл.
Спенсер о чем-то меня спросил, но я не расслышал - все думал о каналію Гааса.
- Что такое, сэр? - переспросил я.
- Говорю, тебе ничуть не грустно покидать Пэнси?
- Ну, конечно, немного грустно. Конечно... Только не так, чтобы очень. По крайней мере пока. Наверное, до меня еще не дошло. До меня не сразу доходит. Пока что в голове мне только то, что в среду я еду домой. Я на ум небогатый.
- Ты что - совсем не думаешь о своем будущем, мальчик?
- Чего же, думаю, конечно. Вероятно что думаю. Еще бы.- Я на минутку задумался.- Только не так, чтобы очень. Нет, не очень.
- Ты еще задумаешься,- сказал Спенсер.- Задумаешься, мальчик. Задумаешься, и будет поздно!
От его болтовни меня с души воротило. Будто я уже дуба врезал тому подобное! Страх как неприятно было слушать.
- Да,- говорю.- Пожалуй, задумаюсь.
- Я бы хотел немного наставить тебя на ум, мальчику, помочь тебе. Я всем сердцем хотел бы тебе помочь.
Он говорил правду. Это было и видно. Но мы с ним тянули в разные стороны, и край.
- Я знаю, сэр,- говорю.- Весьма благодарен вам. Серьезно. Я это очень ценю. Слово чести.- Я встал с кровати. Слушайте, я не просидел бы там дольше и десяти минут, пусть бы меня убили.- К сожалению, мне пора. Надо еще забежать [15] в спортзал. Там много моих вещей, а дома они мне понадобятся. Правду говорю.
Спенсер молча взглянул на меня и вновь закивал головой. А лицо такое серьезное - ужас. Мне вдруг стало ужасно его жаль. Но и усидеть там я уже просто не мог, мы с ним тянули в разные стороны, и он каждый раз, как хотел что-то бросить на кровать, не докидав, и тот его допотопный замусоленный халат, вся грудь напоказ, и вся комната просмерділася гриппом и теми патентованными каплями Уикс от насморка...
- Знаете что, сэр,- говорю,- не беспокойтесь за меня. Серьезно. Я не пропаду.
Просто у меня именно такой возраст. Каждый через это проходит, правда же?
- Не знаю, мальчик. Не знаю. Терпеть не могу, когда так отвечают.
- Конечно, каждый,- говорю.- Я хорошо знаю. ей-богу, сэр, не беспокойтесь за меня.- Я даже попытался положить ему на плечо руку.- Ладно?
- Может, выпьешь на дорогу чашечку горячего шоколада? Миссис Спенсер охотно бы...
- И я бы с удовольствием, сэр, честное слово, но пора идти. Надо еще успеть в спортзал. Спасибо вам, сэр! Большое спасибо!
Затем мы подали друг другу руку, мол, до свидания, то, се. Но мне стало почему-то чертовски грустно.
- Я вам напишу, сэр. Вы только глядіться после гриппа.
- Прощай, мальчик!
Когда я прикрыл за собой дверь и вышел в гостиную, Спенсер еще крикнул что-то мне навздогінці, но я не расслышал. Вероятно, крикнул: "Удачи тебе!" А может, и нет.
Надеюсь, сто чертей, что нет. Сам я никогда бы не закричал вслед: "Удачи тебе!" Какое-то идиотское пожелания, когда хорошо подумать.


3 Второго такого лжеца, как я, мир еще не видел. Просто кошмар. Даже когда иду в магазин купить журнал или еще что, а по дороге меня спросят, куда я, мне ничего не стоит ляпнуть, что спешу в оперу. Просто ужас господень. Поэтому когда я сказал старому Спенсерові, якобы должен еще забежать к спортивного зала по свои манатки и т.д., это тоже была сущая ложь. Я в том проклятому зале никогда ничего своего и не бросал.
В Пэнси я жил в новом общежитии - в так называемом корпусе Оссенбергера. Там селили только учеников последних [16] двух классов. Я учился а предпоследнем классе. А мой сосед по комнате был выпускник. Наш корпус назвали так в честь Оссенбергера - учился в Пэнси когда один такой. Окончил школу и сбил силу, денег. Вот что он сделал: настроил по всей Америке похоронных контор, через которые можно хоронить своих родственников - пять зеленых за душу. На того свинтюха Оссенбергера стоит взглянуть! Он, видимо, запихивал покойников в мешок, а тогда бовть в реку! Одно слово, Оссенбергер отвалил школе кучу денег, и наш корпус назвали его именем. На первую футбольную игру года он прикатил своим огромным как тюрьма, кадиллаком, а мы на трибунах должны были сорваться на ноги и во все горло орать - то есть кричать ему "ура". А на второй день утром он учистив в нашей школьной часовне такую речь - часов в десять. Сперва рассказал полсотни затасканных анекдотов - это чтобы показать, какой он-в доску свой. Тоже мне, большое дело! А тогда начал распространяться о том, что он, попав в затруднительное положение и тому подобное, никогда не стесняется бухнуть на колени и помолиться господу богу. Мы также, мол, всегда должны молиться богу - просто сверяться Всевышнему когда и где. Думайте, говорит, об Иисусе Христе, как о своего приятеля, и др. Он, мол, и сам разговаривает с Иисусом все время. Даже за рулем. Слушайте, я чуть не окачурился! Представляю себе, как это пузатая мурло включает первую скорость, а именно молит бога, чтобы послал ему несколько лишних покійничків! И самое интересное случилось потом. Оссенбергер уже дошел до середины и именно хвастался, какой он замечательный, какой отчаянный и т. п. парень, когда вдруг Эдгар Марсалла,- этот сидел как раз впереди меня,- как бабахнет на всю часовню! Оно, конечно, очень неприлично - как-не-как в часовне, и вообще, но смешно получилось - умереть можно. Вот это-то Марсалла! Чуть крышу не снесло. Никто из нас засмеяться вслух не решился, а каналья Оссенбергер притворился, будто ничего не услышал. И старый Термер, наш директор, сидел рядом с ним на кафедре, и по нему было видно, что он все услышал. Слушайте, ох и разозлился же он! Тогда директор ничего нам не сказал, но вечером согнал всех в школу и ну читать проповедь. Ученик, говорит, который совершил такой проступок в святом месте, не достоин оставаться в стенах Пэнси. Мы пытались исподтишка уговорить каналію Марсаллу дать еще один залп, во время речи Термера, но парень, к сожалению, не имел настроения.
Одно слово, я жил в новом корпусе имени того самого Оссенбергера. Ребята еще были на футболе, в общежитии кому-то пришло в голову натопить, и я обрадовался, когда после [17] квартиры старика Спенсера оказался у себя в комнате. Стало даже уютно. Я скинул куртку, галстук, расстегнул воротничок рубашки, а потом надел шапку, которую утром купил в Нью-Йорке. То была красная охотничья шапка с таким длиннющим козырьком. Я увидел ее в витрине спортивного магазина, когда мы вышли из метро,- именно после того, как я спохватился, что забыл в вагоне те триклятущі рапиры. Шапка обошлась мне всего один доллар. Я натянул ее задом наперед, козырьком на затылок - ерунда, конечно, ничего не скажешь, но мне так нравилось. К тому же так мне в шапке даже подходило. Потом я взял книгу, которую начал читать, и сел в свое кресло. В каждой комнате стояло по двое кресел. Одно мое, второе - моего соседа, Уорда Стредлейтера. Перила уже еле держались на них садились все, кому не лень, но в целом кресла были даже довольно удобные.
А книгу, которую я читал, мне всучили в библиотеке ошибочно. Просто дали не ту, что я просил, а я заметил это только в общежитии. То была "Из дебрей Африки" Исаака Дінесена. Сперва я подумал: "Наверное, какое-то дерьмо". Нет, книжка оказалась очень даже неплохой. Вообще я балбес балбесом, но читаю много.
Любимый писателю меня - Д. Б., мой брат, а на втором месте - Ринг Ларднер. На именины брат подарил мне книжку Ринга Ларднера - как раз перед тем, как я поступил к Пэнси. Там были ужасно смешные - просто сказитися можно - пьесы и один рассказ о полисмена-регулировщика: он влюбился в очень красивую девушку, которая всегда превышала скорость. Но он имеет семью, тот полисмен, и не может, конечно, жениться на девушке и т.д. А потом девушка погибает - она ведь всегда гоняла, как оглашенна. То рассказ меня просто убило. Я вообще люблю читать книжки, где хотя бы время от времени случается что-то смешное.
Много я читаю и классических книг - "Возвращение на родину" и другие, и они мне очень нравятся,- и о войне, и детективов т.п., но чтобы слишком я ими восхищался, то нет. По-настоящему меня восхищают лишь те книги, после которых появляется мысль: "Вот если бы около подружиться с этим писателем и чтобы когда захотел - взял и позвонил ему по телефону". Но такое бывает со мной не часто. Я бы не против позвонить этом Исааку Дінесену. Рінгові Ларднеру также, конечно, только Д. Б. сказал, что он уже умер. А вот "Бремя человеческих страстей" Сомерсета Моэма - книжку я прочитал в прошлом году летом - это уже не то.
Роман довольно неплохой и др., однако [18] звонить Сомерсетові Моем я желания не имею. Сам не знаю почему. Видимо, просто он не из тех, с кем хотелось бы поговорить, вот и все. Я бы скорее позвонил канальи Томасу Гарди. Его Юстасія. Вай мне импонирует... Нацупив я, одно слово, новую шапку, уселся в кресле и начал читать "Из дебрей Африки". Один раз я книгу уже прочитал, но хотелось еще пересмотреть некоторые места. Ход я глазами страницы три, когда слышу - кто-то відслоняє занавес в душевой и останавливается на пороге. Даже не поднимая головы, я сразу догадался, кто это. То был Роберт Экли - он жил в смежной комнате. В нашем корпусе одна душевая на две комнаты - посередине, и каналья Экли рипався до меня раз по сто на день. Только он, наверное, из всего общежития - кроме меня, конечно,- не пошел на футбол. Экли вообще почти никуда не ходит. Странный субчик. Проучился в Пэнси целых четыре года, а уже заканчивал школу, а никто не называл его иначе, как Экли. Даже Герб Гейл, что жил с ним в одной комнате, и тот никогда не называл его Боб ли хоть Эк.
Видимо, и собственная женщина назовет его Экли, если только он когда-нибудь женится. Экли был ужасно высокий - примерно шесть футов и четыре дюйма, но сутулив плечи, а зубы имел гнили. За все время, пока мы жили с ним по соседству, я ни разу не видел, чтобы он чистил зубы. Они всегда были у него словно покрытые плесенью, страшно смотреть. Увидишь, бывало, около столовой, как он набивает рот картофелем или горохом или там еще чем - вплоть затошнит. Кроме того, Экли ходил весь в прыщах. Они выскакивали у него не только на лбу или на подбородке, как это обычно бывает у ребят, а на всей физиономии. И если бы только это! Экли вообще был отвратительный тип. Просто аховое. Сказать правду, я его недолюбливал.
Итак слышу, Экли стоит на пороге душевой, сразу за моим креслом, и выглядывает, нет ли в комнате Стредлейтера. Потому вип терпеть не мог Стредлейтера и никогда не заходил к нам в комнату, когда тот был дома. Экли вообще редко кого терпел.
Наконец он переступает порог душевой и входит в комнату.
- Салют! - говорит. Экли всегда здоровался так, будто ему все смертельно остобісіло или будто он смертельно изнуренный. Ему, видите ли, не хотелось, чтобы я подумал, будто он пришел в гости и тому подобное. Притворяется, будто оказался здесь случайно, черт бы его схватил!
- Салют! - говорю, но глаз от книжки не подвожу. С такими, как Экли, только бди! Оторвешься от книги - пиши пропало, замучает. Правда, он это сделает [19] все равно, но если обратишь на него внимание не сразу, то доконает тебя не так быстро.
Экли неспешно прочалапав по комнате туда, прочалапав назад. Это у него такая привычка - не может, чтобы не перещупать своими руками чужих вещей. Пощупает и оглядится все на столе, потом на тумбочке - и так каждый раз. Слушайте, порой он просто действовал на нервы!
- То как фехтувалося? - спрашивает. Экли позарез хотелось перебить мне чтение и испортить все настроение. А именно фехтования ему было до лампочки.- Мы выиграли или нет?
- Никто не выиграл,- говорю, но на него не смотрю.
- Что? - переспрашивает Экли. Он вообще имел моду переспрашивать.
- Никто не выиграл,- вновь буркнул я и глип на него исподлобья: что это ты, думаю, уже пірвав на моей тумбочке?
Экли именно рассматривал фото девушки, с которой я встречался в Нью-Йорке,- Салли Хейс. Сколы и чертова карточка у меня, он брал ее в руки и пялился на нее раз, видимо, по меньшей мере, тысяч пять. И никогда, черт бы его схватил, не поставит карточку туда, где взял. Умышленное же, каналья, это сразу было видно.
- Никто не выиграл? - говорит Экли.- Как это?
- И я бросил в метро эти триклятущі рапиры вместе со всем скарбом.- Глаз на него я все еще не подвожу.
- Вон туда к черту! В метро? Потерял, что ли?
- Мы сели не на ту линию. Мне пришлось раз за разом вставать и смотреть на эту идиотскую схему над головой.
Экли стал надо мной и заступил свет.
- Слушай,- говорю,- из-за тебя я уже в двадцатый раз читаю то же предложение.
Кто-то другой понял бы, черт возьми, этот намек. Только не Экли.
- Слышь, а тебе не придется платить? - спрашивает он.
- Не знаю,- говорю.- И мне наплевать. Слушай, малый, может, ты сел, га? А то ни бісового отца не видно.
Экли не любил, когда я называю его "малым". Он каждый раз отвечал, что сам я, мол, малый шпанюк - мне ведь только шестнадцать, а ему - уже целых восемнадцать! На вего просто бешенство случался, когда я называл его "малым".
Сидит - хоть бы что. Это на него похоже: шагу не ступит в сторону, когда его попросят уйти со света. Потом он, конечно, уйдет, но чтобы сразу - ни за что.
- Что это ты к черту читаешь? - спрашивает.
- Не видишь? Книжку.
Экли відгорнув обложку, прочитал название.
- Что-то путное? - допытывается.
- Ага. Особенно предложение, на котором я вот застрял.- Когда я в настроении, мне тоже пальца в рот не клади. Правда, к Экли это не дошло. Он снова начал никати по комнате, перемацуючи мои и Стредлейтерові вещи. В конце концов я бросил книгу на пол. С таким фруктом, как Экли, не много начитаєш. Не даст.
Я расселся в кресле и стал молча следить за Экли, что чувствовал себя здесь, каналья, как дома. От поездки в Нью-Йорк я довольно-таки зморився, и меня взяли позіхи. Потом мне скортіло немного повалять дурака. Люблю время повалять дурака - просто так, со скуки. Я вернул охотничью шапку козырьком вперед и натянул ее на самые уши. Сижу и ніякісінького черта, конечно, не вижу.
- Ой, кажется, сліпну! - говорю таким хриплым-хриплым голосом.- Мамочка родная, в глазах темнеет!
- Псих! - бросает Экли.- ей-богу, псих!
- Мамочка родная, дай мне руку! Почему ты не даешь мне руки?
- Ради бога, не строй из себя!
Не вставая с кресла, я, словно слепой, начал щупать руками вокруг. Щупаю и приговариваю:
- Мамочка родная, почему же ты не даешь мне руки?
Конечно, я только придуривался. Иногда это меня радует. А кроме того, я знал, что Экли, каналья, свирепствует, как черт. Я с ним вообще делался просто садистом.
Очень часто я при нем чувствовал, что во мне просыпается настоящий садист. И в конце концов я бросил валять дурака, вновь вернул шапку задом наперед и замолчал.
- Это чье? - спросил Экли, держа в руках Стредлейтерів наколенник.
Вот типчик, ничего не пройдет! Что увидит, то и згребе в руки - пояс от брюк, что угодно. Я ответил, что наколенник Стредлейтерів. Экли сразу швырнул ним на кровать Стредлейтера. Взял на тумбочке, а бросил на кровать, умышленно.
Затем вновь уселся на спинку Стредлейтерового кресла. Никогда не сядет по-человечески. Непременно на спинку.
- Где ты доп'яв эту идиотскую шапку? - спрашивает.
- В Нью-Йорке.
- Сколько дал?
- Зелененькую.
- Обобрали тебя.- Он принялся чистить спичкой под своими паршивыми ногтями.
Экли всегда только и делал, Что чистил под ногтями. Цирк! Зубы заплесневелые, на уши [21] противно глянуть, а под ногтями скребет ежеминутно. Видно, думает, что этого достаточно, чтобы иметь приличный вид. Чистит он, значит, под ногтями, а сам не сводит баньок а моей шапки.- Дома в таких шапках мы ходим охотиться на косуль, чтобы ты знал,- говорит.- Это охотничья шапка.
- Черта лысого! - Я сбросил шапку и повертел ее в руках. Потом прищурил один глаз, будто взял шапку на мушку.- В ней охотятся на людей,- говорю.- Я сам охочусь в этой шапке на людей.
- Твои дома уже знают, что ты вылетел из школы?
- Нет.
- А где же это к черту носится Стредлейтер?
- На футболе. Рандеву там у него,- сказал я, зевая. Зевал я всю дорогу. Оно и не удивительно - ведь в комнате было жарко, как в аду, и меня клонило в сон. В той Пэнси вообще можно было или закоцюбнути от холода, или испечься на смерть.
- Большой человек твой Стредлейтер,- сказал Экли.- Слышишь, дай мне на минутку ножницы, га? Они у тебя под рукой?
- Нет. Я их уже упаковал. Они в шкафу, вплоть наверху.
- Достань на минутку, а? - просит Экли.- У меня задерся ноготь, надо отрезать.
Ему наплевать - ты упаковал вещи не упаковал, в шкафу или еще где. И все же ножницы я ему дал. Пока доставал, меня чуть не убило. Только я открыл шкаф, когда это на кумпол мне гуп! - Стредлейтерова теннисная ракетка, да еще и в деревянной коробке. Так бахнуло, что свечи в глазах зажглись. Экли со смеху чуть не окачурился. Голос у него такой тоненький, писклявый. Я снимаю из шкафа чемодан и ищу ему те подлючие ножницы, добра бы им не было, а он хохочет.
Что-что, а посмеяться Экли любил. Пусть вам кирпич летит на голову или еще что - Экли хохочет, аж падает.
- А ты, малый, с юмором! - говорю.- Еще и с каким! Ты что - не знал? - И подаю ему ножницы.- Слушай, бери меня своим менеджером. Я устрою твою передачу по радио.
Я снова сел в кресло, а Экли начал обрезать ногти. Не ногти, а когти!
- Может, ты обрезал их над столом или что? - спрашиваю.- Слушай, обрезай над столом, га? Не хочется мне чалапкати вечером босыми пятками по твоих ядовитых ногтях.
И Экли будто и не слышит - обрезает, каналья, ногти на пол, и край. Вот уже подлая манера! Слово чести.
- С кем же это в Стредлейтера рандеву? - спрашивает. Ему [22] всегда приспичило знать, с кем Стредлейтер водится, хоть и ненавидел его.
- Разве я знаю! А что?
- Да так. Слушай, не могу я терпеть эту сволочь! Ох, как же я не могу терпеть такую сволочь!
- Неужели? А он просто не может без тебя жить. Сказал мне, что ты форменный принц,- патякаю дальше. Я часто называю людей принцами, когда клея дурака. Чтобы не сойти с ума от скуки.
- Он всегда дерет нос,- говорит Экли.- Ненавижу я эту сволочь! Можно подумать, что он и в самом деле...
- А может, ты обрізатимеш ногти все же над столом, га? - говорю.- Я уже в сотый раз прошу тебя...
- Все время дере своего дрянных носа,- правит своей Экли.- Думает, что бог весть какой умный. А по-моему, он просто сволочь. Думает, умных от него нет...
- Экли, черт бы тебя забрал! Любой ласкавенький, обрезай свои вонючие ногти над столом! Я уже сто раз тебя просил!
В конце концов он все-таки подошел к столу. Пока на него не разинешь-это рот, ничего не добьешься.
Минуту я молча следил за ним. Потом не выдержал:
- Я знаю, чего ты википаєш на Стредлейтера: он сказал, чтобы ты хоть раз в неделю чистил зубы. Господи, да он же совсем не думал тебя обижать!
Стредлейтер сказал это не умышленно, ничего плохого он в виду не имел. Он только хотел сказать, что тебе самому было бы лучше и вид ты имел бы приятнее, если бы хоть изредка чистил зубы.
- А я что - не чищу? Мелешь глупости!
- А вот и не чистишь! Я уже давно за тобой слежу - не чистишь, и конец,- сказал я, но совсем не злобно. Мне было бы аж жалко Экли. Оно, конечно, не очень приятно, когда тебе упрекают, что не чистишь зубы.- А Стредлейтер неплохой парень. Сволочью его не назовешь,- говорю.- Просто ты его не знаешь, вот в чем беда.
- А я говорю, сволочь. Он и сволочь.
- Да, зазнайка. Но много в чем душа у него добрая, негде правды деть,- правлю я.- Подумай сам. Есть, допустим, в Стредлейтера галстук или иная вещь, которая тебе нравится. Скажем, на нем галстук, и она понравилась тебе, хоть умри,- это я так, для примера. Знаешь, что он сделает? Сбросит ее и подарит тебе.
ей-богу, подарит. Или знаешь, что он сделает? Покинет ее у тебя на постели или еще где. Одно слово, все равно отдаст ту чертову галстук тебе. А вот другие ребята, видимо, только бы... [23] - Да ну его! - ругнулся Экли.- Если бы я имел столько денег, как он, то тоже раздаривал бы галстуки!
- Ты?! Нет, ты не такой! - Я покачал головой.- Ты, малый, не такой. Если бы ты имел столько денег, как он, то стал бы крупнейшим...
- Пока ты називатимеш меня "малым", трясця твоей матери?! Я тебе в отцы гожусь, шмаркачу несчастный!
- В отцы? Эва! - Слушайте, с этим Экли хоть кому терпение лопнет. Так и ждет случаю цвікнути в глаза, что тебе только шестнадцать, а ему - уже восемнадцать.- Во-первых,- говорю,- я не собираюсь брать тебя в свою проклятую семейку...
- Вот и нечего называть меня...
Вдруг дверь отворилась, и в комнату с разгона влетел каналья Стредлейтер.
Он вообще не ходил, а летал. Всегда такой закрученный-- куда твое дело!
Подбегает к моему креслу - и хлоп, хлоп меня легонько по щекам. Вот уже ужасная привычка!
- Слышь,- говорит,- ты вечером идешь куда-нибудь?
- Не знаю. Увижу. А что в чертовски делается на улице - снег валит?
Он был весь в снегу.
- Ага. Слышишь, если никуда не идешь, то, может, дашь мне свою замшевую куртку?
- А кто выиграл? - спрашиваю.
- И еще только первый тайм закончился,- ответил Стредлейтер.- Мы пошли. Нет, серьезно, тебе нужна вечером куртка? Потому я облил свою серую какой-то гадостью, - Не нужна,- говорю.- Но ты ее растянешь. У тебя же плечи, как у черта.
Вообще мы с ним на рост одинаковые, но Стредлейтер почти вдвое тяжелее. А плечи у него - в дверь не входят.
- Не бойся, не розтягну.- Он подбежал к шкафу.- Как поживаешь, Экли? - спрашивает. Этот Стредлейтер довольно-таки приветливый парень. Радушие его, конечно, неискренняя - притворяется, чертова душа, но с Экли он по крайней мере всегда здоровкается.
Экли только что-то буркнул себе под нос. Он бы, конечно, вообще не отвечал, но промолчать, даже не буркнувши, у него не хватило духу. А мне сказал:
- То я, пожалуй, пойду. Еще увидимся.
- Ага,- говорю. Плакать я не собирался из-за того, что он ушивавсь до своей комнаты.
Стредлейтер начал раздеваться - сбросил пиджак, галстук. [24] - Наверное, надо быстренько побриться,- говорит. У него такая борода - щетина!
Серьезно.
- А где же твоя краля? - спрашиваю.
- Ждет в том крыле.- Он взял чем побриться, прихватил под мышку полотенце и вышел из комнаты. Хотя бы рубашку накинул далее. Всегда бегает по коридору до пояса голый - думает, что у него бог весть какая красивая фигура! Да оно так и есть. Что правда, то правда.


4 Делать я не имел чего и поплелся вслед за Стредлейтером к умивалки - почешу хотя, думаю, языком, пока он шкребтиметься. Кроме нас, там никого не было - ребята еще не вернулись с футбола. Духота в умивалці была адская, все окна запотели. Под стеной стояло с десяток раковин. Стредлейтер стал возле той, что посередине, а я сел на соседнюю и начал играть холодной водой - то откручу кран, то закручу. Это у меня нервы. Голячись, Стредлейтер насвистывал "Индийскую песенку". Свистел он так, что хоть уши закрой, и почти сплошь фальшиво. А мелодии всегда выбирал такие, что не каждый и добрый свистун висвистить,- скажем, ту же "Индийскую песенку" или "Драка на Десятой авеню".
Стредлейтер любую мелодию умел перепартачити.
Помните, я уже говорил, что Экли был ужасный неряха? Так вот, а Стредлейтер тоже такой же, только это у него проявлялось по-другому. Не так в глаза бросалось.
Вид он имел всегда приличный, этот чертяка Стредлейтер. И видели бы вы, скажем, его бритву! Не бритва, а какая-то ржавая железяка - вся в присохлій пене, в щетине и черт знает еще в чем. Он вообще никогда ее не мыл. Побреется, прибереться - и уже в него приличный вид, конечно! Но это только для отвода глаз. Кто-кто, а я хорошо знал, какой он неопрятен. Прихорашивался Стредлейтер за то, что был безумно в себя влюблен. Он считал, что вродливішого от него парня нет на всем западном полушарии. Он был довольно красив, это правда. Но красота его была такова, что ваши отец и мать, если бы они, скажем, увидели в школьном альбоме его фотокарточку, непременно спросили бы: "А это что за мальчик?" Понимаете, красота у него была какая-то альбом-па. Я знаю в Пэнси много ребят куда вродливіших, как на меня, от Стредлейтера, но на фото в альбоме вы не обратите на них внимания. То вроде бы нос великоват, то уши торчат, то еще что-то. Я это хорошо знаю. [25] Одпе слово, сижу п на раковине рядом с Стредлейтером и то откручиваю, то закручиваю холодную воду. На мне все еще та красная охотничья шайка с длинным козырьком и так же задом наперед. Не шапка, а просто шик.
- Слышь,- говорит Стредлейтер,- сделаешь мне одну большую услугу?
- Какую? - спрашиваю. Правда, не особенно восторженно. Вот уже любит, чтобы ему делали "большие услуги"! Эти ребята все такие: когда он красюк или думает, что бог весть какой красюк, то ты обязательно должен делать ему "большую услугу". Думает, как он сам до безумия влюблен в себя, то и остальные влюбленные в него и только и мечтают о том, чтобы делать ему услуги. Аж смех берет, ей-богу.
- Ты пойдешь куда-нибудь вечером? - спрашивает он.
- Может, и пойду. А может, и не пойду. Не знаю. А что?
- И мне надо прочесть до понедельника сто страниц из истории,- говорит он.- Ты бы не написал за меня сочинение по английскому? Потому что мне будет не с медом, если в понедельник не сдам того проклятого произведения. Того же я и прошу. То как?
Вы видите - издевается надо мной! Честное Слово, издевается!
- Яз этой вонючей школы вылетаю, а ты просишь меня написать какой-то идиотский произведение! - говорю.
- И я знаю. Но дело в том, что мне так перепадет, если я не сдам произведения! Ну пожалуйста, ну пожалуйста! Напишешь?
Я ответил не сразу. С такой дрянью, как Стредлейтер, порой не помешает и подрочитися.
- А о чем писать? - спрашиваю.
- И о чем угодно. Лишь бы что-нибудь описать. Например, комнату. Или дом. Или знакомую тебе местность. Сам знаешь. Только чтобы получился какой-нибудь описание, черт бы его взял.- Стредлейтер во весь рот зевнул. От такого свинства у меня кишки переворачиваются. Представляете, просит тебя сделать одолжение, а сам на весь рот позіхи производит, матери его!..- Но не очень старайся,- говорит дальше.- Потому и зараза Гартсел считает, что на английском ты зубы съел. Он знает, что мы с тобой живем в одной комнате. Я думаю, не надо правильно расставлять запятые и другую эту муру.
От таких разговоров внутри у меня тоже все переворачивается. Ты, скажем, умеешь н