Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > В (фамилия) > Уайльд Оскар > Портрет Дориана Грея - электронная версия книги

Портрет Дориана Грея - Оскар Уайльд

(вы находитесь на 1 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17


Оскар Уайльд
Портрет Дориана Грея

Переводчик: Ростислав Доценк
Источник: Из книги:Уайльд, Оскар. Портрет Дориана Грея: Роман: Для ст. шк. возраста / Пер. с англ. и прим. Г. Доценко; - К.: Школа, 2003.

Впервые это произведение было опубликовано на http://www.ukrcenter.com


Предисловие



Художник - творец прекрасного.

Раскрыть себя и утаить художника - этому стремится искусство.

Критик - это тот, кто способен передать другим способом или в другом материале свое впечатление от прекрасного.

Высшая, как и низшая, форма критики - это разновидность автобиографии.

Те, что в прекрасном видят гадкое., - люди испорченные, которые, однако, не стали за то привлекательны. Это недостаток.

Те, что в прекрасном способны увидеть прекрасное,- люди культурные. У них есть надежда.

Но настоящие избранники те, для кого прекрасное означает лишь одно: Красоту.

Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написано или плохо написаны. Вот и все.

Ненависть ДЕВЯТНАДЦАТОГО века к Реализму - это ярость Калибана, увидевшего свой облик в зеркале.

Ненависть XIX столетия к Романтизму - это ярость Калибана, что не увидел свое лицо в зеркале.

Моральное, жизнь человека - для художника лишь часть объекта. А нравственность искусства заключается в совершенном использовании несовершенных средств.

Художник не стремится ничего доказывать. Доказать можно даже неоспоримые истины.

Художник не имеет этических предпочтений. Этические предпочтения художника приводят к непрощенної чопорности стиля.

Художник не имеет нездоровых наклонностей. Ему дозволено изображать все.

Мысль и язык для художника - сервис искусства.

Распущенность и добродетель для художника - материал искусства.

С точки зрения формы за образец всех искусств правит искусство музыки. С точки зрения чувства - вмілість актера.

В любом искусстве есть и прямозначність, и символ.

Те, что пытаются достичь вне прямозначність, рискуют.

Те, что пытаются раскрыть символ, также рискуют.

Зрителя, а не жизнь - вот что, собственно, отражает искусство.

Споры по поводу художественного произведения свидетельствуют, что это произведение новый, сложный и жизнеспособный.

Когда критики расходятся во мнениях - значит художник верен себе.

Можно дарить тому, кто делает полезное дело, - пока он не восхищается ею. Единственное оправдание тому, кто делает бесполезное дело,- его безмерное восхищение ею.

Любое искусство не дает никакой пользы.







Раздел I





Мастерскую художника наполняли густые ароматы роз, а когда в саду снимался летний ветерок, он доносил сквозь открытую дверь то пьянящий запах сиреневого цвета, то погідніший аромат розовых цветков шиповника.

С персидского дивана, где лежал лорд Генри Уоттон, куря своему обыкновению одну за другой бесчисленные сигареты, можно было увидеть лишь блеск золотисто-нежного, как мед, цвета ивняка, чье трепетное ветви, казалось, с трудом выдерживало тяжесть пламенной красоты. Изредка на длинных шелковых шторах огромного окна мелькали причудливые тени птиц, образуя на мгновение что-то вроде японского рисунка, и тогда лорд Генри думал о бледнолицых художников из Токио, средствами искусства, по природе своей статического, пытались передать ощущение скорости и движения. Еще более угнічувало тишину сердитое гудение пчел, пробирались высокой невикошеною травой или монотонно и настойчиво кружили возле покрытых золотистой пыльцой усиков обширной жимолости. Невнятный клекот Лондона доносился, словно басовая нота дальнего органа.

Посреди комнаты стоял на мольберте сделан в полный рост портрет очень красивого юношу, а перед портретом несколько поодаль сидел сам художник, Бэзил Голворд, внезапное исчезновение которого несколько лет назад так взволновало все лондонское общество и вызвало немало найрозмаїтіших догадок.

Художник смотрел на красавицу юнакову фигура, которую он так искусно виобразив на холсте, и лицо ему облучал довольный смех. Вдруг он вскочил и, закрыв глаза, прижал пальцы к векам, словно силясь удержать в памяти какой-то чудесный сон и боясь пробудиться.

- Это твоя лучшая работа, Безіле, лучшая из всех, что ты создал, - вяло сказал лорд Генри. - Ты обязательно должен отправить ее в следующем году на выставку в "Гровнер". Только не к академии - залы академии слишком большие и вульгарные. Там вечно или так много людей, что за ними не видно картин, или так много картин, что за ними не видно людей. Одно ужасное, а второе еще хуже. Нет, Гровнер - это единственное подходящее место.

- Я вообще не собираюсь ее выставлять, - отозвался Бэзил, смешно закидывая голову - характерное движение, из которого кпили его приятели еще в Оксфорде. - Нет, я не буду выставлять ее нигде.

Лорд Генри удивленно поднял брови и посмотрел на него сквозь капризные кольца голубого дыма от заправленной опием сигареты.

- Нигде не виставлятимеш? Дорогой мой, почему? Ты имеешь какие-то основания? Что за очень странный народ эти художники! Из кожи лезут, чтобы приобрести популярность, а как только она приходит, - кажется, стремятся избавиться от нее. Это же так глупо! Потому что когда обидно, что о тебе много говорят, то еще обиднее, когда о тебе не говорят. А этот портрет преподнес бы твое имя, Безіле, далеко над всеми молодыми художниками в Англии и заставил бы старых запалитись ревностью, когда они еще способны на эмоции.

- Я знаю, ты будешь смеяться надо мной, но я действительно не могу выставить этого портрета, - повторил художник. - Слишком много самого себя я вложил в него.

Лорд Генри засмеялся, выпрямляясь на диване.

- Ну вот, я же знал, что ты сміятимешся. Но это же сущая правда.

- Слишком много самого себя! Честное Слово, Безіле, я не думал, что в тебе столько тщеславия. Ты, с твоим суровым лицом и черными как уголь волосами, - и этот юный Адонис, словно сделанный из слоновой кости и розовых лепестков! Не вижу ни малейшего сходства между вами!.. Ведь он Нарцисс, мой милый, а ты... Ну, конечно, у тебя одухотворенное лицо и все такое... Но Красота, подлинная Красота, кончается там, где начинается одухотворенность. Интеллект - уже сам собой нечто диспропорционально. Он калечит гармонию лица. То же мгновение, как кто-то берется думать, у него или удлиняется нос, или расширяется лоб, или что-то другое портит лицо. Возьми первого попавшегося из этих выдающихся ученых мужей и посмотри, до чего они все отталкивающие! Понятное дело, за исключением церковников. Но в церкви им не приходится голов сушить. Восьмидесятилетний епископ в проповеди повторяет то, что ему говорили, когда он был восемнадцатилетним парнем, - поэтому, естественно, его вид все так же по-молодецки заманчивый. Судя по портрету, твой таинственный юный друг, имени которого ты не хочешь назвать, имеет волшебную красоту, значит, он никогда не думает. Я вполне уверен. Он - прекрасное бездумное существо, которое должно быть с нами всегда: и зимой, когда мы не имеем цветков, чтобы любоваться ими, и летом, когда мы нуждаемся в то, что остудило бы мозг. Не лести себе, Безіле: ты ни капли не похож на него.

- Ты не понимаешь меня, Гарри, - сказал художник. - Конечно, я не похож на него. Я знаю это очень хорошо. Как на правду, то я бы даже сожалел, если бы стал на него похожим. Ты пожимаешь плечами? Я искренне говорю. Всем, кто имеет незаурядный ум или красоту, правує в жизни злой рок, - тот самый, что направлял неуверенную походку монархов на протяжении всей истории. Лучше не выделяться над своей средой. Потому что в этом мире выигрывают только уроды и бездари. Они могут непринужденно сидеть и вздыхать на спектакле жизни. Пусть им ничего не известно о радость победы, но зато они обходятся и без горечи поражения. Они живут так, как мы все должны были бы жить: безразлично, без забот, без волнений. Они не наносят руины другим и не испытывают ее сами от чужих рук. Твоя знатность и богатство, Гарри; мой ум и талант, хоть какие они есть; краса Дориана Грея - за все, чем боги нас наделили, мы відпокутуємо, тяжело відпокутуємо...

- Дориан Грей? Это его имя? - спросил лорд Генри, подходя через комнату к Голворда.

- Да. Я не собирался называть его тебе.

- Но почему?

- Просто сам не знаю... Если кто-то мне очень нравится, я никогда и никому не называю его имени. Потому что это словно значит уступить долей дорогого тебе человека. Я действительно влюбился в таинственность. Кажется, только благодаря ей, современная жизнь и может быть чудесное или заманчивый для нас. Обычная вещь становится очаровательной, если мы прячемся с ней. Уезжая из Лондона, я никогда не говорю своим, куда еду. Потому что если бы я сказал - пропала бы вся наслаждение. Наверное, это чудная привычка, но все-таки она вносит немало романтического в жизни. Ты, наверное, той мысли, что все это страшные глупости?

- Нисколько, - ответил лорд Генри, - нисколько, дорогой Безіле. Ты, кажется, забываешь, что я женат; а единственное, чем брак завораживает, - это сокрытие правды, без чего не обходятся ни мужчина, ни женщина. Я никогда не знаю, где моя жена, и она никогда не знает, что я делаю. Случайно встретившись, - а это бывает, когда мы попадаем вместе где-нибудь на обед или гостюємо у герцога, - мы с самыми серьезными минами торочимо друг другу самые нелепые истории. Моей женщине это удается куда лучше, чем мне, - она никогда при этом не смущается так, как я. И заскочив где меня, - она совсем не зчинює ссоры. Порой мне даже хочется вывести ее из равновесия, а она только смеется, да и только.

- И как ты можешь такое говорить о своей супружеской жизни?! - заметил Бэзил Голворд, подходя к двери в сад. - Я уверен, что на самом деле ты очень порядочный семьянин и просто стесняешься собственных добродетелей. Удивительная из тебя человек, Гарри! Ты никогда не говоришь ничего морального и никогда не делаешь ничего аморального. Твой цинизм - это только поза.

- Как на меня, вне, да еще и найдратливіша - это когда ведешь себя естественно! - воскликнул, смеясь, лорд Генри.

Молодые люди вышли в сад и сели на бамбуковую скамью в тени высокого лаврового куста. Солнечные пряди простирались сквозь гладкие листья, в траве легонько погойдувались белые маргаритки.

Какую-то минуту оба сидели молча. Тогда лорд Генри вытащил часов.

- К сожалению, мне уже пора идти, Безіле, - тихо проговорил он. - Но мне бы хотелось, чтобы ты перед этим ответил на том мой вопрос.

- На какое именно? - спросил художник, не поднимая взгляда.

- Ты хорошо знаешь, на какое.

- Не знаю, Гарри.

- Ладно, я тебе напомню. Я хочу, чтобы ты объяснил мне, почему ты отказываешься выставить портрет Дориана Грея. Я хочу знать настоящие основания.

- Я сказал тебе их.

- Нет, ты только сказал, что вложил в портрет слишком много самого себя. Но это же несерьезно!

- Ты понимаешь, Гарри, - Бэзил Голворд посмотрел товарищу прямо в лицо, - каждый портрет, нарисованный с воодушевлением, - это, собственно, портрет художника, а не того, кто ему позировал. Натурщик - то чисто внешнее. Маляр на холсте раскрывает не его, а скорее самого себя. Вот за это я и не выставлю этого портрета - я боюсь, не выдал в нем тайны собственной души.

Лорд Генри засмеялся.

- Ну и что же это за тайна?

- Хорошо, я расскажу тебе... - смущенно сем Голворд.

- А я, Безіле, охотно выслушаю, - с порывом в голосе сказал его товарищ, подняв взгляд на художника.

- Здесь, собственно, очень мало что можно сказать, Гарри, и я сомневаюсь, ты вообще поймешь меня. Да и вряд ли поверишь этом...

Лорд Генри улыбнулся, а потом нагнулся и сорвал в траве розовую стокротку.

- Я вполне уверен, что пойму, - ответил он, присматриваясь до золотистого кружална цветка, обмереженого белыми перьями лепестков. - А насчет веры, то я могу поверить во что-то совершенно невероятное.

Ветерок здмухнув несколько цветков с деревьев, и тяжелые звездные грозди сиреневого цвета колихнулись в млосному воздухе. Под стеной засвистел конек; длинной голубой нитью на прозрачных коричневых крыльях пролетела стрекоза... Лорд Генри словно почувствовал биение Безілевого сердца, и ему хотелось знать, что он услышит дальше.

- Вот вся эта история, - погодя начал художник. - Два месяца назад мне пришлось быть на вечере у леди Брэндон. Ведь мы, бедные художники, должны кои-то времена показываться в обществе, напоминая публике, что мы не дикари. Ты же сам когда-то сказал, что во фраке и белом галстуке даже биржевик может создать репутацию цивилизованного существа. Итак, пробыв в гостиной минут десять и набалакавшись с гладкими препишними вдов и скучными академиками, я вдруг заметил, что кто-то на меня смотрит. Вернувшись в сторону, я впервые увидел Дориана Грея. Когда наши глаза встретились, я почувствовал, что бледнею. На мгновение меня понял инстинктивный страх. Я понял - передо мной такая волшебная красота, что может поглотить всю мою душу, все мое естество, даже все мое искусство, когда я только поддамся ее чарам. Я не требовал никаких посторонних влияний в своей жизни. Ты хорошо знаешь, Гарри, независимый нрав у меня. Я всегда был сам себе господин, по крайней мере пока встретился с Доріаном Греем... Но не знаю, как и объяснить это... Словно чей-то голос говорил мне, что моя жизнь может круто измениться. Я смутно предчувствовал, будто Судьба готовит для меня утонченные радости и такие же изящные страдания. Обуянные страхом, я вернулся с намерением выйти из гостиной. Не то, чтобы совесть меня подгоняло, нет, это, вернее, было трусость. Конечно, попытка скрыться не добавляет мне чести...

- Совесть и трусость - собственно, одно и то же, Безіле. Совесть - это лишь фасад трусости, да и только.

- Не верю я этому, Гарри, и уверен, что и ты не веришь. Однако, что бы там побудило меня, - между прочим, это могла быть и гордость, потому что я очень горд, - я все же протискувався к двери. И здесь, понятное дело, я натыкаюсь на леди Брэндон. "Не собираетесь ли вы уходить так рано, мистер Голворд?" - воскликнула она, Ты же знаешь, какой у нее удивительно пронзительный голос!

- Еще бы, она - чистейший павлин во всем, кроме красоты, - добавил лорд Генри, обрывая стокротку длинными нервными пальцами.

- Я никак не мог избавиться от ее. Она подводила меня до высокого ранга аристократов, к кавалеров звезд и ордена Подвязки, до престарелых дам в огромных діадемах и с папуговими носами и всем рекомендовал меня, как своего ближайшего друга, хоть мы лишь один раз виделись. Она втовкмачила себе в голову, что я знаменитость. Может, это потому, что именно тогда какая-то моя картина имела шумная успех, - то есть о ней хлопали в дешевых газетках, этому мірилі бессмертие нашего времени... И вот вдруг я оказался лицом к лицу с юношей, что его внешность так странно поразила меня. Мы стояли совсем близко - чуть не касались друг друга. Наши глаза снова встретились. Пусть это было безрассудно, однако я попросил леди Брэндон познакомить нас. В конце концов оно, видимо, было не так безрассудно, как просто неизбежно. Мы и без знакомства однако завели бы между собой разговор - я был уверен в этом. Дориан впоследствии говорил мне, что у него в тот момент тоже мелькнула такая мысль. Он также почувствовал, что нам суждено сойтись.

- И как же леди Брэндон отрекомендовала этого очаровательного юношу? - спросил собеседник. - Ведь она так любит давать беглые характеристики своим гостям! Вспоминаю - однажды, подводя меня к старому червонолицого господа, всего в орденах и лентах, она просичала мне в ухо самые невероятные подробности из его биографии. И это таким трагическим шепотом, который был слышен, наверное, каждому в гостиной! Я должен был просто убежать - мне более по вкусу самому разгадывать, кто есть кто. А леди Брэндон рекламирует гостей точь-в-точь, как аукционер товары. Она или разложит их тебе до косточек, или расскажет о них все, кроме того, что хочется знать.

- Бедная леди Брэндон! Ты безжалостен к ней, Гарри, - равнодушно молвил Голворд.

- Дорогой мой, она пыталась создать салон, а повезло ему открыть ресторан. Поэтому как я могу восхищаться ею? Ладно, но как же она выразилась о Дориана Грея?

- И где-то примерно так: "Волшебный мальчик... Мы с его бедной матерью были совершенно неразлучны. Забыла, что он делает... боюсь, что он... не делает ничего... ах, нет, он играет на рояле... или тот, на скрипке, дорогой мистер Грей?" Мы оба не смогли удержаться от смеха и сразу стали друзьями.

- Смех совсем не плохое начало, как на дружбу, но далеко лучший, как конец для нее, - сказал молодой лорд, срывая другую стокротку.

Голворд покачал головой.

- Ты не понимаешь, что такое дружба, Гарри, - пробормотал он, - или что такое вражда, когда хочешь. Ты любишь всех - и тем-то равнодушен к каждому.

- Ты очень ошибаешься! - возразил лорд Генри. Сдвинув шляпу на затылок, он посмотрел на маленькие облачка, которые, словно сколошкані свитки лоснящегося белого шелка, плыли через туркусову глубь летнего неба. - Так, ты очень ошибаешься. Я очень бережно различаю людей. Друзей себе я отбираю только красивых, приятелей - только ласковых, врагов - только умных. Особенно не помешает осторожность, когда добираешь себе врагов. Среди моих противников нет ни одного придурка. Все они люди развитого интеллекта и поэтому умеют должным образом ценить меня. Я понимаю, это, наверное, тщеславие во мне говорит, правда?

- Да так, Гарри... Но получается, согласно с твоими предписаниями, я лишь приятель?

- Мой дорогой Безіле, ты для меня гораздо больше чем приятель!

- И далеко меньше чем друг. Видимо, что-то словно брат?

- Эх, братья! Меня они не касаются нисколько. Старший мой брат не собирается умирать, а младшие, кажется, только это и делают.

- Гарри! - воскликнул Голворд, нахмурясь.

- Я не совсем всерьез это говорю, дорогой мой, но все-таки я не могу скрыть пренебрежения к своим родственникам. Думаю, это потому, что мы вообще не готовы терпеть людей с теми же недостатками, которые есть в нас самих. Я глубоко сочувствую ярости английского плебейства на то, что они называют "распущенностью высших классов". Массы инстинктивно понимают, что пьянство, глупость, безнравственность должны быть именно им свойственны, и если кто-нибудь из нас шьется в дураках, он посягает на их привилегия. Когда суд рассматривал дело о разводе бедняги Саутворка, их возмущение было поистине величественное. И однако я не думаю, чтобы хотя бы десять процентов пролетариата жило морально.

- Я не верю ни одному твоему слову, Гарри! Да и ты сам - я уверен - не веришь в это.

Лорд Генри погладил острую каштановую бородку и постучал ебеновою тростью с кисточкой по носаку лакированного ботинка.

- Ну, ты точно англичанин, Безіле! Уже второй раз ты замечаешь то же. Выдвигать какую-то мысль перед истинным англичанином - всегда нерозважна вещь. Потому что он никогда не причинит себе труда поразмыслить, верна ли эта мысль. Единственное, что ему представляется важным, - это ты сам веришь в нее. Но стоимость идеи не имеет ничего общего с искренностью человека, который ее высказала! Даже чем менее человек искренний, тем истинность ее мысли вероятна, ведь в таком случае это мнение не окрашено субъективными желаниями и предубеждениями! И оставим это, я не собираюсь дискутировать с тобой о политику, социологию или метафизику. Мне люди нравятся больше, чем принципы, а люди без принципов - больше, чем что-либо другое в мире. Лучше расскажи мне еще о Дориана Грея. Вы часто встречаетесь?

- Каждый день. Я был бы несчастен, если бы не видел его каждый день. Он стал для меня живительным, как воздух.

- Это весьма удивительно, Безіле! Не думал я, что ты когда-нибудь зацікавишся чем другим, кроме своего искусства.

- Теперь он - все мое искусство, - с важностью сказал художник. - Я порой думаю, Гарри, что в мировой истории есть только два важных этапа. Первый - это появление новых средств в искусстве, второй - появление нового образа в искусстве. И чем изобретение масляных красок был для венецианцев, чем лицо Антиноя было для пізньогрецької скульптуры, тем лицо Дориана Грея станет когда-то для меня. Это не только потому, что я делаю из него эскизы и наброски, что я рисую его портреты. Понятное дело, это все так. Но он для меня далеко важнее, чем модель или натурщик. Я бы не сказал, что я недоволен теми своими работами или что Доріанова красота не подвластна искусству. В мире нет ничего такого, чтобы искусство не могло его передать. И я знаю - то, что я создал после знакомства с Доріаном Греем, неплохо выполнено, то лучше всего в моем багаже. Но каким-то странным образом - кто знает, как бы это тебе объяснить? - красота его как будто пробудила во мне совсем новый метод творчества, совершенно новый стиль. Я теперь иначе смотрю на мир, иначе о нем думаю. Я теперь могу воспроизводить жизни такими средствами, которые ранее были скрыты от меня. "Мечта о форме, плекана в дни господства мысли..." Забыл, чьи эти слова... Вот именно этим стал для меня Дориан Грей. Одно только присутствие этого парня - мне он кажется чуть больше парня, хотя на самом деле ему уже минуло двадцать, - одно только присутствие... А! Или же ты можешь понять, что все это значит? Подсознательно он очерчивает для меня очертания какой-то новой школы - школы, должен сочетать в себе всю страстность романтического духа и всю совершенство духа древней Эллады. Гармония души и тела - какие веские эти слова! В нестямності своей мы разъединили их и изобрели вульгарный реализм и яловой идеализм. О Гарри! Если бы ты знал, что такое Дориан Грей для меня! Помнишь тот пейзаж, который Еґнью предлагал мне такие огромные деньги, но я отказался? Это одна из лучших моих картин. А почему? Потому что когда я рисовал ее, Дориан Грей сидел рядом меня. От него словно приходил какой-то незаметное влияние, и впервые в жизни я увидел в обычном лесном ландшафте то чудо, что его напрасно искал раньше.

- Безіле, это действительно захватывающе! Я должен увидеть этого Дориана Грея.

Голворд встал и прошелся по саду, потом вернулся к скамье.

- Понимаешь, Гарри, Дориан Грей для меня просто возбудитель в творчестве. Ты, возможно, не увидишь в нем ничего. Я вижу в нем все. Ведь как раз больше всего он присутствует в моих произведениях тогда, когда не его я изображаю на холсте. Кж говорил тебе - Доріанів образ словно открывает передо мной новую манеру рисования. Его я нахожу в изгибах определенных линий, в очарования и нежности определенных цветов. Вот и все.

- Тогда чего же ты не хочешь выставлять его портрета? - спросил лорд Генри.

- И того, что в этом портрете невольно отразилось мое... ну, так сказать, художественное обожествления образа Дориана. Разумеется, он ничего этого не знает и не будет знать - я совсем не тороплюсь говорить ему об этом. Но люди могли бы угадать правду, а я не собираюсь обнажать душу перед их похотливыми глазами. Я никогда не положу свое сердце им под микроскоп. Вот так, Гарри, - слишком много я вложил своей души в этот портрет, слишком много...

- Поэты не такие дразливі, как ты. Они знают полезность страстей для печати. В наше время разбитое сердце выдерживает много изданий.

- Я их презираю за это! - воскликнул Голворд. - Художник должен творить прекрасное, но не должен в него ничего вкладывать из своей собственной жизни. В наше время люди толкуют искусство, как разновидность автобиографии. Мы потеряли абстрактное чувство красоты. Когда я покажу миру, в чем оно заключается, и хотя бы ради этого мир никогда не увидит моего портрета Дориана Грея.

- Думаю, что ты ошибаешься, Безіле, но не хочу спорить. Споры - только для недалеких умов... Скажи-ка, а Дориан Грей очень любит тебя?

Художник задумался.

- Я ему нравлюсь, - ответил он после паузы. - Да, я ему нравлюсь. Конечно, я его безбожно улещую. Мне это почему-то приятно - даже когда я говорю ему такие вещи, за которые позже буду жалеть. И в основном он очень ласков со мной - мы сидим вдвоем целые часы у меня в студии, разговариваем о тысяче вещей. Однако порой он бывает ужасно бездумный и, кажется, даже с радостью причиняет мне боли. В такие моменты я чувствую, что моя душа для него - это как цветок в петлице, словно маленькая украшение, что тешит его тщеславие лишь один летний день...

- Дни летом длинные, - вполголоса проговорил лорд Генри. - Наверное, он тебе надоест раньше, чем ты ему. Как ни жаль, но это так: Гений живет дольше Красоты. Вот почему мы все готовы на любые жертвы, чтобы обогатить свой ум. В яростной борьбе за существование мы стремимся хоть что-то иметь прочное и постоянное и поэтому хватаемся натовкувати себе головы хламом различных фактов в тщетной надежде удержать свое место в жизни. Высокообразованный человек - вот современный идеал. А глава такой всесторонне образованного человека - это какой-то ужас. Это как лавка старьевщика, до отказа напичкана допотопным ветошью и порохом, где все оценивается свыше свою истинную стоимость... Действительно, Безіле, я думаю, что он тебе обридне раньше, чем ты ему. В один прекрасный день ты взглянешь на своего друга - и он покажется тебе немного негармоничным, или ты не вподобаєш оттенок его кожи, или еще чего. В душе ты горько дорікатимеш ему, и на полном серьезе подумаешь, что он поступил плохо с тобой. В последующие его посещение ты будешь уже совсем холодный и равнодушный. Очень жаль, что все это произойдет, потому что оно изменит тебя. То, что ты рассказал мне, - чистейший роман, художественный роман, так сказать. А хуже всего во всяком романе - что после него человек становится совсем неромантичною.

- Не говори так, Гарри. Пока моей жизни, образ Дориана Грея господствовать надо мной. Ты не можешь почувствовать того, что я чувствую, - ты слишком изменчив.

- Э, дорогой Безіле, как раз за это я и могу тебя понять! Те, что хранят верность в любви, знают только тривиальный ее сторону; неверные - вот кто познает любовные трагедии.

Черкнув спичкой по изящной серебряной коробке, лорд Генри зажег сигарету. Вид при этом имел такой, будто в его фразе уместилась почти вся жизненная мудрость.

Между зеленым, словно лакированным листьями плюща с цвірінькотом шерхотіли воробьи. Серые тени от облаков, словно ласточки, одна за другой проплывали по траве... Как хорошо было в саду! И какие захватывающие чувства других людей! Куда более увлекательные, чем их мысли, казалось лорду Генри. Он рисовал себе с потайной утешением тот скучный полдник, что пропустил, оставаясь в Бэзила Голворда. Там, у своей тетки, он непременно увидел бы лорда Ґудбоді и все разговоры велись вокруг необходимости дешевых столовых и образцовых ночлежных домов... Каждый класс любит проповедовать важность добродетелей, ненужных ему самому. Богатые охотно разводятся о значении бережливости, а бездельники красноречиво отстаивающих достоинство труда. Как прекрасно, что он избежал этой гадости!

Когда он подумал о тетушке, будто что-то всплыло ему в памяти. Он обернулся к Голворда:

- Дорогой мой, я вот вспомнил...

- Что вспомнил, Гарри?

- Где я слышал имя Дориана Грея.

- Где именно? - спросил художник, слегка нахмурясь.

- Ну, не смотри так сердито, Безіле. Это было в моей тетушки, леди Агаты. Она рассказывала мне, что нашла прекрасного юношу, который обещал помогать ей в благотворительности в Ист-Энде, и что зовут его - Дориан Грей. Правда, она ни полусловом не намекнула на его красоту. Женщины, во всяком случае, женщины кроткого нрава, не умеют оценить привлекательной внешности. Она сказала, что он очень серьезный, у него прекрасная душа. Я сразу представил себе такого мужчину в очках, с прилизанными волосами и таранкуватою парсуною, как он тяжело ступает дебелими ногами... Жаль, что я тогда не знал о вашей дружбе.

- А я очень рад, что ты не знал этого, Гарри.

- Почему же?

- Я не хочу, чтобы ты встретился с ним.

- Не хочешь, чтобы я встретился с ним?

- Нет, не хочу.

- Мистер Дориан Грей в мастерскую, сэр, - доложил слуга, появляясь в саду.

- Теперь тебе волей-неволей придется познакомить нас, - засмеялся лорд Генри.

Голворд обернулся к слугу, который стоял, щурясь от солнца.

- Попросите мистера Грея подождать, Паркере. Я буду через несколько минут.

Слуга уклонивсь и ушел.

Тогда художник посмотрел на лорда Генри.

- Дориан Грей - мой самый дорогой друг. Твоя тетушка была совершенно правы - душа у него чистая и прекрасная. Не испорти его, Гарри. Не пытайся влиять на него. Твой влияние имел бы пагубные последствия. Мир широк, и в нем много прекрасных людей. Поэтому не забирай от меня этой единой человека, что придает прелести моему искусству. Мое будущее, как художника, зависит от него. Помни, Гарри, я полагаюсь на тебя.

Он говорил очень медленно, слова пробивались словно против его воли.

- Что за глупости ты торочиш! - с улыбкой прервал Голворда лорд Генри и, взяв его под руку, чуть не силой повел к дому.






Раздел II





Войдя, они увидели Дориана Грея. Он сидел за роялем, спиной к ним, и листал страницы "Лесных сцен" Шумана.

- Да это же замечательные вещи, Безіле! - воскликнул Дориан. - Вы должны одолжить мне эти ноты, я хочу их изучить!

- Это целиком зависит от того, как вы сегодня позуватимете, Доріане.

- Ой, как мне оно надоело! Я уже и портрету своем не рад, - с капризной миной ответил юноша, возвращаясь на дзиґлику. Заметив незнакомого, он чуть покраснел и вскочил на ноги. - Простите, Безіле, я не знал, что вы не одни.

- Знакомьтесь, Доріане, - это мой давний друг, еще с Оксфорда. Я только говорил ему, как хорошо вы позируете, а вы взяли и испортили все.

- Но вы не испортили моего удовольствие от встречи с вами, мистер Грей, - сказал лорд Генри, выступив вперед и протягивая Доріанові руку. - Моя тетушка часто вспоминает о вас. Вы один из ее любимцев и, боюсь, также одна из ее жертв.

- Я теперь в черном списке леди Агаты, - произнес Дориан с видом шутливой покаяния. - Я обещал поехать с ней в прошлый вторник до клуба в Вайтчепелі и, право, забыл об этом. Мы собирались там играть в четыре руки, - кажется, аж целых три дуэта... Теперь не знаю, что она скажет мне. Я уже и заходить к ней боюсь.

- О, я вас помирю с моей тетушкой. Она весьма благосклонна к вам. А ваше отсутствие на концерте - то я не думаю, чтобы имело значения. Публика, вероятно, считала, что играло двое. Когда тетушка Агата садится за рояль, она поднимает шум на уровне двух душ.

- Ей было бы очень обидно услышать такое мнение о себе, да и мне не очень приятно, - засмеялся Дориан.

Лорд Генри посмотрел на него. Да, конечно, этот юноша - с нежными очертаниями светло-красных уст, чистыми голубыми глазами, злотистими кудрями - был чрезвычайно красив. Его лицо чем-то таким вызывало доверие. Из него заговорила вся искренность юности, вся чистота юношеского задора. Казалось - жизненный грязь еще не обозначил его своим клеймом. Или же странность, что Бэзил обожал Дориана!

- Вы слишком очаровательны, чтобы предаваться филантропии, мистер Грей, слишком очаровательны.

Лорд Генри устроился на диване и раскрыл портсигар.

Художник тем временем озабоченно смешивал краски и готовил кисти. Услышав последнее замечание лорда Генри, он взглянул на него, мгновение помедлил с ответом, потом сказал:

- Гарри, я хотел бы сегодня закончить портрет... Ты не обидишься, если я попрошу тебя уйти?

Лорд Генри улыбчиво посмотрел на Дориана Грея.

- Мне пойти, мистер Грей?

- О нет, пожалуйста, останьтесь, лорде Генри. Я вижу, Бэзил сегодня вновь насумрений, а я не могу терпеть, когда он такой. Кроме того, мне бы хотелось, чтобы вы объяснили, почему я не должен отдаваться филантропы.

- Не знаю, стоит ли это объяснять, мистер Грей. Это такая приторная материя, что о ней надо было бы говорить серьезно... Но я наверное уже не пойду, как вы просите. Ты же не заперечуватимеш, Безіле? Ведь ты сам говорил мне, что тебе нравится, когда твой позувач с кем поболтать на сеансе.

Голворд закусил губу.

- Если Дориан желает, ты, конечно, должен остаться. Доріанові прихоти - закон для всех, кроме него самого.

Лорд Генри взял шляпу и перчатки.

- Хоть ты и очень настаиваешь, Безіле, но, к сожалению, я должен идти. У меня назначена встреча с одним мужчиной в ресторане "Орлеанс". До свидания, мистер Грей. При случае загляните ко мне на Керзон-стрит. В пять часов я почти всегда дома. Только сообщите заранее - я бы сожалел, если бы мы разминулись.

- Безіле! - воскликнул Дориан Грей. - Если лорд Генри уйдет, я тоже уйду. За работой вы никогда и уст не розтуляєте, а мне тут стой и еще показывай приятную мину! Это ужас как надоедает! Попросите его остаться - я так хочу!

- Останься, Генри! Сделай такую милость и Доріанові, и мне, - сказал Голворд, сосредоточенно глядя на картину. - Дориан говорит правду - я никогда сам не говорю, работая, и не слушаю, что говорят другие, а это, наверное, ужасно докучливо моим бедным натурникам. Я прошу тебя, останься.

- А как же с тем лицом, что ждет меня в ресторане?

Художник засмеялся:

- Не думаю, чтобы это был какой хлопоты. Садись, Гарри. Ну, а теперь, Доріане, станьте на помост и не очень шевелитесь. И не обращайте никакого внимания на то, что говорить лорд Генри. Он имеет крайне плохое влияние на всех своих друзей, за исключением разве что меня.

Дориан Грей с видом юного греческого мученика ступил на повышение, изобразив недовольную гримасу к лорду Генри, который очень ему понравился. Он был такой непохожий на Бэзила! Между ними двумя - разительный контраст. И голос у лорда Генри такой приятный!..


Немного погодя Дориан Грей обратился к нему:

- Вы действительно имеете плохое влияние, лорде Генри? Настолько плохой, как говорит Бэзил?

- Доброго влияния вообще не существует, мистер Грей. Любое воздействие неморальный - неморальный с научной точки зрения.

- Почему это?

- Потому что влиять на кого - то-значит отдавать кому-то свою душу. Человек уже не думает своих природных мыслей, не воспламеняется своими естественными страстями. И добродетели она перенимает от других, и грехи - когда есть такая вещь, как грех, - заимствует. Человек превращается в відлунок чужой музыки, на актера, который играет не для него написанную роль. Цель жизни - развитие собственного "я". Полностью реализовать свою сущность - вот для чего существует каждый из нас. Но в наше время люди стали бояться самих себя. Они забыли самый высокий из всех обязанностей - долг перед самими собой. Конечно, они благотворны. Они кормят истощенных и одевают нищих, но их собственные души голодные и голые. Мужество покинуло нас. А возможно, мы никогда и не имели ее. Страх перед обществом, что является основой морали, страх перед Богом, что является тайной религии, - вот что владує нами. Но тем не менее...

- Доріане, будьте послушным мальчиком, поверните голову немного вправо, - сказал художник. Погрузившись в работу, он осознавал только то, что никогда раньше не видел такого выражения на лице юноши.

- Однако, - низким мелодичным голосом продолжал лорд Генри с грациозным взмахом руки, присущим ему еще с Итону, - я уверен, что если бы каждый человек проживал всю свою жизнь целиком и полностью, давая проявление каждому чувству, выражение каждой мысли, воплощая каждую мечту, - тогда, я уверен, мир получил бы такой свежий и сильный возбудитель радости, что мы забыли бы все болезни средневековья и вернулись к эллинского идеала, а возможно, и до чего-нибудь еще лучшего, еще более богатого. Но и самый храбрый из нас боится самого себя. Самоотрицание, этот трагический пережиток дикарских извращений, и до сих пор калечит нам жизнь. Мы наказаны за свою саможертву. Каждый импульс, что мы пытаемся подавить, нависает над разумом и отравляет нас. А согрешив, мы покінчуємо с грехом, потому что совершая грех, человек тем самым очищается. Тогда остаются только воспоминания о наслаждении или роскоши раскаяния. Единственный способ сбыться искушения - поддаваться ей. А противьтесь искушению - и ваша душа знеможе от вожделения вещей, которые вы сами себе запретили, от желаний, что их ваши же уродливые законы сделали уродливыми и незаконными. Кто-то сказал, что крупнейшие события мира происходят в человеческом мозге. И так же справедливо, что и величайшие грехи мира происходящие в человеческом мозгу и только в мозгу. Да и вы сами, мистер Грей, - и в светлом своем отрочестве, и в розовой юности, - не раз подвергались страстей, которые пугали вас, мнений, наполняли вас ужасом, мечтаний и сонных грез, одно лишь упоминание о которых - и то может испепелить вам щеки стыдом...

- Хватит! Хватит! - запинаясь, пробормотал Дориан Грей. - Вы ошеломили меня. Я не знаю, что сказать. Какая-то ответ на ваши слова должно быть, но я не могу найти ее. Не говорите больше! Дайте мне подумать... Или нет, лучше, пожалуй, не думать об этом...

Минут десять он стоял неподвижно, с напіврозтуленими устами и необычным блеском в глазах. Он ясно осознавал, что в нем возбудились совсем новые мысли и чувств. Но ему казалось, что они поднимаются из глубин его естества, а не принесены извне. Те несколько слов, что Безілів друг повел ему, - слов умышленное парадоксальных, но сказанных, безусловно, случайно, - коснулись какой-то потайной струны, никогда еще не тронутой, и он слышал, как она это трепетала и вибрировала в нем странными толчками.

Так зворушувала и смущала его музыка. Однако влияние музыки менее выразительный... Она-ибо творит в человеке не новый мир, а скорее новый хаос. А здесь - слова! Сами слова! Но какие жуткие! Какие ясные, выразительные, жестокие! От них не убежишь. И к тому же - в них ускользающий чары! Слова эти, казалось, предоставляют осязаемой формы туманным бредом, и звенит у них своя музыка, такая же сладкая, как у виолы или лютни. Сами слова! Да разве есть что-нибудь так же реальное, как слова?

То правда: в его ранней юности бывало такое, чего он не мог понять. Но сейчас он это понимал! Жизнь вдруг предстало перед ним в огненных красках. Ему казалось, он идет сквозь пламя... И почему он не чувствовал этого до сих пор?

С едва заметной улыбкой лорд Генри следил за юношей. Он хорошо знал, когда надо помолчать. Дориан пробудил в нем искреннюю заинтересованность, и он сам был поражен неожиданным действием своих слов. Ему вспомнилась книжка, которую он прочитал в шестнадцать лет, - она открыла перед ним немало неизвестного ранее, и ему хотелось знать, и Дориан Грей переживает этот миг что-то подобное. Он пустил стрелу просто так, наугад. Неужели она попала в цель?.. Но какой прелестный юноша!

Голворд все работал, и в каждом смелом мазке его были настоящая изящество и совершенная нежность, удостоверяющие, - во всяком случае, в искусстве, - дюжий талант. Он не чувствовал молчания.

- Безіле, я устал стоять! - вскрикнул вдруг Дориан. - Я хочу выйти в сад. Здесь такая духота!

- О, извините, друг мой! За работой я забываю обо всем... Но вы никогда не позировали так красиво. Вы даже не поворухнулись! И я схватил то выражение, которого стремился, - напівстулені уста и яркость в глазах... Не знаю, что Гарри говорил вам, но, бесспорно, это он вызвал у вас такой распрекрасный выражение. Он, вероятно, наговорил вам комплиментов? Не берите за правду его слов.

- Нет, он никаких комплиментов мне не говорил. Возможно, именно поэтому я и не верю ни одному его слову.

- Э нет, Доріане, вы хорошо знаете, что поверили всем словам моим, - возразил лорд Генри, мечтательно глядя на него своими томливими глазами. - Я, пожалуй, выйду в сад. Здесь ужасно жарко. Безіле, угости нас чем-нибудь холодненьким, чем с клубничным соком...

- О, пожалуйста, Гарри. Позвони только Паркерові, и я скажу ему, что подать. Я выйду в сад чем, потому что еще имею прикончить задний план. Только не задерживай Дориана слишком долго. У меня сегодня так хорошо идет работа, как никогда. Этот портрет должен быть моим шедевром. И теперь это шедевр.

В саду, погрузив лицо в прохладное гроно сиреневого цвета, Дориан Грей жадно, словно вино, пил его аромат. Лорд Генри подошел к нему вплотную и положил руку ему на плечо.

- Вот вы правы, - вполголоса сказал он. - Потому что ничто не лечит души так, как ощущение, и ничто не лечит так ощущений, как душа.

Юноша вздрогнул и отступил. Он стоял простоволосый, листья розкуйовдило его непокорные кудри и спутало их злотисті пряди. Глаза были перепуганные - как у человека, внезапно разбуженной. Хорошо выточенные ноздри дрожали, какое-то скрытое беспокойство пробивался в трепете ясных его уст.

- Да, - продолжал лорд Генри, - это большая тайна жизни - лечить душу ощущениями, а ощущения - душой. Вы потрясающий человек, мистер Грей. Вы знаете больше, чем вам кажется, но меньше, чем вам хочется знать.

Дориан Грей нахмурился и бог голову. Он не мог не понравиться этого высокого стройного молодого человека, который стоял рядом. Это романтическое смуглое лицо и усталый вид возбуждали любопытство. Было что-то несказанно-притягательный в его низком млосному голосе. Даже эти руки - холодные, белые, подобные цветка, - имели своеобразные чары. На звук его голоса они мелодично двигались и, казалось, тоже говорили что-то по-своему. Дориан чувствовал страх перед ним и стыдился этого страха. Почему это кто-то посторонний должен был бы открыть ему его же собственную душу? Он знал Бэзила Голворда уже не один месяц, но их приязнь совсем не меняла его. И вот вдруг появляется человек, словно ей суждено раскрыть перед ним жизненные тайны... А впрочем, чего тут бояться? Он же не школьник или девчонка! Это смешно - пугаться.

- Сядьмо в тени, - предложил лорд Генри. - Паркер уже принес напитки... Если вы будете долго на солнце, то испортите себе кожу, и Бэзил никогда больше не будет рисовать с вас. Пожалуй, вам не следует быть на солнцепеке. Загар вам не подходит.

- И какое это имеет значение? - засмеялся Дориан Грей, садясь на скамейку в конце сада.

- Это означает все для вас, мистер Грей.

- Как-то все?

- Ведь перед вами прекрасная юность, а юность - это единственная вещь в мире, которую стоит иметь!

- Я не чувствую этого, лорде Генри.

- Да, вы не чувствуете этого сейчас. А когда к вам придет старость, когда ваше лицо змарніє и покроется морщинами, когда мысли зорють вам лоб бороздами и страсть опече уста гадким огнем, вы с ужасом это почувствуете. Теперь куда бы вы не пошли, ваш вид очаровывает всех. И разве всегда так будет? У вас на чудо прелестная лицо, мистер Грей. Не хмурте бровей, - действительно прелестная! А Красота есть проявление Гения - даже выше Гения, и то настолько, что это не требует объяснения. Красота - одна из великих истин мира, как солнечный свет, как весенняя пора, как отражение в темных водах той серебряной скорлупы, что мы называем луной. Красота - это вне всяких сомнений. Ей дано божественное право на верховенство, Она делает принцами тех, кто ее имеет. Вы улыбаетесь? О, когда придет время ее потерять, вы не посміхатиметесь!.. Говорят иногда, что Красота - это просто тлен. Может, и так. Но, во всяком случае, она не такая бренна, как Мысль. Для меня Красота является чудом из чудес. Это только поверхностные люди не могут судить по внешности. Подлинная тайна жизни - это видимое, а не невидимое... Так, мистер Грей, боги были щедры к вам. Но что они дают, то скоро и забирают. Перед вами лишь несколько лет жизни настоящего, огромного, богатства! А когда ваша юность пройдет и красота вместе с ней, - тогда вы вдруг откроете, что для вас не осталось побед, или же вынуждены будете довольствоваться мизерными победами, что их память о прошлом сделает еще гіркішими, чем поражения. Каждый месяц вы все ближе к тому ужасного будущего. Время - ревнивый, он посягает на ваши розы и лилии. Ваше лицо станет желтоватым, щеки позападають, глаза потускнеют. Вы будете невероятно страдать... О! Розкошуйте время, пока юные! Не легковажте золотой своим временем, прислушиваясь к скучных болтунов, совершенствуя безнадежных неудачников, возлагая свою жизнь ради невежд, бездарностей и ничтожеств. Наша эпоха заражена этими нездоровыми поездами и ложными идеями. Живите своей жизнью! Тем замечательным жизнью, что есть у вас! Ничего не пропустите, все время ищите новых впечатлений. И не бойтесь ничего. Новый гедонизм - вот что нужно нашему возрасту. Вы могли бы стать его наглядным символом. С такой внешностью - все в ваших руках! Но мир принадлежит вам только на короткое время... Я сразу увидел, что вы совсем не осознаем своей силы и возможностей. Много чем вы так поразили меня, что я был просто вынужден немного помочь вам познать самого себя. Я подумал, это трагизм был бы, если бы такое жизнь напрасно стратилось. Так быстро промелькнет ваша юность, так быстро!.. Обычные луговые цветы вянут, но они расцветают вновь. Ивняк и следующим летом в июне будет сиять золотистым цветом, как сияет ним сейчас. Через месяц ломонос укроют пурпурные звезды, и из года в год зеленая сумрак его листья вновь и вновь іскритиметься этими пурпурными звездами. Но наша молодость никогда не возвращается. Черенок радости, что в двадцать лет горячо пульсирует в нас, постепенно млявішає, руки и ноги слабеют наши, эмоции блекнут. Мы вироджуємось в гадких марионеток, преследуемых памятью страстей, что мы слишком боялись, и острых соблазнов, что им не решались поддаваться. Юность, юность! Ничего чисто нет в мире, кроме юности!

Дориан Грей зачарованно слушал, широко раскрыв глаза. Сиреневая ветка упала с его руки на рінь. Подлетела пушистая пчела, с гудением покружилась над веткой и двинулась в путь по овальной звездной кисти крошечных цветочков. Он наблюдал ее с той странной заинтересованностью в обыденных вещах, которую мы пытаемся пробудить в себе, когда нас страшит что-то очень важное, или когда нас смущают новые, смутное чувство, или когда какая-то жуткая мысль неожиданно облегает мозг и призывает сдаться... За минуту пчела улетела дальше. Дориан видел, как она заползла в красочную трубку березки. Цветок словно стрепенуло, и стебелек плавно колихнулось.

Вдруг в дверях мастерской появился Голворд и рвучким взмахом руки позвал гостей к дому. Они ззирнулись себя и пересміхнулися.

- Я жду! - крикнул он. - Увіходьте же. Освещение отличное! А напитки можете забрать сюда.

Они вместе приподнялись и двинулись по аллейке. Двое зеленоватых бабочек пролинуло мимо них; на сливе, что росла край сада, запел дрозд.

- Ведь вы рады нашему знакомству, мистер Грей? - сказал лорд Генри, глядя на юношу.

- Так, сейчас я рад. Но всегда ли будет так?

- Всегда!.. Это гадкое слово. От него меня бросает в дрожь. Его очень любят женщины. Они портят любой роман, стараясь, чтобы он растянулся на вечность... К тому же это слово бессмысленно. Между капризом и пожизненной страстью только и разницы, что каприз длится несколько дольше.

Когда они вернулись в мастерскую, Дориан Грей положил руку на локоть лорда Генри.

- Если так, пусть наша дружба будет прихоти, - вполголоса проговорил он, вспыхнув от собственной смелости, и ступил на помост, убирая снова надлежащей позы.

Лорд Генри, откинувшись в большом плетеном кресле, следил за ним. Тишину нарушали только удары и мазки кисти по холсту, затихали, когда изредка Голворд отступал назад издали взглянуть на свою работу. В косом луче, что струміло сквозь распахнутую дверь, танцевал золотистый порох. Воздух полнил пьянящий дух роз.

Прошла четверть часа. Голворд перестал рисовать. Сведя брови, он долго смотрел сначала на Дориана Грея, а потом на портрет, покусывая кончик кисти.

- Все! - отозвался он наконец и, наклонившись, подписал большими красными буквами свое имя в левом углу картины.

Подступив ближе, лорд Генри внимательно осмотрел портрет. Это был, без всяких сомнений, великолепное произведение искусства, да и сходство его первообразу была поразительна.

- Дорогой мой, от всего сердца поздравляю тебя, - сказал он. - Это лучший портрет нашего времени. Мистер Грей, подойдите-ка взгляните сами!

Юноша дернулся, словно разбуженный с замыслы.

- Его действительно закончено? - пробормотал он, сходя с помоста.

- Вполне, - ответил художник. - Вы позировали сегодня безупречно, друг мой, и я безмерно благодарен вам.

- Это все благодаря мне, - вмешался лорд Генри. - Правда же, мистер Грей?

Дориан, не отвечая, небрежно прошел мимо картину и повернулся к ней лицом. Едва скинув глазом на портрет, он невольно сделал шаг назад и аж зарделся от удовольствия. Во взгляде его заискрилась радость, словно он впервые узнал себя. Юноша стоял нерушимый и зачарованный; он слышал краем уха, что Голворд обращается к нему, но не понимал слов. Осознание своей собственной красоты пришло на Дориана, как откровение. Он никогда не замечал ее раньше! Безілові комплименты казались ему просто очаровательной данью дружбы - он слушал их, смеялся и забывал о них. Они не влияли на его душу. И вот пришел лорд Генри Уоттон со своим странным панегириком юности, со своим жутким оговоркой о ее бренности. Это сразу пробудило Дориана, и вот сейчас, когда он стоял, глядящими в отражение своей красоты, в его сознании вияснів весь глубокий смысл тех слов. Да, придет день, когда его лицо сморщится и высохнет, глаза потускнеют и потеряют краску, состояние будет складываться и искорежено. Померхнуть красные уста, полиняет золотінь волосы. Жизнь, творя ему душу, искажать тело. А старческая его неуклюжесть будет вызывать только отвращение и брезгливость.

На мысль об этом Дориана, как ножом, резанул боль, и каждая жилка в нем задрожала. Глаза его стали темные, как аметист, и зашли слезами. На сердце будто легла ледяная рука.

- Разве портрет вам не нравится? - воскликнул наконец Голворд, немного смущенный непонятным молчанием Дориана.

- Конечно, ему нравится, - заметил лорд Генри. - Да и кому бы не понравился такой портрет? Это же один из вершинных произведений в современном живописи! Я готов отдать за него сколько ты скажешь, Безіле. Я должен приобрести его.

- Это не моя собственность, Гарри.

- А чья же?

- Доріанова, конечно, - ответил художник.

- Ему таки повезло.

- Как жаль! - пробормотал Дориан Грей, все еще не сводя глаз с картины. - Как жаль! Я состарюсь, стану уродливым и безобразным, а этот портрет век останется молодым. Он никогда не будет постарше, чем вот этого июньского дня... О, если бы только можно было наоборот! Если бы это я мог оставаться век молодым, а старел - портрет! За это... За это... я отдал бы все! Так, все, напрочь все на свете! Я отдал бы за это даже самую душу!

- Ты, Безіле, вряд ли согласился бы на такую сделку, - засмеялся лорд Генри. - Она бы не очень заманчиво отразилось на твоей работе!

- Да, Гарри, я бы решительно возразил, - сказал Голворд.

Дориан Грей обернулся к нему.

- Я в этом уверен, Безіле. Потому вам ваше искусство дороже друзей. Я для вас не больше, чем позеленевшая бронзовая статуэтка! А может, и того даже не стоит.

Художник в недоумении расширил глаза. Это было так непохоже на Дориана. Что случилось? Он весь аж чуть не кипел от раздражения, вид его пылал.

- Да, - продолжал Дориан. - Я для вас меньше, чем серебряный Фавн или тот Гермес из слоновой кости. Они вам будут нравиться всегда. А пока я подобатимусь? Видимо, до первой морщины на моем лице!.. Теперь я знаю, что, теряя красоту, она не есть, человек теряет все. Ваш портрет научил меня этому. Лорд Генри Уоттон имеет совершенно правы. Юность - это единственное, что стоит иметь. Когда я увижу, что старею, то причиню себе смерть.

Голворд стал бледен и схватил его за ладонь.

- Доріане, Доріане! Не говорите этого! Ведь я никогда не имел такого друга, как вы, и никогда не буду! Неужели же вы завидуете