Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > В (фамилия) > Воннегут Курт > Галапагос - электронная версия книги

Галапагос - Курт Воннегут

(вы находитесь на 1 странице)
1 2 3 4 5 6 7 8


Курт Воннегут
Галапагос

РОМАН

С английского перевел Вадим Хазин

На память о Хілліса Г. Хоуве (1903-1982), естествоиспытателя-любителя и искреннего мужчину, который летом 1938 года принял меня, моего лучшего друга Бена Хітца и других ребят из Индианаполиса, штат Індіана. в поход по американскому Дикому Западу.
Мистер Хоуве знакомил нас с настоящими индейцами, заставлял спать под открытым небом. закапывать в землю наши отбросы. Он учил нас ездить верхом, рассказывал о многочисленные растения и животных, что нам попадались,- как они называются, как им приходится в этом мире размножаться, чтобы не погибнуть, и все такое.
Одной ночи мистер Хоуве умышленно напугал нас до полусмерти, пронзительно заверещавши, словно дикая кошка, недалеко от нашего лагеря. В ответ ему раздалось такое же пронзительный визг настоящей дикой кошки.
Вопреки всему, я все-таки верю, что по природе своей люди добрые.
Анна Франк (1929-1944)

КНИГА ПЕРВАЯ
ТАК БЫЛО
А было так.
Ровно миллион лет назад, в 1986 году-в после Рождества Христова, город Гуаякиль было главным портом маленькой южноамериканской государства - Республики Эквадор, чья столица Кито была расположена высоко в Андах. Гуаякиль лежал за два градуса к северу от экватора - воображаемого бандажа планеты, в честь которого страна и получила свое название. Там всегда было спечно и сыро, потому что город стоял на багнистій местности, где били многочисленные источники и где сливались перед впадением в океан, который в тех местах не знал штормов, несколько рек, стекавших с гор.
Этот морской порт находился за несколько километров от открытого моря, и те несколько километров теплых, словно бульон, вод конечно были покрыты растительными остатками, прибивались к пальовик причалов и якорных цепей.
Человеческие существа тогда имели гораздо больший мозг, чем сейчас, и восхищались тем, что разгадывали тайны. Одна из них 1986 года заключалась в том, каким образом столько разнообразных представителей животного мира, неспособных проплывать большие расстояния, оказались на архипелаге Галапагос - гористых островах вулканического происхождения на запад от Гуаякиля, отделенных от материка тысячей километров очень глубокого моря с довольно холодной, благодаря течениям из Антарктики водой. Когда человеческие существа открыли эти острова, их населяли уже и гекконы, и игуаны, и рисовые хомяки, и лавовые ящерицы, пауки, муравьи, жуки и кузнечики, и разнообразные клещи, не говоря уже о гигантских черепах.
Как все они туда добрались?
Многие из людей удовлетворял свой большой мозг таким ответом: они добрались, как на плотах, на плавучих растительных остатках.
Но другие возражали: те плоты намокают и разрушаются так быстро, что никто еще не видел их за пределами прибрежной полосы, к тому же морское течение между островами и материком отнесла бы такое утлое суденышко скорее на север, чем на запад.
Были и такие, которые утверждали, будто все те отнюдь не миролюбивые существа добирались туда, не замочив лап, каким-то естественным перешейком или же переплывали короткие расстояния между островками, которые торчали из моря, а потом эти островки - то перешеек - исчезли под водой. А впрочем, ученые, пользуясь своим мощным мозгом, а в придачу хитроумными приборами, составили еще до 1986 года карты океанического дна. И ни одного следа промежуточного суши они не обнаружили.
Были за той далекой эпохи великого мозга и странных рассуждений и такие люди, которые твердили, что когда-то острова принадлежали к материку, от которого откололись вследствие некой глобальной катастрофы.
Но острова не имели вида таких, что от чего-то откололись. Это были явно молодые вулканы, которые виверглися именно здесь, а многие из них - такие молодые, что могли проснуться в любой момент. В том далеком 1986-они даже еще не заросли достаточной степени кораллами и не имели голубых лагун и белых пляжей - красот, которые многим человеческим существам представлялись чуть ли не идеальным загробной жизни.
Теперь, когда прошло миллион лет, острова действительно-такие и украшены белыми пляжами и голубыми лагунами. Но на начало нашего рассказа это были уродливые бугры, бани, конусы и островерхие лавовые пики, ломкие и шершавые, многочисленные расселины, пропасти и чашеобразные впадины, наполнены не слоем плодородной почвы или пресной водой, а очень мелким и сухим вулканическим пеплом.
Еще одна тогдашняя теория доказывала, что все существа, обнаруженные на островах исследователями, там же и постворював всемогущий Бог, поэтому им не надо было никуда перебираться.
Наконец, согласно еще одной версии, все они сошли на берег попарно трапу Ноева ковчега.
Если тот ковчег действительно существовал,- а почему бы и нет? - то этот роман я мог бы назвать "Второй Ноев ковчег".

2
Миллион лет назад не было тайны в том, как один тридцатипятилетний американский самец,- его звали Джеймс Уэйт, и в одиночку он не проплыл бы и метра,- собирался попасть с Южноамериканского континента на Галапагосские острова. Он, конечно, и не думал хвататься за "плот" из растительных остатков и сверяться судьбы. Нет, он просто приобрел билета в своем отеле в центре Гуаякиля на двухнедельный круиз на новом пассажирском судне под эквадорским флагом. Судно называлось "Баїйя где Дарвин", что в переводе с испанского означает "Бухта Дарвина". Это был первый набор пассажиров на широко рекламируемый во всем мире в течение целого года рейс до Галапагосских островов, который именовали не иначе, как "Круиз возраста к истокам природы".
Уэйт путешествовал сам. Это был преждевременно полысевший толстяк-коротышка с неприятным цветом кожи, напоминала скорину пирога в дешевом кафетерии, да еще и в очках. Поэтому он вполне мог, если бы хотел этого, походить на мужчину, которому уже пятьдесят с лишним. Но он желал иметь вид человека робкого, застенчивой.
Теперь это был единственный посетитель в коктейль-холле отеля "Эльдорадо" на широкой улице Десятого августа, где он снимал номер. И бармен за стойкой, двадцатилетний потомок благородных инков по имени Хесус Ортис, имел такое впечатление, будто у этого плюгавого и одинокого человечка, что представлял из себя канадца, лежал на душе груз через какую-то ужасную несправедливость или трагедию. А Уэйт как раз и стремился, чтобы каждый, кто его видит, рассуждал именно так.
Хесус Ортис, который в этой моей истории - один из самых милых персонажей, скорее жалел, чем презирал этого туриста-одиночку. Печальный недоумение - а именно на это Уэйт и рассчитывал - вызвало у бармена том, что коротышка только что выбросил кучу денег в гостиничном киоске, приобретя соломенную шляпу, пеньковые сандалии, желтые шорты и сине-бело-пурпурную хлопчатобумажную футболку, в которых вот и сидел. Когда Уэйт, рассуждал Ортис, прибыл сюда из аэропорта в строгом деловом костюме, то имел вполне приличный вид, а теперь, протринькавши столько денег, превратился в заурядного клоуна - карикатуру на североамериканского туриста в тропиках.
Внизу на новой и еще шарудливій тенниске в Уэйта болтался ярлычок с ценой, поэтому Ортис - довольно вежливо и хорошим английским языком - сказал ему об этом.
- О?! - воскликнул Уэйт. Он знал, что ярлык на месте, потому что сам этого и желал. Но притворился, будто расстроился, начал бормотать что-то непонятное, словно насмехаясь сам из себя, и даже уже собрался было оторвать ту несчастную бирку. И потом, подавленный какими-то грустными, невідчепними мыслями, будто забыл об этом.
Уэйт был заядлый рыбак, а ярлык правил ему за приманку, побудившей незнакомцев обращаться к нему примерно так, как это сделал Ортис: "Извините, сеньор, но я не могу не заметить..."
Уэйт зарегистрировался в отеле на свой фальшивый канадский паспорт на имя Вилларда Флеминга. Он был чрезвычайно крепок мошенник.
Самому Ортісові нечего было его бояться, а вот какой-то одинокой женщине, что на первый взгляд владела сякими-такими деньжатами, не имела мужа и уже вышла из того возраста, когда рожают детей,- той наверное было чего опасаться. До сих пор Уейтові уже повезло в такой способ добиться благосклонности и брака с семнадцатью подобными женщинами; после того он спорожнював их шкатулки с драгоценностями, сейфы и банковские счета, и-ищи ветра в поле.
В этом промысле он достиг больших успехов - таких больших, что стал миллионером, имел ценные бумаги и деньги на разные фамилии в банках всей Северной Америки, и его еще ни разу не арестовывали. Даже больше, никто, как он знал, и не собирался разыскивать его. С точки зрения полиции, размышлял Уэйт, он был всего лишь один из семнадцати неверных мужчин, каждый из которых имел свое имя, а не матерый преступник в одном лице, чье настоящее имя Джеймс Уэйт.
Теперь трудно поверить, что когда-то люди могли быть такие удивительно неискренние, как Джеймс Уэйт. А впрочем, стоит вспомнить, что тогда мозг чуть не у каждого взрослого человека весил около трех килограммов! И не было меж тем дьявольским замыслам, что их способен придумать и осуществить такой отяжелевший мыслительный аппарат.
Тем-то я задаю вопрос, хоть здесь и некому на него ответить: стоит ли сомневаться, что этот трехкилограммовый мозг стоял когда-то на пути эволюции рода человеческого пороком, которая имела почти роковые последствия?
И второй вопрос: существовало ли тогда другой источник, кроме наддосконалої организации нашей психики, которое порождало многочисленные недостатки, которыми был заполнен мир?
Мой ответ таков: никакого другого источника не существовало. Ведь это была весьма невинная из всех взглядов планета, за исключением разве того злосчастного большого мозга.

3
Отель "Эльдорадо" представлял собой новехонький первоклассный туристический центр - пятиэтажный дом, выложенный из грубого серого камня. Своим видом и пропорциями он напоминал застекленную книжный шкаф - высокую, широкую, но неглубокую. В каждой спальне была сплошная, от пола до потолка, стеклянная стена, обращенная на запад - в сторону морского причала для крупнотоннажных судов, к которому тянулся прокопан в дельте трехкилометровый канал.
Когда на том причале бурлила жизнь, и торговые суда со всех концов планеты привозили сюда мясо и зерно, овощи и фрукты, техническое оборудование, бытовые приборы и другие товары, а вывозили отсюда на условиях справедливого обмена эквадорское какао, кофе, сахар, нефть и золото, а также индейские художественные изделия, в том числе и шляпы-панамы, постоянно поступали из Эквадора, а не из Панамы.
Но теперь, когда Джеймс Уэйт блаженствовал себе в баре, посасывая ром и кока-колу, там стояло лишь двое судов. Уэйт не склонен был выпить: ведь его кормил ловкий ум, и он не мог позволить, чтобы алкоголь вызвал короткое замыкание в том большом компьютере с тончайшими связями, который содержался в его черепной коробке. То, что он сидел здесь и пил, было сугубо театральным действом и играло такую же роль, что и бирка с ценой на его сміховинній рубашке.
Уэйт не мог определить, как обстоят дела на том причале - нормально или нет. Еще два дня назад он и слыхом не слыхивал о такой город, как Гуаякиль, и это была его первая поездка на юг от экватора. По его мнению, "Эльдорадо" ничем не отличался от остальных отелей, где ему в прошлом приходилось скрываться,- в таких городках, как Мус-Джо в канадской провинции Саскачеван, или Сан-Игнасио в Мексико, или Уотервліт в штате Нью-Йорк и еще много где.
Название этого города, где он находился вот, Уэйт выудил из длинного перечня на табло прилетов-отлетов в международном аэропорту имени Кеннеди в Нью-Йорке. Он как раз завершил дело с изъятием имущества в своей семнадцатой, только что покинутой жены - семидесятилетней вдове из города Скоки в штате Иллинойс, почти рядом с Чикаго. Гуаякиль привлек его как последний уголок в мире, где ей когда хочется разыскивать его.
Эта женщина была такая глупая и уродлива, что ей, пожалуй, не стоило и на свет рождаться. И все-таки Уэйт был у нее уже вторым мужем.
А впрочем, он и не собирался долго задерживаться в "Эльдорадо", поскольку уже приобрел у агента здесь же, в вестибюле, билет на "Круиз возраста к истокам природы". Было уже далеко за юг, и жара стояла адская. На улице - ни ветерка, хоть Уейтові который хлопоты - он внутри, а отель, слава Богу, с кондиционерами, к тому же ему здесь жить недолго. Судно "Байя) где Дарвин" мало отплыть ровно в полдень второго дня, в пятницу 28 ноября 1986 года - миллион лет назад.
Веерообразная бухта, в честь которой был назван избран Уейтом транспортное средство, находилась в южной части галапагосского острова Геновеса. До тех пор Уейтові никогда не приходилось слышать о Галапагосские острова. Он считал, что они напоминают Гавайи, где однажды он провел медовый месяц, или Гуам, где-то скрывался от розысков,- с широкими белыми пляжами, бирюзовыми лагунами, пальмами, покачивающиеся на ветру, а также орехово-коричневыми туземными девушками.
Агент туристического бюро дал ему брошюру с описанием круиза, но Уэйт и до сих пор еще не удосужился в нее заглянуть. Она лежала на стойке перед ним. ее авторы правдиво писали, грозный и неприступный вид имеет большинство этих островов, и предупреждали будущих пассажиров - в отличие от гостиничного агента, который Уэйта не предупредил,что в их интересах быть в хорошей физической форме, а также иметь прочную обувь и грубую одежду, потому что им придется не раз сходить на берег и еще и карабкаться, словно полчищу амфибий, на скалы.

Бухту Дарвина назвали в четь великого английского ученого Чарльза Дарвина, который пять недель изучал Геновесу и несколько соседних островов в далеком 1835 году, когда он был еще двадцятишестирічним юнцом - на девять лет моложе Уэйта. Дарвин работал тогда неоплачиваемым природознавцем на борту корабля ее Величества "Бигль", осуществлявшего пятилетнюю кругосветное картографическую экспедицию.
В посвященной круиза брошюре, которая была призвана привлечь к путешествия скорее любителей природы, чем соискателей утех, авторы воспроизводили собственноручная дарвиновский описание типового галапагосского острова, взятый из его первой книги "Путешествие на судне "Бигль": "Первое впечатление довольно удручающее. Неровный черный массив застывшей базальтовой лавы, помережений глубокими морщинами и растрескавшийся огромными расщелинами, повсеместно покрытый низкорослыми, выжженными на солнце кустами, почти лишенные признаков жизни... Над этой сухой поверхностью, раскаленной полудневим солнцем, стоит спертый, жгучий дух, как вот круг горячей печки; нам даже показалось, что от кустов идет неприятный запах..."
Далее Дарвин писал: "Вся поверхность... как будто пропускает сквозь себя, как сито, подземные испарения; здесь и там лава, еще будучи мягкой, вздулась огромными волдырями; в других местах утворилимсь полости, их края пообвалювались, и образовались круглые впадины с отвесными склонами". Это очень напоминало, продолжал Дарвин
"...те местности в графстве Стаффордшір, где плавят чугун".
На стене за стойкой бара в "Эльдорадо" висел портретДарвіна, окаймленный полками с бутылками,- увеличенная репродукция гравюры на металле, что изображала естествоиспытателя уже не юношей на островах, а зрелым, величественным мужем каким он стал в Англии, с пышной, словно рождественский венок, бородой. Такой же портрет красовался на груди безрукавок, что продавались в киоске и Уэйт приобрел себе две. Именно такой вид имел Дарвин, когда, сдавшись на уговоры друзей и родственников, вооружился наконец пером и бумагой, чтобы зафиксировать свои мысли о развитии жизни во всех его проявлениях,- принимая во внимание и себя. друзей и родственников и даже саму королеву,- пока оно достигло своего уровня в девятнадцатом столетии. Так он создал научный трактат, оказал наибольшее влияние за всю эпоху большого мозга. Тот трактат сделал больше, чем любой другой, чтобы свести к общему знаменателю все разнообразие человеческих суждений относительно добра и зла, успеха и неудачи. Именно так! И название той книжки отражала ее немилосердный содержание: "Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение избранных пород в борьбе за жизнь".
Уэйт никогда не читал этой книги, и имя Дарвина ничего не значило для него, хоть ему время от времени и приходилось изображать из себя человека образованного. Так, во время "Круиза возраста к истокам природы" он намеревался предстать в роли инженера-механика с Мус-Джо, провинция Саскачеван, чья жена недавно умерла от рака.
На самом же деле его образование закончилось на двухгодичных курсах по ремонту и эксплуатации автомобилей, куда он ходил в своем родном городе Мидленд-Сити, штат Огайо. Он жил тогда в пятых числом названных отца и матери, будучи, по сути, сиротой, потому что стал плодом кровосмесительной связи между отцом и дочерью, вместе и навсегда бежали из города сразу же после его рождения.
Когда и сам он подрос достаточно, чтобы убежать, то добрался на попутных автомашинах до острова Манхэттен. Там он подружило с одним сутенером, который научил его искусству гомосексуалиста-проститутки, а также мелким уловкам вроде оставления ярлыка с ценой на своем одежды, привил ему вкус к любовным утехам где только можно и все такое. А Уэйт, надо отдать ему должное, был некогда весьма смазливый.
И когда красота его начала увядать, он взялся за ремесло учителя бальных танцев в одной танцевальной школе. К танцев он чувствовал прирожденный поезд, и отец-мать, как ему рассказывали в Мидленд-Сити, были великолепные танцоры. Чувство ритма он, вероятно, унаследовал от них. И именно в танцевальной школе он встретил, соблазнил и взял в жены первую из тех семнадцати, что до сих пор числятся среди его "побед".
В детстве Уэйта часто жестоко наказывали названы отец и мать - всего и заодно ни за что. Они предполагали, что через свое кровозмісне происхождения он должен стать моральным уродом.
И вот где этот урод оказался теперь - в отеле "Эльдорадо", богатый, счастливый и жизнерадостный, готовый еще раз испытать свое искусство в борьбе за выживание.
Между прочим, я, когда был подростком, отправился как-то так же, как и Джеймс Уэйт, в бега.
Англосакс Чарлз Дарвин, скромный и беспристрастный джентльмен, безупречный наблюдатель и описатель природы, был в многолюдном и многоязычном Гуаякиле героем, потому что именно он спричинивсь туристского бума, благодаря которому в этом городе и кипела жизнь. Если бы не Дарвин, не было бы ни отеля "Эльдорадо", ни судна "Байя) где Дарвин", готового предоставить гостеприимный приют Джеймсу Уейту. Как не было бы и киоска, где он так смехотворное вырядился.
Если бы Чарлз Дарвин не провозгласил Галапагосские острова прекрасной лабораторией природы, Гуаякиль остался бы еще одним неприметным портом, жарким и грязным, а острова интересовали бы Эквадор не больше, чем кучи шлака где-то в графстве Стаффордшір.
Дарвин не принес никаких изменений на острова - только изменил мнения людей о них. Вот как велико было значение простых суждений в ту далекую эпоху большого мозга.
Простые суждения могли, по сути, не менее успешно управлять человеческими действиями, чем убедительные факты, к тому же суждения, в отличие от фактов, подвластны были внезапным изменениям. Так, на Галапагосские острова вчера люди могли смотреть как на ад, а сегодня на них смотрят уже как на рай земной: Юлия Цезаря вчера могли считать государственным деятелем, а сегодня - потрошителем; эквадорские бумажные деньги вчера годились, чтобы покупать на них еду, одежду и место под крышей, а сегодня-только чтобы выстлать ими клетки с канарейками; наша Вселенная вчера мог быть порождением Господа Бога, а сегодня - Большого Взрыва. И так далее, и прочее.
А ныне, вследствие уменьшения мозговой энергии, люди уже не уклоняются от главного дела своей жизни и не впадают в чертовщина суждений.
Европейцы открыли Галапагосские острова в 1535 году, когда к ним подошло одно испанское судно, что через шторм сбилось с курса. На островах тогда никто не жил, не нашли и следов людских поселений.
То горемычную судно не имело другой цели, кроме того, чтобы переправить в Перу епископа Панамского, и для этого надо было лишь не потерять из глаз южноамериканского берега. Во всем виноват тот шторм, погнал судно на запад, где, по тогдашним человеческими суждениями, было только открытое море.
И вот шторм утих, и испанцы увидели, что привезли своего епископа в такое место, которое моряку может присниться только в кошмарном сне: жалкие островки без приличных бухт, природных укрить и пресной воды, без разлапистых фруктовых деревьев и даже без туземцев. Стоял полный штиль, таяли запасы воды и пищи. Океан был словно огромное зеркало. Моряки спустили на воду баркас и отбуксировали судно вместе со своим духовным предводителем оттуда подальше.
Они не объявили, что острова принадлежат Испании, как не стали бы закреплять за Испанией ад. И целых три столетия после того, как пересмотрено человеческое суждение позволило этом архипелага появиться на картах, ни одно государство на него не претендовала. И вот в 1832 году одна из самых маленьких и самых бедных государств на планете, а именно Эквадор, попросила человечество согласиться на ее суждения, по которым эти острова представляли собой неотъемлемую часть Эквадора.
Никто не возражал. В те времена такое суждение производило вполне безобидное, даже комическое впечатление. Это было все равно, если бы Эквадор в нападении империалистического неистовства аннексировал облако астероидов, пролетала мимо.
Но впоследствии, всего через три года, молодой Чарлз Дарвин принялся убеждать мир в том, что благодаря тамошним, нередко отвратительным на вид растениям и животным, которым посчастливилось выжить, эти острова стали исключительно ценными, когда только посмотреть на них так, как смотрит он,- с точки зрения науки.
Эту совершенную Дарвину трансформацию ничтожных островов в неоценимые иначе, чем магией, не назовешь.
Следовательно, в то время, когда до Гуаякиля приехал Джеймс Уэйт, здесь побывало уже по дороге на острова множество любителей естествознания, чтобы увидеть то, что видел Дарвин, и почувствовать то, что чувствовал он, и местный порт служил порт приписки для трех круизных судов, последней из которых была "Байя) где Дарвин". Здесь построили несколько вполне современных туристских гостиниц, последний среди которых был "Эльдорадо", и вдоль всей улицы Десятого августа тянулись ряды сувенирных магазинов, всевозможных магазинчиков и ресторанов для гостей.
Но когда сюда попал Джеймс Уэйт, уже разразился всемирный финансовый кризис, спричинилась до внезапного пересмотра человеческих суждений относительно стоимости денег, биржевых акций, залоговых и других бумаг, и это вызвало крах туристского бизнеса не только в Эквадоре, а, по сути, везде. Тем-то "Эльдорадо" еще оставался единственным открытым отелем в Гуаякиле, а "Байя) где Дарвин" - единственным круизным судном, еще готов отчалить.
Собственно, открытым "Эльдорадо" существовал только как сборный пункт для пассажиров с билетами на "Круиз возраста к истокам природы", поскольку этим отелем владела та же эквадорская фирма, что и судном. Но теперь, почти за сутки до отплытия, здесь было только шестеро гостей, считая и самого Джеймса Уэйта, на целый двохсотмісний отель. Остальные пятеро были:
Дзендзі Хірогуті, двадцатидевятилетний мужчина, японский компьютерный гений;
Хисако Хірогуті, двадцатишестилетняя женщина, его всігітна на последнем месяце жена, преподавательница икебаны - японского искусства аранжировки цветов;
Эндрю Макинтош, пятидесятипятилетний американский финансист и авантюрист, владелец огромного унаследованного богатства, вдовец;
Селина Макинтош, его восемнадцатилетняя дочь, слепая от рождения;
Мэри Хепберн, п'ятдесятиоднорічна американка с Іліума, штат Нью-Йорк, вдова, которую в отеле, по сути, никто не видел, Go она не выходила из своего номера на шестом этаже, куда ей подавали даже еду с тех пор, как она приехала сама накануне ночью.
Те двое, перед чьими именами стоят звездочки, к вечеру будут мертвы. Такой условности - обозначение звездочкой того или иного имя -- я буду следовать на протяжении всего повествования. Я хочу заранее подготовить читателя к тому, что кое-кто из персонажей вскоре предстанет перед завершающим дарвиновским испытанием своей силы и ловкости.
И я там был, но совсем невидимое.

5
"Байя) где Дарвин" тоже была обречена, но еще не настолько, чтобы ставить перед ее именем звездочку. Солнце зайдет еще пять раз, пока ее двигатели смолкнут навсегда, и пройдет еще десять лет, прежде чем она пойдет на океанское дно. Это судно было не только самое новое, самое найшвидкохідніше и найкомфортабельніше среди всех круизных судов, приписанных к Гуаякиля. Оно было еще и единственное судно, задуманное и сконструировано специально для челночных туристских рейсов на Галапагос и оттуда.
"Баійю" построили в городе Мальме, в Швеции, и я сам принимал в этом деле участие. Когда ее перегоняли из Мальме до Гуаякиля, то в команде, в состав которой входили и шведы, и эквадорцы, замечали, что после шторма, которого судно потерпело в Северной Атлантике, ему никогда уже не придется иметь дело ни со штормами, ни с стужей.
"Байя)" представляла собой плавучий ресторан, лекционный зал, ночной клуб и отель для сотни гостей, которые сполна за это заплатили. На судне стоял и радар, и гидролокатор, и электронная навигационная система, что давало возможность в любую минуту определить его координаты с точностью до сотни метров. Оно было настолько напичкано автоматикой, что человек на капитанском мостике, даже без команды в машинном отделении и на палубе, могла бы запустить двигатели, поднять якоря, дать ход и помчаться, почти как на собственном автомобиле. На "Баійї" было восемьдесят пять смывных туалетов и двенадцать биде, а также телефоны в каютах и на мостике, откуда через спутник можно было связаться с любым другим абонентом и где.
На судне были телевизоры, поэтому пассажиры имели возможность все время оставаться в курсе текущих событий.
Как похвалялись владельцы "Баійї где Дарвин", двое престарелых братьев немцев из Кито, их судно никогда, ни на мгновение не потеряет связи с остальным миром. Как же мало они знали!
"Байя) где Дарвин" была семьдесят метров длиной.
"Бигль" -то судно, на котором Чарльз Дарвин плавал неоплачиваемым природознавцем,- было только двадцать восемь метров длиной.
Когда "Баійю где Дарвин" спустили со стапелей в Мальме, тысяча сто тонн морской воды должны были переместиться в другое место. На то время я был уже мертв.
Когда "Бигль" спустили со стапелей в Фалмуте, в Англии, пришлось куда-то перемещаться только двумстам пятнадцати тоннам морской воды. "Байя) где Дарвин" представляла собой теплоход, построенный из металла. "Бигль" представлял собой парусный шлюп, сделанный из дерева и вооружен десятью пушками - на случай нападения пиратов или дикарей.
Двое старых круизных судов, которым "Байя) где Дарвин" должна была составить конкуренцию, сошли со сцены еще до начала борьбы. Оба они были заранее, на много месяцев вперед, завалены многочисленными заказами, но затем, в связи с финансовым кризисом, потеряли клиентов и теперь скромно стояли на якоре далеко от города и вообще от каких-либо поселений и дорог, в заболоченной прибрежной заводе, их владельцы сняли с судов электронное оборудование и другие ценности, предвидя приближение длительного периода смуты и беззакония.
Ведь, в конце концов, Эквадор, как и Галапагосские острова, представлял собой застывшую лаву и пепел, поэтому сам не прокормил бы своих девять миллионов жителей. Он стал банкротом и не мог и дальше покупать продукты в других странах с плодородными почвами. Гуаякільський морской порт вращался на пустошь, а люди начали бояться голодной смерти.
Бизнес - это всегда бизнес.
Соседние страны Перу и Колумбия также обанкротились. Единственным судном, кроме "Баійї где Дарвин", которое стояло теперь в гуаякільському порта, был колумбийский контейнеровоз "Сан-Матео" - он застрял здесь из-за нехватки средств на провиант и топливо. Поіржавілий корпус этого судна маячил в конце мола уже очень давно, и его якорная цепь зарос огромной растительной массой, напоминающей плот.
Если бы такой плот соединяющий материк с по галапагосским островам, то к ним могло бы добраться даже небольшое слоненок.
Так же обанкротились и Мексика, Чили, Бразилия, Аргентіна, а также Индонезия, Филиппины, Пакистан, Индия, Таиланд, Италия, Ирландия, Бельгия, Турция. Целые народы неожиданно оказались в таком же положении, как и "Сан-Матео", могут купить даже самого элементарного ни за бумажные деньги, ни за металлические, ни за письменные обязательства уплатить долги впоследствии. Люди, которые владели чем-то жизненно необходимым,- как иностранцы, так и сограждане,- отказывались обменивать свой товар на деньги. Они вдруг начали говорить другим людям, которые не имели за душой ничего, кроме бумажных символов богатства: "Проснитесь, болваны! Откуда это вы взяли, что бумага имеет такую цену?!"
На планете, как и до тех пор, было достаточно и продовольствия, топлива и всего прочего для всех людей, хотя их было очень много, но над несколькими миллионами уже нависла угроза голодной смерти. Самые крепкие из людей могли бы продержаться без еды лишь около сорока дней, после чего все равно наступила бы смерть.
И этот вселенский мор был таким же порождением слишком большого мозга, как и Девятая симфония Бетховена.
Все произошло в человеческих головах. Просто люди изменили свои суждения о бумажное богатство, хотя с практической точки зрения это с таким же успехом могло быть следствием и изменения орбиты Земли после ее столкновения с астероидом размером с Люксембург.

6
Этот финансовый кризис, ныне отнюдь не возможна, была просто последней в целой череде убийственных катастроф двадцатого столетия, которые рождались только в человеческом мозге. Судя по тому насилия, что его люди поступали как другим, так и самим себе и всему живому, наблюдатель-инопланетянин вполне мог бы сделать вывод: человеческая среда дало трещину, а сами люди обезумели от мысли, что вот-вот погибнут.
Но миллион лет назад планета была такая же богатая на воду и еду, как и теперь, и в этом отношении уникальна во всей Галактике. Изменилось лишь суждения людей об их среду.
Правда, и тогда все больше и больше людей предрекали, что их мозг - безответственный, насквозь пропитан ложью, отвратительно опасен - ни к чему путному не приведет.
Например, в том микромире, который представлял собой отель "Эльдорадо", вышеупомянутая Мэри Хепберн, вдова, которая питалась только в своем номере, исподтишка проклинала собственный мозг за тот совет, который он дал ей, а именно: совершить самоубийство.
"Ты - мой враг! - шептала женщина. - Зачем же мне носить в себе такого ужасного убийцу?" Когда-то она преподавала четверть века биологию в бесплатной средней школе в городе Іліумі, штат Нью-Йорк,- сейчас того города уже нет,- и хорошо знала захватывающую историю об эволюции животного - на то время уже исчезнувшей под названием ирландский лось. "Если бы я могла выбирать между таким дырявым мозгом, как ты, и рогами ирландского лося,- жаловалась она своей центральной нервной системе,- то предпочла бы лосиным рогам!" У тех животных рога были величиной как люстра в танцевальном зале. Это был, повествовала она ученикам, замечательный пример того, какой терпеливой бывает природа к явно нелепых ошибок эволюции. Ирландский лось просуществовал целых два с половиной миллиона лет, и это несмотря на то, что рога он имел слишком громоздкие, чтобы пользоваться ими для самозащиты, и они препятствовали ему искать пищу в зарослях.
Мэри также учила школьников, что человеческий мозг - это самый удивительный инструмент выживания, который когда-либо создавала эволюция. И вот теперь здесь, в Гуаякиле, ее собственный большой мозг требовал от нее подойти к шкафу, вынуть красное платье из полиэтиленового чехла, что висит там, обернуть этим чехлом голову и лишить клетки доступа кислорода.
Перед тем ее великолепный мозг доверил какому-нибудь воришке в аэропорту чемоданчик со всем ее туалетным причиндалами и нужным в отеле одеждой. Это была ее ручная кладь в самолете из Кито до Гуаякиля. Хорошо, что хоть сохранилась вторая чемодан, которую Мэри сдала в багаж. И вечернее платье в шкафу, которую она взяла для вечеринок на борту "Баійї где Дарвин", лежала как раз в этом чемодане. В ней же был гидрокостюм с трубкой и маской для подводного плавания, два купальники, пара туристских ботинок с шершавой подошвой, а также запасной комплект боевого обмундирования солдата морской пехоты США для вылазок на берег. Именно в этот комплект она и была одета теперь. Что же касается костюма со штанами, в котором женщина летела из Кито, то большой мозг убедил ее отдать его в гостиничную прачечную: Мэри таки поверила администратору с печальными глазами, когда тот пообещал, что на второй день к завтраку она наверняка получит костюм в лучшем виде. И, несмотря на смущение администратора, оказалось, что костюм, к большому сожалению, также исчез.
Но худшим из того, что натворил мозг, кроме советы совершить самоубийство, было его упорное стремление выпроводить ее до Гуаякиля, несмотря на все сообщения о общепланетную финансовый кризис, вопреки поэтому почти очевидном прогнозные, что "Круиз возраста к истокам природы", билеты на который были распроданы только месяц назад, отменят из-за отсутствия пассажиров.
ее гигантский мыслительный аппарат иногда действовал довольно примитивно. Так, он не позволял ей спускаться вниз в одежде пехотинца на том основании, что другим постояльцам, хотя отель был почти пустой, ее вид, мол, покажется смешным. "Они за спиной глузуватимуть с тебя,- шептал ей мозг. - Они гадатимуть, что ты какая-то жалкая дура! Твоя жизнь и так пошло наперекосяк. Ты потеряла мужа, потеряла учительскую ниву, не имеешь детей или кого-то такого, ради кого стоит жить, следовательно, самое лучшее - уйти от всего этого бедствия с помощью чехла на одежду. Что может быть легче? Что может быть безболезненнее? Что может быть разумнее?"
Надо отдать ее мозговые должное: это была вовсе не его вина, что 1986 год оказался таким ужасным. Сначала он был очень многообещающим: Рой, ее муж, без малейших признаков болезни работал сборщиком аппаратуры в фирме "Джеффко" - главном предприятии Іліума; в честь Мэри устроили банкет и по случаю двадцатипятилетнего юбилея ее педагогической деятельности ей вручили почетный знак, а ученики назвали ее учителем года - двенадцатый раз подряд.
Тогда, в начале 1986-го, она сказала: "Рой, мы много за что должны благодарить судьбу: она такая благосклонна к нам в сравнении с большинством людей. Я готова плакать от счастья".
А он обнял ее и ответил: "Ну что же, поплачь". Ему исполнилось пятьдесят девять лет и ей - пятьдесят один, и они были заядлые туристы, любили ходить пешком и на лыжах в поход сходить на горы, грести на каноэ, бегать, ездить на велосипеде, плавать, поэтому оба имели худощавые спортивные фигуры. Они не пили и не курили, ели преимущественно сыра овощи и фрукты, время от времени добавляя к своему меню немного рыбы.
Они умело тратили деньги, предоставляя сбережениям, в финансовом смысле этого слова, такую же здоровую пищу и зарядку, как 1 себе.
Рассказ Мэри о мудрое обращения с семейным бюджетом - а этим они с Роем могли, бесспорно, гордиться - порадовала бы Джеймса Уэйта.
Так вот, Уэйт, этот мастер обкрадывать вдов, сидя в баре "Эльдорадо", как раз и размышлял о Мэри Хепберн, хотя ни разу ее и не видел и не знал наверняка, достаточно ли большой у нее банковский счет. Просто он увидел ее имя в гостиничной регистрационной книге и поинтересовался ней у молодого администратора.
Уейтові понравилась та скупая информация, которую посчастливилось получить от администратора. Эта скромная, одинокой школьная учительница, которая скрывалась в своем номере, была младше всех до тех пор разоренных им жен, и казалась ему естественной, легкой добычей. Он пополює за ней на досуге во время Круиза возраста к истокам природы".
Если можно, здесь я сделаю небольшую личную вставку. Когда я был еще жив, то нередко получал от своего большого мозга советы, которые, с точки зрения выживания-и не только моего, но и всей человеческой расы - можно было бы назвать, мягко говоря, сомнительными. Вот пример: он, мозг, заставил меня вступить в ряды американской морской пехоты и отправиться воевать во Вьетнам.
Покорнейше благодарю, большой мозга!

7
Национальные валюты всех шестерых постояльцев "Эльдорадо" - трех американских граждан, одного якобы канадца и двух японцев - были повсюду на планете все еще в цене. А впрочем, стоимость этих денег была мнимая. Стремление обладать американскими долларами или японскими иенами было таким же плодом воображения человеческого мозга, как и его взгляды на природу Вселенной.
И когда бы Уэйт, который даже не догадывался о финансовом кризисе в мире, дошел, делая из себя канадца, до такого уровня, что привез бы к Эквадора канадские доллары, то его совсем не ждал бы такой искренний прием. Хотя Канада и не обанкротилась, у людей повсюду, в том числе и в самой Канаде, складывалось впечатление, что за канадские доллары уже ничего путного не купишь.
Такого же снижения мнимой стоимости денежных знаков подвергались британский фунт стерлингов, французский и швейцарский франки, западногерманская марка. Что же до эквадорского сукре, названного так в честь национального героя Антонио Хосе де Сукре (1795-1830), то он стал уже дешевле банановую шелуху.
Наверху, в своем номере, Мэри Хепберн размышляла о том, не через какую-то опухоль в мозгу она каждый раз получает от него такие плохие советы. Это предположение было для нее вполне естественно: ведь именно от опухоли мозга три месяца назад погиб ее муж Рой. А впрочем, сама опухоль - это еще не все. Сначала надо было лишить его памяти и здравого смысла.
Пришлось ей задуматься и над тем, когда именно его опухоль начала действовать и не она заставила его заказать для них места на "Круиз возраста к истокам природы" одного из дней того багатообіцяльного января этого, наконец, ужасного года.
Вот как Мэри узнала, что он записал их на круиз. Как-то после полудня она вернулась с работы домой, гадая, что Рой еще у себя в фирме - ведь он выходил из дома на час позже. И Рой был уже дома: оказалось, что он ушел с работы еще в полдень. Это был человек, который обожала свои железки и за двадцать девять лет службы в "Джеффко" ни разу не отлучалась с работы больше, чем на час,ни через болезнь, ибо он никогда не болел, ни по другой причине.
Она спросила, он не болен, но Рой сказал, что никогда в жизни не чувствовал себя лучше. Он гордился собой, как показалось Мэри, гордится собой подросток, которому в конце концов надоело, что его никогда считают цацей. В общем Рой был человек весьма немногословна, но и те немногие слова, что их нин говорил, всегда были взвешенны и никогда не были глупы или незрелые. Однако то, что он сказал на этот раз, да еще и с блазенським выражением на лице, будто она была его праведная матушка, уже не лезло ни в тын, ни в ворота: "Я сачконув".
Вероятно, то за него говорила опухоль, подумала теперь Мэри в Гуаякиле. И худшего дня для беззаботного прогула опухоль тоже не могла бы выбрать: всю ночь бушевала метель, а потом весь день шел мокрый снег. Однако Рой, оказывается, прошел всю Клинтон-стрит, главную улицу Іліума, не минуя ни одной лавочки, и всем рассказывал, что он "сачконув".
Мэри попыталась обратить его слова в шутку - мол, давно пора ему расслабиться, немного поразвлечься,- хоть они и так вволю развлекались на уикендам, во время отпусков, да и на работе не скучали. Но над этой неожиданной выходкой Роя словно витали какие-то смертоносные испарения. И сам Рой, когда они раньше, чем обычно, сели ужинать, чувствовал себя неловко. Что ж, того, что произошло, не вернуть. Он заверил, что такое больше не повторится, и они оба могли бы забыть про этот случай и только иногда, вспоминая, посмеяться.
И впоследствии, когда они, перед тем, как лечь спать, любовались последними красными вуглинами в собственноручно составленному Роем камине из необработанного камня, он проговорил:
- Это еще не все.
- Что не все? - не поняла Мэри.
- Я имею в виду сегодняшний день. Я еще наведался к туристского бюро. В Іліумі был только один такой заведение, и он отнюдь не процветал.
- И что?
- Я кое-что для нас заказал,- ответил Рой задумчиво, будто вспоминая сон. - За все заплачено. Они обо всем позаботятся. Дело сделано. В ноябре мы с тобой полетим к Эквадора и отправимся там в "Круиз возраста к истокам природы".
Рой и Мэри Хепберни первые откликнулись на разрекламированный первый рейс судна "Байя) где Дарвин", которое тогда находилось еще в Мальме, в Швеции, являя собой лишь костяк и кучу чертежей. Агент туристического бюро в Іліумі именно получил рекламный листок этого круиза и приклеивал его скотчем к стене. Той минуты туда забрел Рой Хепберн.
Если можно, небольшое личное замечание: сам я уже около года работал сварщиком в Мальме, но тогда "Байя) где Дарвин" еще не настолько материализовалась, чтобы нуждаться в моих услуг. С наступлением весны мне суждено было просто-таки потерять голову из-за ту стальную красавицу. А кто же, спрашивается, не терял головы с наступлением весны?!
Но продолжим рассказ.
Так вот, на рекламном листке в Іліумі был изображен какой-то весьма странный птица; он стоял на самом краю вулканического острова и наблюдал белоснежный теплоход, что спінював прибрежные воды. Птица был черный, величиной с крупную утку, однако имел длинную и гибкую, как змея, шею. Самое удивительное было то, что он казался совсем безкрилим, и это, впрочем, почти соответствовало действительности. Этот птичий вид для Галапагосских островов был эндемический, то есть существовал только там и больше нигде на планете. Крылья у птицы были совсем крошечные, к тому же складывались так, что сливались с туловищем, не мешая птице нырять вглубь и плыть так же прытко, как это делает рыба. Такой способ рыбалки был самый эффективный - не то, что в большинстве рибоїдних птиц, которым приходилось выжидать, пока рыба появится на поверхности, а уже тогда бросаться на нее с разинутым клювом. Люди называли этого весьма удачливого птицы "баклан нелетючий". Он мог шугнути вслед за рыбой куда угодно. Ему не надо было выжидать, пока рыба совершит роковую ошибку.
На каком-то далеком витке эволюции предки этой птицы, небось, усомнились в ценности своих крыльев - точь-в-точь как вот человеческие существа 1986 года начали серьезно задумываться над полезностью большого мозга.
Если Дарвин со своим законом о естественный отбор был прав, то бакланы с маленькими крыльями, отталкиваясь от берега, как гребцы в лодке, имели больше шансов поймать рыбу, чем самые крепкие из их летучих родственников. И они спаривались с такими, как сами, и те их потомки, имели еще меньше крылья, выявлялись еще лучшими рыбаками, и так далее.
Теперь с людьми произошел такой же процесс, только, разумеется, не по крыльев - они никогда не имели,- а насчет рук и мозга. И сейчас люди уже не должны выжидать, пока рыба клюнет на наживку, забьется в сеть или еще куда. Теперь, если кому-то захочется рыбы, он просто ныряет в глубокое синее море и догоняет ее, как и акула.
Сейчас это очень просто.

8
И даже тогда, в январе, было множество причин, по которым Рой Хепберн не должен был записываться на тот круиз. Конечно, тогда еще не было очевидно, что нагрянет всемирный экономический кризис и накануне ожидаемого ухода круизного судна населения Эквадора начнет вымирать от голода. Но Рой должен же позаботиться о Мэри, о ее работе. Тогда она еще не знала, что его скоро освободят, преждевременно спровадят на пенсию, и поэтому не могла себе представить, как это она, при здравом уме возьмет на три недели отпуск в конце ноября - начале декабря, в самом разгаре учебного года.
Кроме того, Галапагоський архипелаг, хоть Мэри никогда там и не была, давно уже сидел у него в печенках. О эти острова была уйма кинофильмов, слайдов, книг и статей, Мэри часто пользовалась ими на уроках и даже представить себе не мог, что встретит там что-то неожиданное. Как же мало она знала!
За время своей совместной жизни они с Роем вообще ни разу не покидали пределов Соединенных Штатов. Если бы им пришло в голову оторвать пятки от родной почвы и осуществить по-настоящему волшебное путешествие, рассуждала она, то гораздо лучше было бы отправиться в Африку, где живая природа куда захопливіша, а условия выживания куда опаснее. Когда уже все сказано-пересказано, живность Галапагосских островов представлялась ей довольно безликим стадом сравнению с носорогами, гиппопотамами, львами, слонами, жирафами и т.д.
Услышав о предстоящем путешествии, Мэри даже призналась близкой приятельнице: "Знаешь, меня вдруг охватило такое чувство, будто я, пока жива, не желаю видеть этих олушів - морских птиц с голубыми лапами-веслами!"
Мало она знала!
Разговаривая, однако, с Роем, Мэри притлумлювала свои опасения относительно этой поездки - она страдала, что он воспримет их как упрек по поводу его мозгового расстройства. И в марте Рой был уже безработный, а Мэри знала, что доработает лишь до июня. Так что время для путешествия оказался приемлем. А сам круиз во все хворобливішій Роєвій воображении приобретал невероятной значимости - как "единственная светлая событие, что ждет нас впереди".
А на работе у них происходило вот что. фирма "Джеффко" уволила почти всех своих сотрудников - как рабочих, так и служащих - в связи с намечающейся модернизацией производства. Модернизацию проводила в Іліумі японская компания "Мацумото". Она же, кстати, автоматизировала и "Баійю где Дарвин". Это была та самая компания, где работал Дзендзі Хірогуті, молодой компьютерный гений, который тогда же, когда и Мэри, остановится вместе с женой в отеле "Эльдорадо".
Когда корпорация "Мацумото" закончит устанавливать свои работы и компьютеры для работы в Іліумі понадобятся лишь двенадцать человек. Вот почему люди, еще достаточно молоды, чтобы иметь детей или хотя бы честолюбивые планы на будущее, косяками двинутся из города я прочь. Это было так, скажет Мэри Хепберн, когда ей исполнится восемьдесят один год за две недели до того, как ее съест большая белая акула, "словно городом прошел гигантский циклоп".
Вдруг в городе почти не останется детей школьного возраста, как и налогоплательщиков, за что оно станет банкротом.
Поэтому свой последний выпус Іліумська средняя школа сделает в июне.
В апреле Ро поставили диагноз: опухоль неоперабельна мозга. И теперь он жил только мечтами о "Круиз возраста к истокам природы".
- Я к нему дотяну, Мэри. Ведь ноябрь не за горами, разве нет?
- Нет,- возразила она.
- Я дотяну,-упрямо повторил он.
- Нет, впереди у тебя еще долгие годы.
- Лишь бы мне вдіїлося побывать в круизе,- сказал Рой. - И увидеть пингвинов на экваторе. Этого мне будет достаточно.
Хотя Рой ошибался во многом и все больше, по пингвинов на Галапагосских островах он был прав. Это были худющие существа, которые скрывали свою кожу и кости под ливреях метрдотеля, им приходилось быть такими. Когда бы они заплыли жиром, как их родственники на антарктических льдах по півземлі отсюда, то засмажилися бы на смерть, выходя на лавовый берег, чтобы положить яйца и присмотреть за потомством.
Как и предки нелетучих бакланов, их предки тоже забросили прелести воздухоплавания и отдали предпочтение способности ловить рыбу.
Относительно загадочного энтузиазма, с которым человек миллион лет назад пыталась механизировать как можно больше направлений своей деятельности: разве это не было еще одно свидетельство того, что человеческий мозг ни к чему не способен?

9
Пока Рой Хепберн умирал - и весь іліум, как на то пошло, тоже,- одно слово, пока и этот человек, и город шли к своей гибели через новообразования, вражеские здоровью и счастью человечества, большой мозг Роя внушил ему, что в 1946 году он служил матросом во время испытаний американской атомной бомбы на атолле Бикини, тоже расположенном на экваторе. Рой решил последовать своему правительству иск на миллионы долларов. Дело в том, что радиационное облучение, которое он там достал, сначала, по его утверждению, не дало им с Мэри возможности иметь детей, а затем привело к раку мозга.
Рой действительно отслужил свой срок по контракту в военно-морском флоте, однако иска до Соединенных Штатов Америки из этого не вышло бы, потому что родился он в 1932 году, и юристы легко это доказали бы. Иначе говоря, на время своего "облучения" он имел лишь четырнадцать лет.
Такая ерунда не мешала ему воспроизводить живые воспоминания о ужасные поступки, до которых Роя якобы побудил правительство. Те поступки касались так называемых низших животных. По его словам, он работал, по сути, сам-один: сначала забивал на всем атолле колья, а потом привязывал к ним различных представителей животного мира. "Я думаю, они выбрали меня потому,- говорил он,- что животные мне всегда доверяли".
И это была сущая правда: Роеви доверяли все животные. Хотя после средней школы Рой не получил более никакого образования, если не считать училища при фирме "Джеффко", тогда как Мэри получила в Индейском университете диплом магистра зоологии, он относился к живым существам много лучше, чем Мэри. Он, к примеру, умел общаться с птицами на их собственных языках, чего Мэри была лишена из-за полную музыкальную глухоту - ней отмечались ее предки с обеих сторон. Не было таких собак, коз или коров, в том числе и сторожевых псов в "Джеффко", свиноматки с поросятами, хоть бы строптивые они были, чтобы Рой за пять минут, а то и быстрее с ними не подружился.
Поэтому вполне понятны были его слезы, когда он вспоминал, как привязывал животных до тех кольям. Конечно, на многих животных проводили такой жестокий эксперимент - на овцах, свиньях, коровах, лошадях, обезьянах, утках, курах, гусях,- но отнюдь не на всем зоопарке, что фигурировал в рассказах Роя. Как послушать его, то он привязывал к кольям и павлинов, и снежных барсов, и гориллы, и крокодилы, и альбатросов. В его большом мозга Бикини стал как бы зеркальным отражением Ноева ковчега: туда привезли всякой твари по паре, чтобы подвергнуть их атомной бомбардировке.
Самой нелепой деталью в его рассказе - а впрочем, самому ему она не казалась бессмысленной отнюдь - была такая: "Там был Дональд". Дональдом звали охотничьего пса с золотистой шерстью, что бродил в окрестностях Іліума, а теперь самое прибежал под окна их дома. Ему было всего четыре года.
- Все это было очень тяжело,- рассказывал Рой. - И труднее всего было привязать Дональда к одному из кольев. Я откладывал это сколько мог, до последнего дня. Дональда я привязал к колу после всех. Он дал мне это сделать, а тогда еще и лизнул руку и помахал хвостом. И я сказал ему - и не стыжусь, что со слезами в глазах: "Прощай, старик. Ты отправляешься в другой мир. И, наверное, в лучшую-ведь худшего мира, чем этот, уже не может быть".
Пока Рой начинал так выступать, Мэри еще учительствовала, ежедневно уверяя своих все нечисленніших учеников в том, что они должны благодарить Всевышнего за большой мозг. "Разве вы желали бы иметь вместо него жираф'ячу шею, маскировочный способности хамелеона, или толстую носорогову кожу, рога ирландского лося?" - спрашивала она у учащихся вновь и вновь.
Мэри и дальше несла те же древние ерунды.
Да, а потом шла домой, к Роя и его проявлений того, каким обманным может быть мозг. Его ни разу не клали в больницу, разве что на кратковременное обследования. И он был послушен. Ему уже нельзя было водить машину, и он это осознал и не возразил, когда Мэри спрятала ключи от его джипа-фургона. Даже сказал, что машину, вероятно, следует продать, потому что теперь во