Интернет библиотека для школьников
Украинская литература : Библиотека : Современная литература : Биографии : Критика : Энциклопедия : Народное творчество |
Обучение : Рефераты : Школьные сочинения : Произведения : Краткие пересказы : Контрольные вопросы : Крылатые выражения : Словарь |
Библиотека зарубежной литературы > Ч (фамилия) > Чапек Карел > Коллекция марок - электронная версия книги

Коллекция марок - Чапек Карел

Карел Чапек
Коллекция марок

Переводчик: Юрий Лисняк
Источник: Из книги: Чапек К. Война с саламандрами. Роман. Мать. Пьеса. Рассказы.- К.:Днепр, 1978




- Святая правда, - сказал старый пан Карас. - Каждый, подлубавшись в своем прошлом, нашел бы в нем достаточно материала на еще несколько жизней, совсем иным. Когда - то ли по ошибке, то ли из настоящего наклона - мы выбрали себе одно из тех жизней и уже доживаем его до конца; и хуже всего то, что другие, потенциальные жизни тоже не вполне мертвые. И порой бывает, что ты чувствуешь за них боль, как вот бывает, что болит давно отрезана нога.

Когда мне было лет десять, я начал коллекционировать марки. Папе это не нравилось, он считал, что такое увлечение будет мешать мне в обучении; но я имел товарища, Лойзіка Чепелку, и вместе с ним отдавался филателистической страсти. Тот Лойзік был сын катеринщика, такой себе вихрястий веснушчатый мальчишка, весь розкустраний, как воробей, и я любил его так, как умеют любить друзей только дети. Знаете, я уже старый человек, я имел жену и детей, но поверьте мне - нет у человека чувства, прекраснее дружбу. Жаль только, что человек способен к ней лишь в молодости; затем она понемногу черствеет и становится себелюбною. Такая дружба струится, словно чистый-чистый источник, из восторга и удивления, с полноты жизни, богатства и избытка чувств; их у тебя столько, что ты должен кого-то одарить ими. Мой отец был нотариус, уважаемым человек в городе, ужасно важный, суровый человек; а я проникся сердцем к Лойзіка, чей отец был пьян шарманщик, а мать - замученная работой прачка. И я того Лойзіка любил, обожал, потому что он был меткіший за меня, такой самостоятельный и упорный, словно крыса, имел на носу веснушки и умел бросать камни левой рукой... Я уже и не вспомню всего, за что я его любил, но знаю, что не любил так больше никого в жизни.

Поэтому я, начав собирать марки, сделал Лойзіка своим поверенным. Здесь кто-то сказал, что к собирательства имеют вкус только мужчины; это истинная правда, и я думаю, что это какой-то рудиментарный инстинкт с тех времен, когда каждый мужчина собирал головы своих врагов, добытое в бою оружие, медвежьи шкуры, оленьи рога и вообще все, что становилось его добычей. Однако коллекция марок удовлетворяет не только чувство собственности; это - безнастанна приключение. Тебя пробирает дрожь, когда прикасаешься к этим лоскутков дальнего края - скажем, Бутана, Мьянмы или мыса Доброй Надежды. Ты будто зав'язуєш с этими чужими краями личные, интимные взаимоотношения. Поэтому в коллекционировании марок есть какой-то привкус путешествия и мореплавания; вообще того мужского стремления звідати в приключениях весь мир. Так же, как некогда в крестовых походах.

Я уже сказал, что отцу мое коллекционерство не нравилось; родители всегда не любят, когда их сыновья делают нечто иное, чем они сами. Я, господа, тоже был со своими сыновьями такой. Отцовство - это вообще неоднородное чувства; есть в нем большая любовь, но и какое-то предубеждение, недоверие, неприязнь, что ли. Чем больше кто любит своих детей, тем больше в нем и того другого чувства. Поэтому я вынужден был прятаться со своей коллекцией на чердаке, чтобы папа меня с ней не заметил; у нас на чердаке была старая сундук, в котором когда-то держали муку, то мы в нее залезали, как мыши, и показывали друг другу марки: "Смотри, вот это Нидерланды, а это Египет, а это Швеция". И в том, что нам приходилось так прятаться со своими сокровищами, тоже было что-то греховно прекрасное. А добывания тех марок также была полна приключений: я ходил к знакомым и незнакомым людям и канючил, чтобы мне позволили повідліплювати марки из их старых писем. Где у кого находились где-то на чердаке или в секретере полные ящики старых бумаг; то были самые счастливые часы моей жизни, когда я, сидя судьбы, перебирал те пыльные кучи всякой писанины и искал на них марки, которой до сих пор не имел: потому что я, глупый, не собирал дубликатов. А когда попадалась мне старая Ломбардия или какой-то из немецких княжеств или свободных городов, то я чувствовал вплоть жгучую радость: ведь всякое безмерное счастье наносит сладкой боли. А Лойзік тем временем ждал меня на улице, и когда я наконец-то выходил, то сразу, на дверях, шептал ему:

- Лойзо, Лойзіку, нашел одну ганноверскую!

- Взял ее?

- Взял.

И мы изо всех сил бежали с той добычей домой, к своей сундуки.

В нашем городе были ткацкие фабрики, ткали всякую всячину: рядюгу, коленкор, ситец и т.д.; этот хлам там у нас производили для темнокожих народов всего земного шара. Так мне позволяли искать марок в конторских корзинах для мусора, и то было самое богатое из моих охотничьих угодий. Там можно было найти Сиам и Южную Африку, Китай, Либерию, Афганистан, Борнео, Бразилию, Новую Зеландию, Индию, Конго - не знаю, и для вас эти названия звучат так таинственно и заманчиво. Боже, какая это была радость, которая нестямна радость, когда я находил марку, скажем, с Малайского полуострова. Или из Кореи! Из Непала! Из Новой Гвинеи! Из Сьерра-Леоне! Из Мадагаскара! Нет, этот восторг может понять только охотник, или искатель сокровищ, или археолог, что делает раскопки. Искать и найти - это острейшее стремление и самое большое удовольствие, которое может дать нам жизнь. Каждому человеку надо бы чего-то искать: когда не марок, то правды, или цвета папоротника, или по крайней мере каменных стрел или погребальных урн.

Итак, это были лучшие лета моей жизни, когда я дружил с Лойзіком и собирал марки. А тогда я заболел скарлатиной, и Лойзіка до меня не пускали; он стоял у нас у дверей и свистел, чтобы я его услышал. А однажды меня не доглядели, что ли, и я сбежал с кровати и шаснув на чердак - посмотреть на свои марки. Я был так слаб, что с трудом поднял крышку сундука. Но там не было ничего: коробочка с марками исчезла.

Не могу и сказать, как мне стало горько и страшно. Кажется, я стоял там, словно окаменевший, и даже плакать не мог - так здушило мне горло. Сначала меня ужаснуло, что мои марки, моя самая большая радость, пропали; но еще ужаснее было то, что украл их наверное Лойзік, мой друг, пока я болел. Я испытывал и страх, и разочарование, и отчаяние, и сожаление, - это просто ужас, сколько всего способна пережить ребенок. Как я спустился с того чердака, не помню уже, но после этого я лежал с высокой температурой, а в минуты сознания отчаянно думал. Отцу и тете я ни о чем не сказал - матери тогда уже не было на свете; я знал, что они вообще меня не понимают, и они сделались какие-то чужды мне. С тех пор у меня уже не было по-настоящему искренней детской любви к ним. Лойзікова измена была для меня почти смертельным ударом: тогда меня постигло первое и самое большое разочарование в человеке. Злыдень, говорил я себе; Лойзік - злыдень, а потому и ворует. Так мне и надо, чтобы не дружил с нищетой. И мое сердце очерствело: с тех пор я начал по-разному относиться к людям, вышел из состояния социальной невиновности; но тогда я еще сам не знал, как глубоко это поразило меня и как много во мне перевернуло. Когда миновала моя горячка, прошел и горькое сожаление по утраченным марками. Меня только шпигнуло еще в сердце, когда я увидел, что и в Лойзіка уже есть новые товарищи; и когда он прибежал ко мне, немного растерян после такой долгой разлуки, я сказал ему сухо, не по-детски:

- Уходи, я с тобой не разговариваю.

Лойзік покраснел, помолчал немного и сказал:

- Ну, ладно.

С тех пор он отчаянно, по-пролетарски возненавидел меня.

И эта история повлияла на всю мою жизнь, на выбор жизненного пути, как сказали бы вы, господин Паулус. Мой мир был, так сказать, осквернен; я потерял доверие к людям, научился ненавидеть и презирать их. Я более никогда не имел ни одного друга; а повзрослев, взял себе за принцип, что я одинок, что никто мне не нужен и что я ничего никому не прощу. Со временем я стал замечать, что меня никто не любит, и объяснял это тем, что я сам гордую любовью и чихаю на всякую сентиментальность. Вот и получилась из меня надменная и честолюбива, эгоистичная, педантичная и церемонна человек. Я был зол и строг с подчиненными, женился без любви, детей воспитывал в послушания и страха и своей тщательностью и добросовестностью получил изрядное уважение. Такой была моя жизнь, вся моя жизнь; я не заботился ни о чем, кроме своего долга. Когда я отдохну в боге, то и в газетах напишут, какой это был заслуженный работник и которая безупречная человек. И если бы люди знали, сколько в таком жизни одиночества, недоверия и черствости!..

Три года назад умерла моя жена. Мне было ужасно грустно, хоть я не признавался ни себе, ни другим; и с того грусти я принялся перебирать всякие семейные достопримечательности, которые остались по отцу и матери: фотографии, письма, мои старые школьные тетради - мне аж горло здушило, когда я увидел, как старательно складывал и хранил их мой строгий папа. Видимо, он все-таки любил меня. На чердаке была полная шкаф этого добра; а на дне одного ящика я нашел шкатулку, запечатанную батьковими печатями. Открыв ее, я нашел в ней ту коллекцию марок, которую собирал пятьдесят лет назад.

Не хочу стоять перед вами: мне из глаз полились слезы, и я отнес ту шкатулку до своей комнаты, как сокровище. Потрясенный, я понял, как оно тогда было: когда я болел, кто-то нашел мою коллекцию, и отец ее конфисковал, чтобы я за нее не запускал учебу! Не следовало ему так делать, но и в том поступке оказалась его суровая забота и любовь; мне невольно стало жаль и его, и себя.

А потом появилась мысль: итак, Лойзік не украл моих марок! Боже, какой я был несправедлив к нему!.. Я вновь увидел перед собой того веснянкуватого розкустраного сорванца - бог знает, что вышло из него и он еще жив! Как же обидно и стыдно было мне, когда я думал обо всем этом! За несправедливое подозрение я потерял единственного друга; и, собственно, потерял детство. Через это я начал зазнаваться беднотой; вел себя надменно; через это более ни к кому не проникся сердцем. Через это я всю жизнь не мог смотреть на почтовую марку без нежелания и отвращения. За это я никогда не писал писем своей невесте и жене, прикрываясь тем, что, мол, стою выше сантименты; а жена страдала от этого. За это я был такой сухой и замкнутый. Через это, только за это я сделал такую карьеру и так образцово выполнял свои обязанности...

Перед моими глазами вновь встал всю мою жизнь, и оно сразу показалось мне пустым и бессмысленным. Ведь я мог прожить его совсем иначе, подумалось мне. Не случись этого... Ведь во мне было столько рвения, жажды приключений, любви, рыцарства, фантазии, доверия, всяких странных и буйных порывов - боже, я бы мог стать любым другим: путешественником, или актером, или военным! Ведь я мог любить людей, пировать с ними, понимать их - и еще невесть что! Мне казалось, будто во мне какая-то тает лед. Я перебирал марку за маркой; там были всякие: Ломбардия, Куба, Сиам, Никарагуа, Филиппины, все те края, в которых я тогда мечтал поехать и которых теперь уже не увижу. В каждой той марке была толика такого, что могло произойти и не произошло. Я просидел над ними целую ночь, оценивая свою жизнь. Я видел, что было какое-то чужое, искусственное, безликое жизни, а настоящая моя жизнь так и не стало действительностью...

Пан Карас махнул рукой:

- Когда подумаю, что только могло бы с меня выйти - и как я обидел того Лойзіка...

Патер Вовес, слушая ту рассказ, очень расстроился и расчувствовался; видимо, он вспомнил что-то из своей собственной жизни.

- Пан Карас, - произнес он взволнованно, - не думайте об этом. Что поделаешь - теперь уже ничего нельзя исправить, нельзя начать сначала...

- Да, нельзя... - вздохнул пан Карас и немного покраснел. - Но, вы знаете, я хоть... хоть ту коллекцию снова начал собирать.